Архив паранормального. Дело №29
#Бабушка за дверью
После квартиры Валентины Михайловны я три ночи спал при включённом свете. Вернее, пытался спать. Обычно всё заканчивалось тем, что я лежал на боку и смотрел на собственную дверь, пока за окном не начинало светать. Зеркало в спальне я заклеил газетами, большое зеркало в прихожей накрыл курткой. На третий день куртка упала на пол, и от звука я подпрыгнул так, что ударился затылком о стену.
Объявление об изгнании нечисти я удалил ещё той ночью. Иногда мне казалось, что я поступил правильно и теперь могу просто забыть о случившемся. Потом открывал папку с фотографиями двадцать третьего вызова и снова видел худую фигуру в отражении. Я проверял исходники, сравнивал кадры, пытался найти способ объяснить появление чужого лица в пустом коридоре. Ничего не выходило.
На четвёртый вечер я лёг раньше обычного. Сосед смотрел телевизор, в кухне гудел холодильник, а во дворе спорили мужчины. Эти звуки успокаивали. Я оставил лампу включённой и закрыл глаза.
Потом открыл глаза уже в другой комнате. Я стоял возле спальни Валентины Михайловны. Под ногами скрипел знакомый паркет, а из кухни падал жёлтый свет. На тумбочке горела моя свеча, та самая, которую я оставил после обряда. Я не помнил, как приехал сюда, но первое, что сделал, это посмотрел на входную дверь. Она была закрыта.
В глубине коридора что-то тяжело наступило на половицу. Мне сразу стало ясно, кто там. Объяснить эту уверенность я бы не смог. Я просто почувствовал, как всё внутри сжалось, словно организм узнал опасность раньше меня. Из тёмного участка коридора донёсся ещё один шаг. За ним последовала долгая пауза, во время которой я слышал только собственное дыхание.
Я бросился к входной двери. Ключ дважды застрял в замке, а когда механизм наконец щёлкнул, дверь всё равно не открылась.
С той стороны за неё кто-то держался. Я тянул так сильно, что заболели пальцы. Щель у косяка то появлялась, то исчезала, словно кто-то снаружи наваливался на дверь. Я боялся закричать: шаги в коридоре приближались к середине квартиры. На кухне по-прежнему горел свет, но за поворотом коридора до меня доходило лишь жёлтое отражение на полу. Из спальни тянулся неровный прямоугольник света от свечи. Я упёрся ногой в стену и потянул дверь изо всех сил. Она не поддалась.
Следующий шаг раздался совсем близко. Я обернулся. В дальнем конце коридора за углом виднелась часть узкой головы. Почти всё лицо скрывала тень. Один глаз был открыт так широко, что в нём невозможно было прочесть никакого человеческого выражения. Он смотрел на меня с каким-то лихорадочным, невыносимым вниманием, будто существо ждало, когда я наконец замечу его.
Пламя свечи дрогнуло, и по стене возле моего плеча скользнула длинная тень. Я отступил от двери, задел плечом шкаф и почувствовал, как по пальцам скользнул край чьей-то холодной одежды. Человек, если это был человек, уже стоял рядом. Я не слышал последнего шага. Не было даже движения воздуха.
Из темноты возле самого уха донёсся медленный вдох.
Я проснулся с рукой, вытянутой к дверной ручке собственной спальни. Стоял босиком на холодном полу. Свет всё ещё горел. На часах было четыре семнадцать. Я долго смотрел на дверь и ждал, когда сердце перестанет биться так, словно меня только что догнали. Сон был понятен: весь день я смотрел на фотографию и думал о шагавшем в коридоре существе. Но в темноту за собственной дверью всё равно не выходил без фонарика.
Через неделю закончились деньги. Я заплатил за съёмную квартиру, внёс минимальный платёж по кредитке и обнаружил, что остатка хватит разве что на бензин и несколько дней еды. В первые дни меня даже посещала мысль устроиться курьером, но менять работу только потому, что один раз встретил то, чего не понимаю, казалось окончательным признанием поражения.
