Серия «90-ые»

Мы все их помним, ужасаемся и любим. Ужасало многое и по делу, такого макабра, как в «святые-свободно-словные» девяностые не пожелаешь и врагу. Или пожелаешь, тут кому как. Врагов, если честно, мне не жаль пожелать паре-тройке упырей и одной конченой суке заново прожить девяносто второй, даже не жаль, а совсем даже с удовольствием.

Любить их тоже есть за что. За самое главное – мы все были молоды. Очень молоды, глупы, самонадеянны и восторженны. Мир лежал у ног и каждая личность в меру испорченности с эгоизмом верила в свою победу над ним.

На танцполах гремели «Айн-цвай-полицай», «скибидибыды…» чего там Скэтмена и прочие Эйс-оф-бейсы с Якидами и ДиДжеями Бо-Бо. А вот Албана тогда почти и не вспоминали, Пугачева была королевой всего и вся, из русских фильмов котировали только «Особенности…», включая даже сраные «…русской бани», куда затесался Кузьмич в ушанке и простыне, пьющий пивко в предбаннике и типа травящий пошлые анекдоты в картинках, включающих расписанный под Хохлому деревянно-механический самотык.

Девяносто пятый, когда все уже привыкли к Чечне, бомжам, потихоньку появляющейся типа стабильности, наркоте в каждом подъезде, расширял подростковые ноздри запахами гормонов, мешающихся со сладкими дрянными духами девчонок. Звуковым сопровождением шли трущиеся уши ботфортов, вошедших в моду со второй космической скоростью одновременно с как-бы теплыми платьями пастельных тонов, прикрывающих нижние полушария и идущих в комплекте с теплыми… рейтузами.

Сумасшедшие химические завивки закончились даже у самых упертых и уже взрослых поклонниц «Миража», длинные волосы из моды выходить перестали, каре на ножке и стрижки под пацанов сохранялись только у каждой третьей.

На дискотеках все шло по накатанной, сумки бросались в центр, вокруг, кто как, красиво и не особо, выгибались красавицы, привлекая, само собой, юных отважных гамадрилов. Допереть собственным сознанием до простейшего факта что «модным телкам крутые пацаны» воспаленным от бушующей в крови похоти молодым организмам не получалось.

Какое-то время интеллект, либо его подобие, утопленный в принятых перед дискачом миллилитрах паленого «Белого медведя\орла\еще кого-то», боролся. Группками, по трое-четверо, созревающие самцы шлялись туда-сюда, высматривая привлекательных дев, обсуждали, решались и… точку ставила пара-тройка кое-как пронесенных мимо учителей\преподов\вахтеров\появляющихся охранников жестянок 0,3 с «Черной смертью» или еще какой «Авророй» или «Тройкой». Менты, по каким-то собственным причинам, дискачи игнорировали и появлялись, как правило, опознавать отбивные, лежавшие в сортире или курить, выжидая, когда бушующее стадо распадется на отдельные составляющие. Зачастую из-за них же, ждущих звонка, внутрь дискача легко проносилась ноль-семь «Золотого кольца» или даже самая настоящая, мать ее, бутылка «Довгань-водки». И вот тогда…

Отлепившись от стенок дискотек подрастающее мужское племя подкатывало к самым приглянувшимся ботфортам, изображало боксеров или что-то такое же рядом с блестящими глазами с губами, так и манящими к себе, изображало минут так десять-пятнадцать и, взбудораженное неожиданным приглашением, чуть ли не блея, шло следом за пальчиком, украшенным длинным и не наклеенным ногтем, сплошь в ярком турецком лаке.

- Опаньки, ну ни хера се, пацаны, видали, чего тут олени решили с нашими девчонками потереться, а… Ты кто такой? А ты Ермака, Панфила, Германа, сука, Елпидорфа знаешь? Чо? Слышь…

Широкие и спортивные тогда еще не сменились классическими голубыми джинсами, изредка мешаясь с черными «трубами», а кроссы или нубуковские ботинки не сдавали позиции остроносым туфлям с обязательными белыми носками. Так что… бить ими было удобно.

