11

Новая жизнь (2/2)

Света поняла все сразу. Приехала через полчаса с бутылкой коньяка и какими-то фруктами. Раздеваясь в прихожей, она бросила в сторону Юли взгляд, то ли встревоженный, то ли оценивающий.


- Минус шесть килограмм, - сказала Юля, чтоб сделать ей приятно, - И боли уже постоянные.


Света взяла ее за руку и попыталась сказать что-то утешающее, но особенно ничего не вышло – глаза скользили куда-то в сторону. Как у нее самой в кабинете врача. Пили на кухне, как-то неуклюже, наспех, не умея, потому коньяк рождал в голове не опьянение, а бесполезную тяжесть.


- Школьные подруги в сети пишут, - Юля со злостью вмяла пальцами в рот кусок бледного банана, - Поздравляют. Желают легких… легкой…


Не смогла закончить – зубы свело.


Света осторожно взяла ее за рукав.

- Ну ты полегче, что ты… Ты проще как-то к этому… Ты ведь…

- Что я? – Юля подняла от столешницы тяжелый и покачивающийся от коньяка взгляд, - Начало новой жизни, да? Мать тысячи жизней? Ты знаешь, как мне от этого тошно? Меня будто тысячи крыс грызут. Вылезли из-под палубы – и грызут! Какая я им мать? Я им еда. Корм!

- Какие крысы? – бормотала испуганно Света, - Господи, Юль, да что ж ты такое…

- Мать дачу себе возьмет. В Ключищах, восемь соток. С насосом. Дима пока еще не решил. У меня совета спрашивает.


Под ребрами трепетал, впитывая ее злость наравне с углеводами, теплый комочек. Еще не рожденная жизнь, набирающаяся сил. Эта сила уже заявляла о себе – громко, требовательно. Теребила ее вечерами из-под ребер, то ли ластясь, то ли покусывая. Ворчала, не упокоенная, среди ночи, заставляя рыдать на кухне, давясь ибупрофеном.


- Потерпи немного, Юль… - Света судорожно стиснула ее ладонь, - Потерпи ты, ну. Сколько там осталось, месяца четыре?


Юля ощутила на глазах злые коньячные слезы.


- Телефон дай, - приказала она.

- Что? – Светины глаза стали похожи на две лужицы на скатерти, - Какой еще телефон?

- Номер. Можешь тут, на салфетке. Я знаю, у тебя есть.

- Ты чего?

- Я не хочу. Буду прерывать. Врач нужен.

- Это… Это же незаконно на твоей стадии! Это преступление, Юль. Тебя…

Юля обнажила зубы – то ли улыбка, то ли оскал.

- Преступление? Ну и что они мне сделают? Убьют?

- Нет, но…

- Или я сама! – она схватила кухонный нож, тупой, с пластиковой ручкой, - Слышишь? Сама вырежу! Не хочу… не хочу новую жизнь! Пусть сдохнет эта жизнь внутри меня! Сдохнет! Не хочу…

Она выронила нож и зарыдала, колотя ладонью по влажной банановой кожуре.

- Не хочу!


Света смотрела на нее какое-то время, потом резко выдохнула и достала из сумочки ручку.


- Салфетку дай.


Эти цифры были другими. Они капали на бумагу медленно, одна за другой, будто Свете приходилось силой выжимать их из себя. Наверно, поэтому они казались такими по-детски угловатыми. Но Юля смотрела на них, затаив дыхание.


- Не говори, что от меня. Просто свяжись. Он скажет, что дальше.

- А… надежный?

Света мрачно усмехнулась.

- Говорят, что да. Ну, пока. Домой надо – в магазин еще…

Она молча оделась и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Юля этого даже не заметила – сидела, впившись глазами в испещренную чернилами салфетку.



- Снимки у вас?

- Да.