Я снова разместил объявление. Слова "изгнание нечисти" из него убрал. Написал проще: "Необычные звуки и явления. Проверка помещений, поиск причин, фото- и аудиофиксация". За следующую неделю успел съездить на пять вызовов. В одном доме шумела вентиляция, в другом сосед включал музыку через стену, в третьем кот открывал кухонный шкаф. Всё обошлось без приключений. Я даже начал понемногу привыкать к собственной работе.
В журнале следующий заказ получил номер двадцать девять. Женщина представилась Натальей. Сначала она долго объясняла, что у неё нормальная семья, ребёнок здоров и вообще она прекрасно понимает, насколько нелепо звучит причина звонка. Я попросил рассказать по порядку.
- Сын разговаривает с бабушкой, - сказала она. - С моей мамой. Она умерла в феврале.
- Сколько сыну лет?
- Семь. Его зовут Миша.
- Он говорит, что видит её?
- Да. По вечерам. Обычно стоит в детской возле двери и с кем-то разговаривает.
Я спросил, сколько это продолжается. Оказалось, почти две недели. Сначала Наталья решила, что мальчик просто скучает по бабушке. Потом он начал приносить из кухни её любимую кружку и ставить на пол у двери своей комнаты.
- Он сказал, что бабушке так удобнее пить, - объяснила Наталья. - А позавчера попросил меня не проходить по коридору, пока они беседуют.
- Почему?
Наталья помолчала.
- Потому что бабушка пока не научилась снова ходить при людях.
Это прозвучало странно, но после двадцать третьего вызова я перестал смеяться над формулировками клиентов. Мы договорились, что я приеду вечером, когда обычно начинаются разговоры. Квартира была на шестом этаже обычной девятиэтажки. Наталья встретила меня и сразу попросила говорить с ребёнком осторожнее.
- Только, пожалуйста, не рассказывайте ему, что бабушка не может приходить. Мы это уже проходили. Он потом всю ночь плачет.
Миша сидел на полу детской и собирал конструктор. Светловолосый мальчик в полосатой пижаме принял меня за электрика.
- Почти, - ответил я. - Проверяю, почему в квартирах происходят странные вещи.
- А у нас странного нет, - сказал Миша. - Просто бабушка ходит медленно.
На стене над столом висели обычные детские рисунки: машина с квадратными колёсами, корабль и разноцветный динозавр. Миша заметил, что я на них смотрю, порылся в папке возле конструктора и вытащил отдельный лист.
- Это мы с бабушкой, - сказал он.
На листе были изображены два человека. Маленький улыбающийся мальчик держал за руку длинную тёмную фигуру в платье. У фигуры оказались непропорционально длинные руки и криво нарисованное лицо: один глаз значительно ниже другого, а рот перечёркнут несколькими линиями. Я решил, что Миша просто не справился с пропорциями.
- Она такая высокая? - спросил я.
- Сейчас да, - ответил он. - Но она говорит, что скоро всё вспомнит и станет как раньше.
Я попросил разрешения сфотографировать рисунок. Миша положил лист на письменный стол и придержал его за угол, а я снял бумагу крупным планом, оставив в кадре только рисунок.
Наталья показала мне семейный альбом. На фотографиях её мать выглядела добродушной невысокой женщиной с седыми волосами, собранными в пучок. На нескольких снимках она держала Мишу на коленях. Звали её Лидия Андреевна. Последние годы она жила в соседнем районе и почти каждый день забирала внука из детского сада.
- Он очень к ней привязался, - сказала Наталья. - Когда мама умерла, всё спрашивал, почему нельзя поехать к ней. Я пыталась объяснить, но что объяснишь в семь лет?
Осмотр ничего не дал. Я сфотографировал комнату и коридор, проверил проводку и оставил диктофон записывать тишину. Миша показал бабушкину кружку: белую, с красными маками и трещинкой возле ручки.
- Она пьёт из неё? - спросил я.
- Нет. Ей теперь трудно брать вещи.
- Тогда зачем ты её приносишь?
Миша пожал плечами.
- Она говорит, ей нравится, когда я помню.
За ужином Миша рассказывал про школу и время от времени поглядывал в коридор.
- Она сегодня придёт? - спросила мать.