На! Еб! На!

Зубы. Антрекот вместо лица. Нос под глазом. По почкам, сука, на-а-а… Атас, менты!

У-у-у… Сколько пальцев? Скорую. Родителей как зовут? Телефон домашний?

Но как, сука, красиво блестели хреновы ботфорты…

Один мазёл ханки в девяностые измерялся не в рублях. Его стоимость вела счёт в жизнях и загубленных душах. Душа, как правило, самого нарка, а жизни, такое случалось, как его близких, так и совершенно незнакомых людей. Первые порой не выдерживали раньше срока виденного и узнанного о своих сыновьях\дочерях\внучатах. Вторые чаще всего не возвращались домой, превращаясь в подснежники, находимые по весне и погибшие за-ради бабла на ханку.

Ханка без ангидрита – деньги на ветер, когда тот выпаривали, несло прямо-таки уксусом. Варка шла пятьдесят на пятьдесят - когда на хате у старшаков, барыг или у себя, если родаки на работе, а когда, над газетами и в кружке, прямо в подъездах, где купили. Дверей с домофонами, да даже простенькими кодовыми замками, тогда особо не водилось. И парней в сером частенько не вызывали, беспонтово же, да-да.

Кислым на лестничных площадках воняло чуть реже табачного дыма. В сиги тогда пихали всё же табак и сизый дым, пластами плавающий в стареньких «хрущах», «сталинках» и остальном постсоветском жилом фонде, говорил знающим людям о многом.

Кисло-тяжёлая вонь суровых мужской «примы» или ещё живых «Фильтра» с «Родопи» были как пропуск внутрь комофорта и уюта. Это дядьки-работяги вышли перекурить после ужина или накатив в день шофёра. Пятница часто превращала в шоферов всех.

Пахучий аромат LM или Bond порой заставлял насторожиться, бело-красные пачки чаще всего жили в карманах нормальных пацанов. А где нормальные поцики, порой даже на кортах, там и молодецкие лихость, удаль, бланш под глазом, сотряс не простатит – за неделю пролетит, выбитые зубы, треснувшие рёбра и даже отбитые почки.

Зимой 1994-го в наш класс закинули Илью, переехавшего с «северов». Северами оказался самый обычный Самотлор, Илья по-вартовски тянул слова, сплёвывал, дымил и на предложение нашей старосты, Светочки, помочь ему с матикой и попробовать себя в баскете, Илья кивал ровно осёл перед морковкой.

Несомненно, наша староста с её карими очами, тугим девичьим третьим размером и длинно-сильными баскетбольными ногами могли сподвигнуть Илью на пару недель подвигов. Но тяга к чернушке оказалась сильнее, ханка победила и Илью спалила техничка, мывшая тубзик на третьем. Вызванные физрук и завуч под белы рученьки выволокли Илюшу наружу и явили светлым очам директриссы.

Илья пускал слюни, ловил сопли, чесался щёки с глазами и зависнул, сползая по стенке, куда его прислонили. Сам онтак и не поднялся, директрисса как-то лихо вызвала участкового и родителей, первым явился наш «шериф», за ним нагрянули дядька в пилоте и тетка в шубке, все охали, ахали и немного матерились. Нас разогнали, Илью выволокли и он пропал из нашей школы, жизни и вообще.

Где-то тогда мы вот так близко столкнулись с бедой, наползавшей на нас куда там бубонной чуме, гриппу-испанке, монголо-татарам и инопланетянам с планеты Нибиру. Где-то в то время в руки попала кассета «Парк Горького-2» и понеслось…

Если ты сподобился оказаться нефором в лихие-святые 90-ые, то свою сторону Силы выбирал сам, равно как последствия. Нам, людям, свойственно сбиваться в стаи со стадами по разным признакам. Кому по понятиям со стрижкой, кому по любимым хобби, а кому даже по обожаемым музыкантам. Другое дело – как воспринимать чужой лагерь и что желать от их сторонников.