Он принял плотный конверт, так осторожно, точно там могла быть взведенная бомба. Ощупал зачем-то узловатыми тонкими пальцами. Тоже не похож на врача, подумала Юля, бессмысленно мешая в чашке остывший кофе. Уставший, с фиолетовыми жилками на веках, какой-то дряблый, неловкий…


В кафе было прилично людей, но ей все равно казалось, что окружающие неотрывно смотрят на них. Что взгляды их подобны рентгеновским лучам, которые безжалостно высвечивают сквозь серые пятна ее души маленький, уже обросший кровеносными сосудами, комок плоти в ее печени.


Он посмотрел снимки, быстро перебирая их пальцами. Серые пятна на хрустящем целлулоиде, должно быть, не казались ему абстрактной живописью, как для Юли. Он понимал их, эти пятна. Знал, чего они хотят от нее.


- Так… Ясно, - он сложил снимки в конверт, конверт опустил в чемодан.

- Что-то можно сделать?

Хотела спросить спокойно, но хладнокровия не хватило – зубы звякнули друг о друга, как ложечка в кофейной чашке.

Он нахмурился. Потер пальцами свои веки с фиолетовыми жилками. Устал, поняла она. Устал уничтожать жизнь. Эту прущую наружу, прорастающую внутри человеческих тел, наглую, хищную, злобную и мучительную жизнь. А ведь не похож на убийцу, как она представляла…


- Не знаю. Судя по всему, у вас четвертая-А. Метастазы в регионарных лимфатических узлах, выраженная печеночная недостаточность, сформировавшийся узел…

- Но у меня третья… - растерянно пробормотала она, - Третья!

- Четвертая, - произнес он спокойно, - Именно поэтому нельзя терять времени. Операционное вмешательство мы, конечно, не рассматриваем. Но есть другие пути. Опустите руки под стол. Вот так, да. Не волнуйтесь, на нас не смотрят. Ропивокаин, экстимия, лейкостим, карбоплатин… Все нелегальное, понятно, достаем из Швеции. Просто спрячьте. Инструкция там есть.


Она скомкала пальцами хрустящие бумажные блистеры с твердыми вкраплениями таблеток.


- Это поможет?

Он покачал головой – спокойно и медленно, как бронзовый китайский болванчик, давно познавший жизнь с высоты каминной полки.


- Это не лекарство. Настоящее лечение начнется позже. Вам нужна химиотерапия. Первый этап – восемнадцать курсов. Будете приходить по адресу, что я вам дам, три раза в неделю. Каждый курс – восемьдесят тысяч. Вас устраивает?


Она вспомнила Диму, нежно гладящего ее по животу. Маму, проводящую рукой по волосам. Желтоватые вафли из бухгалтерии.

Подавитесь вы этой жизнью! – мысленно рыкнула она, ощущая как судорожно бьется в груди сердце, тоже комок плоти, но горячий, стонущий, слабый, отчаянно желающий жить наперекор всему. Сожрите эту жизнь или пусть она сожрет вас! А я… нет. Нет у меня никакого инстинкта и дарить вам жизнь я тоже не хочу.


- Все устраивает... доктор. Тут в конверте шестьдесят, я…


Она не успела передать ему конверт. Потому что за ее спиной вдруг что-то лопнуло, и сквозь оглушительное дребезжание стекла по кафельному полу вдруг разбежались тысячи сороконожек, гремя тяжелыми подошвами. Испуганно вскрикнула официантка, опять что-то разбилось – и все это случилось так быстро, что Юля не успела даже испугаться. Вокруг вдруг оказалось много людей в темно-синей форме, деловито разбегающихся кругом, точно метастазы, много осколков, много света – всего очень-очень много.


Человека напротив нее как-то удивительно ловко свернули, скрутили и вжали в пол, он даже не кричал, только громко и судорожно дышал. Юля попыталась смять в ладони конверт и блистер с таблетками, но чьи-то большие пальцы, налитые злой суконной нежностью, уже держали ее за запястье. Какое-то хитрое нажатие – и кулаки открылись сами собой, роняя на засыпанный осколками и залитый кофе пол невесомые белые бумажки.