- Наверное.
- А мы сможем с ней поговорить?
Миша опустил голову.
- Она вас боится.
- Бабушка меня?
- Нет. Когда ты подходишь, ей опять приходится уходить.
Мне хотелось спросить, куда именно она уходит, но я решил подождать. Наталья уложила сына. Я поставил камеру в коридоре, направил объектив на детскую, диктофон оставил на полке напротив двери, а сам сел с Натальей на кухне. Около одиннадцати Миша позвал из комнаты:
- Мам, можно дверь не закрывать?
- Конечно.
- И ночник выключить?
- Нет, Миш. Оставь.
- Бабушка не любит свет. Говорит, ей больно, когда он горит.
Наталья посмотрела на меня, но я только пожал плечами. В прихожей горел свет, а дверь детской оставалась приоткрытой примерно на ладонь. Из щели вытекал жёлтый прямоугольник от ночника над кроватью. Миша не стал спорить с матерью. Почти полчаса было тихо. Наталья уже собиралась зайти проверить сына, но я попросил подождать. Тогда из детской донёсся тихий голос:
- Баб, ты сегодня поздно.
Я посмотрел на Наталью. Она выпрямилась на стуле и приложила палец к губам.
- Я ждал, - продолжил Миша. - Я тебе нарисовал.
После этого послышался короткий смешок, детский и совершенно беззаботный. Мальчик явно слушал ответ, которого мы не слышали.
- Нет, он ещё здесь. Это мамин знакомый.
Я взглянул на индикатор диктофона. Тот отмечал только голос ребёнка. Ни шёпота, ни другого звука на слух не было. Миша заговорил снова, теперь тише:
- Я помню, как мы блины пекли. Ты перевернула и один упал. Потом ещё на рукав попал.
Он засмеялся. Наталья смотрела в сторону коридора так напряжённо, что я видел, как у неё побелели пальцы на кружке. Она наклонилась ко мне.
- Это правда было. Мама однажды обожглась о сковородку. Мы тогда всей семьёй смеялись.
- Он мог помнить сам?
- Конечно. Он там был.
Миша вполне мог просто играть, вспоминая бабушку. Меня настораживало другое: он почти ничего не рассказывал о собственных делах, а отвечал на чьи-то невидимые вопросы.
- А ты помнишь, как меня называла? - спросил он.
Последовала тишина.
- Нет, не Мишутка. По-другому.
Снова пауза.
- Ну, маленьким когда я был. Барсучонок. Помнишь?
Мальчик довольно рассмеялся. Из кухни Наталья прикрыла ладонью рот. Я жестом попросил её остаться на месте, взял фотоаппарат и подошёл к детской. Дверь была приоткрыта примерно на ладонь и закрывала значительную часть комнаты. Через проём я видел кровать, угол шкафа и большое окно. В стекле тускло отражался ночник, а за ним темнели дома напротив. Миша лежал на боку, повернувшись лицом к окну, и смотрел в одну точку за стеклом, будто там, на высоте шестого этажа, кто-то находился.
- Она сегодня ближе, - тихо сказал он. - Вон там, за окном.
Я осмотрел комнату через щель. Створки окна были закрыты, шторы раздвинуты. За стеклом виднелись лишь огни соседнего дома; ни пожарной лестницы, ни выступа, на котором мог бы стоять человек, там не было. Я поднял фотоаппарат и сделал снимок со вспышкой. Миша вздрогнул, но продолжал смотреть в ту же сторону.
- Ты ей мешаешь!
- Прости. А где она сейчас?
- За стеклом. Она не любит, когда на неё смотрят. А на фотографиях её видно.
Я посмотрел на окно. В стекле отражались ночник и мебель, а за ним не было ничего, кроме ночного двора. Наталья подошла ко мне и обняла сына, который уже готов был расплакаться. Я вернулся на кухню и открыл только что сделанный кадр.