До поры до времени, так уж вышло, частенько бывало не страшно столнуться в полутёмном подъезде что с нарками, всегда жаждущими бабла на следующую дозу и новый баян, что с чёткими пацанчиками, уже не косившими под туповатых «быков», но того не ставших более добрыми, мягкими, белыми и пушистыми.

Перед погружением в мир гитарных риффов, примочек и типа вокалистов, голосящих ровно как бабуин с кокушками, зажатыми в пасти леопарда, тусил с правильными пацанами. Не сказать, что судьба их задалась в стандартной плоскости назревающих нулевых. Треть оказалась на кладбище уже к середине следующей декады, не менее половины ушли на зону за грабёж с кражами, а оставшиеся выродились в обычных алкашей, кое-как соскочив с героина, потоком пошедшего в страну из Афгана одновременно с падением СССР.

Но именно все эти знакомства со старшаками, только-только пробующими первые дозы подарили спокойный десятый класс, когда заходя в подъезд, пусть и через раз, знал – кого вижу и что ждать. Летом 96-го лафа кончилась, причём одновременно с появлением в жизни блэк-металла.

«Aske» услышал только в конце 96-го. Городская библиотека освобождала фонды и нам с Диманом перепало несколько выпусков журнала Rockkor, наравне с «Я-молодой» в девяностые бывший единственным поставщиком информации у нас в глубинке. Мск полнилась Горбушкой и даже вполне себе Интернетом через телефонные линии, а у нас полугодовой выпуск белорусского «Legion» (RIP) становился событием.

В полутора моих выпусках, честно поделенных с Диманом, имелось интервью и краткое содержание жизни Кристиана, до поры-до времени зававшегося именно так, прежде, чем превратиться в Варга Викернесса. Оттуда же узнал про вокально-инструментальный ансамбль норвежских горлодёров, ставший любимым в жанре и остающийся им до сих пор. И это не Бурзум.

Про сам стиль «блэк» узнал на два года раньше, не подозревая о неверном толковании жанра в ближайшем будущем. Страну наполняли пиратские переводы и издания книг востребованных жанров. И городская библиотека моего крохотного Отрадного не была исключением, вместе с классикой «жёлтой» пиратской серии Северо-Запада подарив первые книги Дина Кунца.

Девяностые шли к экватору, когда в 94-ом мой отец залетел в СИЗО. Оттуда ему, обычному шоферюге, выбраться не удалось и половину следующего года прятался от неприятия его смерти у двоюродного брата. Оттуда пошли знакомства с нормальными, пусть и пока ещё, пацанами, там же и оказалась в руках «Полночь». Сын главного героя, весь из себя страдающий, совсем как я, подросток отдалялся от отца и слушал чёрный металл.

Металлюги на плакатах того выдуманного кренделя то обставлялись свечами на гробах, то держали в руках горстки трупных червей, выкрашиваясь под скелетов. В 15 такое впечатляет, а что первоисточником стали Venom, Celtic Frost и Hellhammer – откуда мне было знать. Первым блэкарем-злобарем, оказавшимся известным лично мне, стал Варг, чья раскрашенная моська пялилась с черно-белой фото на странице Роккора в 96-ом, шуйца с десницей удерживали колотушку с шипами и зашкаливающе несло пафосом.

Тем же летом правильные поцики свернули мне набок нос. Нормальные пацаны-старшаки вдруг перепугались вписываться и как-то незаметно моё увлечение лёгкой рок-музыкой, вроде терявшего популярность «Парка Горького», окончательно вылилось в нефорство во всей, возможной в провинции 90-ых, красе.

Как связаны между собой наркота, сигареты тех времён, Варг Викернес и сами девяностые?