Их почти сразу кто-то поднял. Бережно, как раненых птиц.


- Так-так, Юрий Альбертович, так-так… Экстимия? Карбоплатин? Ну и ну. Какая интересная находка! Где бы вы могли такие таблеточки раздобыть, уж не в аптеке ли?


Человек сдавленно дышал, уткнувшись лицом в замызганный пол.


- Не хотите говорить? Может, думаете, что отделаетесь двести двадцать шестой дробь один? Нет, Юрий Альбертович, не отделаетесь. Потому что тут у вас вырисовывается совсем другое. А знаете, что? Сто двадцать три прим. Проведение искусственного прерывания онкологического плода. Удивляюсь я вам, Юрий Альбертович. Могли бы жить, как человек, людей спасать, а вы… Ну что, стоило оно того? Много вам преступления против жизни принесли? Поднять его. В машину.


Юля попыталась встать, но не пустили. Держали ее мягко, почти ласково, но так, что даже рукой шевельнуть нельзя. Заботились, суки. Опухоль под ребрами тревожно задрожала – тоже, наверно, чувствовала страх. Не понимала, что как раз ей ничего не грозит. Маленькая глупая жизнь.


- Ну здравствуй, - человек опустился за стол напротив нее. Смотреть ему в глаза было тяжело – слишком темные – Юля и не смотрела, - А ведь я знал, что скоро вновь тебя увижу, Юлия Валерьевна. Как впервые увидел, сразу понял. Надеялся, что не придется, да уж куда там… И вот потянуло тебя, а? Ни к чему, стало быть, мои слова не привели?


Юля всхлипнула.


- Чтоб тебя самого рак сожрал! – выдохнула она, внутренне корчась от собственного бессилия, - Я все равно эту заразу изведу, понял? Вырежу, вытравлю, вырву… С корнем вырву, если понадобится! С мясом!


Он покачал головой.


- Не любишь ты жизнь, Юлия Валерьевна. Такая молодая – а не любишь. Грустно это. Жизнь надо любить во всех ее проявлениях. Кто жизнь не любит, того она наказывает, это понимать надо. Особенно тебе. Ну, - он вдруг поскучнел, разом утратив к ней интерес, и отвернулся, - Давайте. Чего уж тут…


Юля ожидала, что на нее наденут наручники и поволокут, но вместо этого ее мягко оторвали от стула и опрокинули на носилки. Миг – запястья и лодыжки оказались прихвачены плотными эластичными бинтами. Ни боли, ни возможности пошевелиться. Юля застонала, отчаянно напрягая все мышцы, едва не разрывая себя пополам. Не получилось – кто-то уже прижимал к ее локтю прохладный хоботок шприца. В голове что-то сладко запело, по пальцам прошел слабый прерывающийся ток. И Юля почувствовала, что ее клонит в сон. Тяжелый и спокойный сон, лишенный тревог и сновидений.


- К-куда… - едва выдохнула она, - Куда вы меня?


Сопротивляться было бесполезно, ее тело уже начало обмякать. Но она сопротивлялась. Может, потому, что жизнь безнадежно упряма в любых своих проявлениях.

Кто-то остановился над ней. Лица она уже не видела – все вокруг стремительно серело, превращаясь в разнородные пятна – как на ее рентгенографиях.


- Туда, где вы не сможете причинить никому вреда, Юлия Валерьевна, - сказал этот человек, - На сохранение.


По глазам мазнул яркий свет фонарика, озарив веки радужно-розовым рассветом и последнее, что вспомнила Юля, прежде чем растаять окончательно – нелепого пластикового страусенка с ярким хвостом…

Дубликаты не найдены

0
Что за хуйню я сейчас прочитал? И,главное,понял,что адовая хуйня только к середине этого высера..