На первый взгляд это была обычная детская: кровать, ночник, окно. Но после увеличения я увидел снаружи тёмное пятно, слишком узкое и высокое для обычной тени. Оно напоминало сутулую пожилую женщину с непропорционально вытянутой и наклонённой набок головой. Фигура находилась по ту сторону стекла, дальше отражений ночника и кровати. Я невольно посмотрел на высоту окна: шестой этаж. Снаружи там была пустота. Ни выступа, ни лестницы. Если это действительно была женщина, она словно висела в воздухе лицом к комнате. Я несколько раз возвращался к общему виду снимка, чтобы убедиться, что не дорисовал её воображением.
Наталья вернулась спустя несколько минут. Я повернул к ней экран, но сначала она увидела только блик на оконном стекле. Тогда я увеличил участок за стеклом, где темнела сутулая фигура. Наталья долго молчала, глядя на изображение, а затем попросила убрать телефон.
- Он сказал, она попросила рассказать про дачу, - прошептала она. - Как мама однажды посадила его на плечи, чтобы достать яблоко. Этого не было.
- Уверены?
- Я в тот день была там. Мама после операции едва поднималась по лестнице. Она уже давно никого не могла носить на плечах.
- А с чего всё началось? - спросил я.
Наталья нахмурилась.
- Сначала он просто говорил, что слышит бабушку. Потом начал говорить, что видит её. Через несколько дней она стала просить напоминать, какие у неё были вещи, как она говорила, что любила есть. Миша решил, что она всё забыла после смерти.
- А вчера он спросил, как мама брала его за руку, - добавила Наталья. - Я показала. А он сказал, что у бабушки теперь пальцы длиннее, чем были.
Она произнесла это почти с усмешкой, но потом посмотрела на детскую дверь и больше не улыбалась.
- А вы сами слышали её голос?
- Один раз. Из коридора. Мне показалось, что мама кашлянула. Но я тогда была сонная.
Миша произнёс:
- Ты сегодня уже лучше похожа.
Мы переглянулись.
- Только руки пока не такие.
- Ты обещала, что сегодня сможешь меня обнять, - добавил он чуть слышно.
После этого наступила тишина. Я почувствовал, как медленно начинает холодеть кожа на предплечьях. Наталья встала первой.
- Всё. Я забираю его к себе.
Она прошла в коридор. Я последовал за ней, взяв фотоаппарат. Дверь детской стояла теперь чуть шире, чем раньше. Изнутри падал мягкий свет ночника. Наталья заглянула внутрь.
- Миш, пойдём ко мне. Уже поздно.
- Подожди. Она хочет попробовать ещё раз.
- Что попробовать?
Мальчик сел на кровати.
- Войти. Она говорит, у неё почти получается.
Наталья быстро подошла к сыну. Я остался у двери и посмотрел на стену напротив. Ничего необычного. Старая фотография школьного класса, крючок с курткой, детский рюкзак у шкафа. Из коридора донёсся тихий звук. Он был похож на то, как человек осторожно проводит ладонью по окрашенной стене. Я услышал его со стороны входной двери. Потом чуть ближе. Затем совсем рядом с собой. По стене ничего не двигалось.
- Наталья, - позвал я. - Давайте выйдем все вместе.
Она кивнула и взяла Мишу за руку. Мальчик упирался.
- Но бабушка же здесь.
Я сделал шаг в детскую, чтобы помочь. Дверное полотно за моей спиной чуть сдвинулось. Я обернулся и увидел, что оно медленно идёт к косяку. Сначала подумал о сквозняке, но ближайшее окно было закрыто. Я поймал дверь ладонью. Дерево было тёплым от квартиры. За дверью что-то осторожно коснулось ручки. Ручка опустилась на несколько миллиметров. В этот момент я впервые по-настоящему пожалел, что приехал.
- Миша, собирай игрушку и идём, - сказал я как можно спокойнее.
- Не надо, - ответил мальчик. - Она обидится.
- Мы можем поговорить завтра.
- Она завтра не сможет. Ей надо сегодня.
Снаружи кто-то шёпотом произнёс:
- Мишенька.
Это был женский голос, низкий, чуть охрипший. Он прозвучал совсем близко к дверной щели. На стене коридора не было видно ни тени, ни движения, однако я ясно слышал, откуда пришёл звук. Наталья судорожно вдохнула.
