Что общего у преступников и неверных партнеров
Какие защиты используют изменники и нарушители закона
Мы привыкли рассматривать неверность в отношениях и преступление как явления из принципиально разных сфер человеческой жизни — одно регулируется моралью и чувствами, другое — буквой закона. Однако при более глубоком психологическом анализе становится очевидно, что образ мышления, когнитивные искажения и поведенческие паттерны людей, склонных к изменам, демонстрируют поразительное сходство с мышлением преступников. Это не означает, что неверный партнер — это потенциальный уголовник, но механизмы, которые позволяют ему совершать и оправдывать свои поступки, уходят корнями в одни и те же психологические модели. В основе этого лежит не банальное сравнение, а работа конкретных психологических конструкций: нейтрализации, самоконтроля и нарративов самооправдания.
Центральным элементом этого сходства является концепция техник нейтрализации, разработанная криминологами Грешем Сайксом и Дэвидом Мацой еще в 1957 году. Они выяснили, что перед совершением преступления люди часто не становятся радикально аморальными, а используют набор умственных уловок, чтобы временно «отключить» действующие в обществе моральные нормы. Эти же техники в чистом виде наблюдаются в мышлении неверных партнеров. Возьмем, к примеру, «отрицание ответственности». Преступник может винить в своем поступке тяжелое детство, давление обстоятельств или дурное влияние. Точно так же человек, изменяющий, говорит себе: «Мой брак уже давно мертв», «Меня не понимают и не ценят», «Она сама оттолкнула меня своим поведением». Внешние обстоятельства и действия других людей становятся главной причиной, снимая с индивидуума бремя выбора. Другая техника — «отрицание жертвы». Грабитель может убедить себя, что у крупного магазина или богатого человека «не украдешь». Изменник дегуманизирует своего постоянного партнера, рисуя его в своем сознании холодным, недостойным, неспособным на страдания, тем самым минимизируя представление о причиняемой боли. «Обращение к высшим преданностям» — еще один яркий пример. Преступник-идеолог оправдывает насилие «высокими целями». Изменник апеллирует к «высшей силе» настоящей любви, страсти или праву на счастье, ставя свои эмоциональные потребности выше данных обязательств. Как показывают современные исследования, например, работа психолога Дэвида Вайса, эти когнитивные искажения не просто следуют за изменой, а предваряют и делают ее возможной, создавая психологический «коридор», в котором действие воспринимается как допустимое.
Следующий пласт сходства лежит в области самоконтроля и импульсивности. Классическая «Общая теория преступности» Майкла Готтфредсона и Трэвиса Хирши постулирует, что низкий уровень самоконтроля является ключевым фактором, предрасполагающим к девиантному поведению. Люди с низким самоконтролем склонны выбирать краткосрочные удовольствия, игнорируя долгосрочные негативные последствия своих действий. Эта характеристика напрямую транслируется на сферу отношений. Исследования, такие как работа психологов Сандры Мюррей и Эдварда Лемея, указывают, что склонность к неверности часто коррелирует с импульсивностью, неспособностью откладывать удовлетворение и игнорированием рисков. Потенциальный изменник, как и потенциальный правонарушитель, фокусируется на сиюминутной возможности — флирте, острых ощущениях, подтверждении своей привлекательности — отодвигая на задний план такие «отдаленные» последствия, как разрушение семьи, потеря доверия, глубокая травма партнера. Это не всегда спонтанный порыв; часто это продуманный риск, но расчет строится на ошибочной уверенности в своей способности избежать расплаты, что также роднит его с поведением многих белых воротничковых преступников.
Параллель прослеживается и в инструментальном, манипулятивном подходе к другим людям. Социолог Эрвинг Гоффман писал о социальном взаимодействии как о «театре», где мы представляем разные «лица» аудитории. В случае измены и преступления это разделение становится тотальным и инструментальным. Человек, ведущий двойную жизнь, вынужден создавать сложные системы конспирации: отдельные телефонные коды, «легенды» для опозданий, фальшивые бизнес-поездки, финансовые махинации для скрытия расходов. Этот постоянный обман требует хладнокровного планирования, разделения реальностей и восприятия партнера не как соучастника жизни, а как объект, которого необходимо контролировать и вводить в заблуждение. Подобный циничный прагматизм — черта профессионального мошенника или вора. Исследования в области психологии обмана, например, работы Беллы ДеПауло, подтверждают, что хронические лжецы и изменники демонстрируют повышенную способность к когнитивной диссоциации, позволяющей им комфортно сосуществовать с противоречиями в своем поведении, не испытывая острого дискомфорта.
Наконец, оба типа поведения объединяет специфическое отношение к нормам как к внешним, гибким ограничениям, а не как к внутреннему компасу. Для человека, не склонного к изменам или преступлениям, запрет на такие действия является частью его идентичности: «Я не тот, кто это делает». Для другого — это лишь внешнее правило, которое можно обойти при наличии достаточных навыков, желания и благоприятных условий. Психолог Рой Баумейстер в своих работах о «темной стороне» человеческого «Я» указывал на феномен «эгоистического сдвига» в моральных суждениях, когда люди склонны переоценивать моральную приемлемость действий, которые служат их собственным интересам. Этот сдвиг позволяет будущему изменнику, как и будущему преступнику, в своем внутреннем нарративе переходить от «это неправильно» к «в моей ситуации это объяснимо и допустимо». Он создает для себя особую «субъективную этику», где его потребности оправдывают средства.
Таким образом, сходство мышления заключается не в тяжести проступка, а в универсальных психологических механизмах, которые человек активирует, чтобы пересечь внутреннюю черту. Это техники нейтрализации морали, ослабленный самоконтроль, инструментализация отношений и гибкость внутренних норм. Понимание этого сходства — не для того, чтобы стигматизировать неверных партнеров, а чтобы осознать: измена редко бывает простым «сбоем». Это часто результат сложного внутреннего процесса самооправдания, планирования и разделения реальности, который психологически роднит этого человека не с пойманным в пылу страсти героем романа, а с рационализирующим свое поведение нарушителем правил — тех правил, которые он сам когда-то добровольно принял. И в этом заключается самая глубокая и тревожная параллель.