Да никак, наверное, лишь вкусом времени.

Оно, то самое время, имело свой вкус.

И, лично мне, оно отдаёт «Петром 1».

И звучит «Det Som Engang Var».

И, немного, приблатненной гнусью в подъездах, воняющих сигами с кислым.

В 97-ом женщины страны разом, без оглядки на немодное прошлое, надели джинсы-клеш с заниженной талией. Не, ну в Мск и Питере, само собой, вовсю носили богохульные стринги и танга, а вот провинция держалась, покупая лишь православные... почти шорты.

Студенты 97-го добирались в Самару электричками, а чемпионом среди них была студенческая «абдулинская». Она перла со стороны Оренбуржья стальной двенадцативагонной гусеницей, раздутой от юных наглых организмов, жаждущих знаний и опыта. Понятно, что на самом деле все студенты жаждут другого, и электричка доказывала это всем своим существованием.

Те самые электрички девяностых, помните их? Большеглазые добродушные зеленые добряки из Риги, докатывающие свои последние сотни километров и уже ждущие участи металлолома.

Деревянные лакированные скамейки и крашеные рыжим выгнутые фанерные поджопники. Неработающие печки, пиво без маскировочных пакетов, полные дыма тамбуры, четкие и одновременно ленивые менты в блестящих дерматиновых куртках. Непременная задрипанная гитара где-то в углу, а план идет по кругу, круг идет по плану...

Студенты девяностых все же были чуть другими. Во многом, в частностях, мелочах и в общем.

Электричка постанывала и гудела не только от своей неумолимой советской дряхлости, фига. Девяностые и учеба в Городе неразрывно склеивались с сумками. Расставленными и распиханными на полках, встиснутыми под сиденья, летающих под ногами прытких безбилетников, удирающих от контролеров. Это сейчас родители благославляют своих чад на учебу съемными квартирами, билетами на автобусы, покупками бибик и совершенно бездуховными кусками пластика с электронным баблом. Тогда же...

Сумки «Монтана», «Спорт» и «USSR», а также туристические рюкзаки и просто пакеты с парнями/девками в джинсе и надписями «Deep Blue» наполнялись жратвой, бюстгальтерами, шерстяными носками, домашне-пожаренными семками и обязательной картошкой. Все вместе оно некисло так весило, оттягивало руки с плечами, порой странно попахивало, но было куда как более теплым и ламповым.

Стальные длинные добряки пропитывались какой-то непонятной сладкой помадой, пафосным пивом «Балтика» и простецким «Толстяком», модным турецким нубуком и скрипящими не кожаными куртками, глупыми надеждами и мечтами, простенькой и понятной юношеской любовью, едкими мужскими «Долларами» и тяжело-сладкими пацанскими «Кингами», казахстанским полу-травяным «Бондом» и свежеотпечатанным модным Стивеном и его как-бы ужасами. АСТ только-только ставили на поток золотую жилу мастера триллера и хоррора, книжки с аляповатыми и не по теме обложками читали, через одного, все попутчики.

Порой в тамбурах кого-то били ногами, но все же редко. Изредка, заставляя опускать глаза почти всех, неуклюже ковыляли двое пацанов в тельниках и с протезами. Первая Чечня уже закончилась, во вторую не верилось, но она уже воняла будущими кровью, порохом и сгоревшими жизнями. На парней старались не смотреть и подавали совершенно неохотно. Их же туда никто не посылал.

Да, именно так.

Причем же здесь заниженные джинсы и стринги? Тю, да все просто. Девяносто седьмой и абдулинская электричка смогли поразить не меньше, чем девяносто шестой и девы топлесс на пляжу. Так как именно здесь, повернувшись поглазеть на какую-то красотку, увидел перед собой те самые чертовы шнурки, вылезшие из-под этих вот низких джинсов. Богатая фантазия дорисовала все остальное.

Мир все же был тогда ярче. Или казался.