- Мама? - сказала она.
Я повернулся к ней. Всего одно слово. Этого хватило, чтобы лицо Натальи стало совершенно другим: она смотрела мимо меня с неожиданной надеждой, как человек, который только что узнал голос из очень далёкого прошлого. Миша дёрнул её за рукав.
- Видишь? Я же говорил.
- Стойте, - сказал я.
Наталья уже тянулась к двери, словно собиралась встретить живую мать. Я успел взять её за локоть. Она раздражённо высвободилась, и от этого простого движения мне стало особенно страшно: ещё минуту назад она просила увезти отсюда сына, а теперь хотела сама выйти в тёмный коридор. Из щели снова донеслось:
- Наташа.
Голос был тихим, ласковым, с лёгким придыханием на последнем слоге. Наталья закрыла глаза.
- Мама...
И тут Миша сказал:
- Ты ещё не готова. У тебя опять лицо не получилось.
Она вздрогнула, отступила от двери и посмотрела на сына.
- Что ты сказал?
- Ну, она же учится, - объяснил он, почти раздражённо. - Я ей рассказывал, а она пробует. Когда я вспоминаю что-нибудь новое, у неё лучше получается.
Снаружи что-то медленно заскребло по двери. Я поднял фотоаппарат и подошёл ближе. Между полотном и косяком оставалась тонкая чёрная щель; из этого положения не было видно даже стены коридора. Мне показалось, что внутри этой темноты кто-то осторожно меняет положение, пытаясь не попасть на свет. Сначала я заметил неподвижное пятно на уровне лица. Затем оно моргнуло.
Я успел нажать спуск.
После вспышки из коридора донёсся быстрый шорох, и в щели больше ничего не двигалось. После вспышки за дверью что-то зашуршало, и бледные пятна исчезли. Миша заплакал.
- Она не любит, когда её снимают. Особенно со вспышкой.
Я захлопнул дверь и прижал её спиной. Наталья подхватила Мишу на руки и отступила к кровати. Мальчик неожиданно потянулся к ночнику над изголовьем, до которого теперь доставал с маминых рук, и щёлкнул выключателем. В детской сразу стало темно. Только из коридора под дверь пробивалась узкая светлая полоска.
- Миша, зачем ты выключил? - спросила Наталья.
- Бабушка попросила. Она сказала, что из-за света не может войти.
- Включите обратно, - сказал я. - Сейчас же.
Наталья потянулась к ночнику, но за дверью с громким скрипом провели чем-то по дереву. Она отдёрнула руку и крепче прижала сына. Скрип начался у самой верхней перекладины и медленно спустился по дереву до уровня моего плеча. Я чувствовал, как дрожит дерево под ладонями.
- Это бабушка? - шепнула Наталья.
Я хотел ответить, но за дверью её собственным голосом сказали:
- Миша, подойди ко мне.
Мальчик всхлипнул и спрятал лицо у матери на шее.
- Мам, я ей не рассказывал, как ты говоришь.
Слова прозвучали так тихо, что мне пришлось переспросить. Миша повторил их, и я почувствовал, как кожа на спине покрывается мурашками. Всё это время он учил невидимую гостью быть Лидией Андреевной. Теперь ей хватало нескольких минут рядом с нами, чтобы перенять ещё один голос.
На дверь навалилась тяжесть. Полотно стало медленно подаваться в комнату, и мне пришлось упереться ногами в пол. Щель возле верхнего края расширилась; у лёгкой межкомнатной двери разболталось крепление верхней петли. Я навалился сильнее. На секунду давление исчезло, и я едва не упал, когда оно вернулось.
- Позвоните мужу. Или соседям, - сказал я Наталье. - Только сейчас.
Она одной рукой держала сына, другой пыталась разблокировать телефон. Экран освещал её лицо снизу. Я увидел, что она смотрит на меня с тем же беспомощным ужасом, который недавно видел в глазах Валентины Михайловны. У меня не было ни плана, ни подходящего обряда. Я просто держал дверь. Снаружи послышался Мишин смех. Он повторился дважды, с той же короткой паузой, с какой мальчик смеялся за ужином. Только настоящий Миша плакал у матери на плече и судорожно хватал воздух ртом.
- Мама, открой, - попросили из коридора его голосом.
Наталья прижала сына крепче.
- Мам, это не я, - прошептал он.
- Знаю, маленький.
Ручка под моей ладонью опустилась. Я перехватил её, но за дверью резко дёрнули в другую сторону. Верхний край полотна отстал от косяка, образовав щель шириной в несколько пальцев. В эту щель сверху осторожно опустилось что-то бледное. Сначала я увидел два продолговатых сустава, потом ещё один. Они сгибались неправильно, как если бы у человека между привычными костяшками появились дополнительные. Пальцы нащупывали воздух над моей головой. Их кончики были тонкими, заострёнными, с чем-то тёмным вместо ногтей.
Я сжал дверь плечом. Кончики исчезли, но тут же появились ниже. Длинная кисть без видимого запястья просунулась в щель и сделала медленное хватательное движение, будто искала, за что уцепиться.
- Не подходите! - крикнул я.
Наталья отступила ещё на шаг. Телефон выскользнул у неё из руки, ударился о паркет и скользнул к двери. Мальчик машинально потянулся вниз, а Наталья нагнулась, чтобы удержать сына. В эту секунду дверь рванулась в коридор так сильно, что я потерял равновесие. Полотно приоткрылось всего на ладонь, но из темноты между ним и косяком выметнулась длинная бледная рука. Она прошла мимо моего лица с неприятным сухим шорохом и вцепилась Наталье в предплечье, которым она прикрывала сына.
Наталья закричала. Я успел увидеть только четыре тёмных кончика, глубоко вдавившихся в кожу, и её руку, которую потянуло обратно к дверной щели. Она инстинктивно прижала Мишу к себе и упёрлась ногами в пол. Я схватил её за запястье, потянул на себя и одновременно толкнул дверь плечом. Чужая кисть сорвалась с руки Натальи. По её предплечью сразу проступили четыре длинные красные полосы. Самая нижняя раскрылась и начала кровоточить.
Тогда существо завопило. Звук начался с привычного хрипловатого голоса старой женщины, словно она пыталась сказать что-то с полным ртом воды. В следующую секунду голос вытянулся в такой высокий, рвущий слух визг, что я невольно присел и прижал плечо к уху. Под ним слышался другой, низкий звук, похожий на протяжный скрежет огромного металлического листа. Оба голоса шли одновременно, без единой паузы на вдох. Вибрация передавалась через дверь и пол; в шкафу зазвенели стеклянные дверцы.
Миша завизжал ему в ответ. Наталья закрыла сыну уши окровавленной рукой и прижалась спиной к стене. Я с трудом удерживал дверь. Хотелось бросить всё, закрыть собственные уши и спрятаться под кровать, но стоило мне ослабить нажим, как верхний край снова отходил от косяка. Визг оборвался так резко, что первые несколько секунд я слышал только звон в голове. За дверью совершенно будничным голосом Лидии Андреевны произнесли:
- Наташенька, не бойся. Дай мне руку.
Я смотрел на четыре кровавые борозды на предплечье Натальи и не мог заставить себя поверить, что эти слова произнёс тот же голос, которым она только что звала мать. Снаружи снова опустили ручку, на этот раз мягко, почти вежливо.
- Мне холодно, - сказала "бабушка".
Затем голос стал Мишиным:
- Пусти меня.
Я нащупал внутреннюю защёлку и повернул её. В ответ в дверь несколько раз ударили. Каждый удар приходился чуть выше предыдущего, пока последний не сотряс верхнюю перекладину. Потом в коридоре раздался один тяжёлый шаг. За ним второй. Звуки стали удаляться к входной двери.
Наталья дозвонилась до соседки, пока я стоял у двери. Она едва могла удерживать телефон из-за боли. Я приложил к ранам чистое полотенце, которое нашёл в шкафу, и попросил её прижать его к руке. Через несколько минут раздался звонок в квартиру, а за ним громкий женский голос:
- Наташа, открывай! Что у вас там? Я весь подъезд подняла, что у вас так орало?!
Я узнал человеческий голос по тому, как он сбивался от волнения. Этому голосу не приходилось учиться говорить.
Мы вышли из детской втроём. Коридор был пуст. На кухне горел свет, входная дверь оставалась запертой изнутри. Я посмотрел на верхний край косяка. Там были небольшие потёртости, которые легко можно было принять за следы старой краски. На ощупь дерево оказалось сухим и прохладным.
Соседка увидела руку Натальи и побледнела. Она забрала Мишу к себе, а Наталье велела ехать в травмпункт: раны выглядели слишком глубокими, чтобы ограничиться домашней аптечкой. Пока Наталья вызывала такси, я сфотографировал повреждённую руку с её разрешения. Она прижимала полотенце к предплечью, и ткань быстро пропитывалась кровью.
Уже у порога мальчик обернулся:
- Мам, а если она теперь знает мой голос, она сможет приходить без меня?
Наталья не ответила. Я тоже. Перед уходом я внимательно осмотрел дверь и сфотографировал косяк крупным планом. На боковой части современной дверной коробки, чуть выше уровня моей головы, обнаружились три очень тонкие неглубокие борозды, расположенные близко одна к другой. Без косого света их почти не было видно. Я снял повреждения с небольшой рулеткой для масштаба.
Я попросил Наталью показать мне старые видеозаписи с Мишей и бабушкой, если они сохранились. Она открыла на телефоне короткий ролик с дачи. Лидия Андреевна в цветастом халате стояла возле стола и смеялась над внуком, который пытался поймать мыльный пузырь.
- Барсучонок, осторожнее, - сказала она.
Голос на записи действительно был похож на тот, который мы услышали за дверью. В том числе лёгкая хрипотца, пауза и придыхание в конце фразы. Я хотел спросить, видел ли кто-нибудь эту запись в последние дни, но вспомнил, как Миша сам говорил о прозвище, и промолчал. На выходе Наталья попросила не говорить ребёнку, что это было.
- Я и сам не знаю, - ответил я.
Уже дома я перенёс фотографии на компьютер. Первым открыл ночной кадр с окном. За стеклом всё ещё угадывалась высокая сутулая фигура. Я поднял дневной контрольный снимок той же комнаты: за окном виднелись только дома и двор далеко внизу. Никакой площадки снаружи не было, а на других ночных кадрах до разговора Миши фигура отсутствовала. Затем открыл крупный кадр дверной щели. При увеличении тёмное пятно превратилось в участок перекошенного лица. Один глаз находился заметно ниже другого, и оба были направлены туда, где во время съёмки стоял я. Невозможно было понять, что именно видел объектив, но простым бликом это уже не казалось.
Я открыл снимок Натальиной руки. Четыре свежие борозды были настоящими, и никакая ошибка камеры не могла их объяснить. Позже Наталья написала, что съездила в травмпункт: врач обработал раны и наложил повязку.
В блокноте напротив двадцать девятого вызова я написал: "Принимает чужой голос. Внешность, возможно, тоже. Пытается заставить открыть дверь. Физический контакт подтверждён - четыре раны на предплечье пострадавшей". Ниже добавил то, что не решился сказать Наталье: "Ребёнок сам рассказывал ему, каким нужно стать".
Мне хотелось закончить запись на этом, но я открыл звуковой файл из детской. Диктофон стоял на полке в коридоре, поэтому он записал почти всё: Мишины разговоры, скрип двери, наш крик. А затем тот вопль. На звуковой дорожке его середина превратилась в сплошную полосу перегрузки. Запись звучала хуже, чем в комнате, но я всё равно снял наушники после первого прослушивания. Пришлось долго сидеть в тишине, прежде чем решиться перемотать дальше.
После того как мы вышли, диктофон продолжал писать ещё около минуты. Я забыл его выключить.
На пятьдесят восьмой секунде кто-то очень тихо сказал голосом Натальи:
- Миша, иди ко мне.
В это время Наталья стояла рядом со мной в прихожей, а Миша уже был у соседки. Я помнил это совершенно точно. Через две секунды тот же голос произнёс:
- Барсучонок.
И больше в записи ничего не было.
