IgorAdelman64

IgorAdelman64

пикабушник
пол: мужской
поставил 1350 плюсов и 878 минусов
728 рейтинг 9 подписчиков 352 комментария 6 постов 2 в "горячем"
24

Я иду по полю, сшибая носком ботинка шары одуванчиков.

Всё началось весной 2018-го. Я стал плохо ходить. Почти совсем перестал.


В апреле я засобирался домой и приехал с побережья Лены в базовый городок, недалеко от Олёкминска. Оттуда я должен был вылететь в Якутск и далее домой, в Москву. Вечером, когда я потягивал сигарету в курилке, ко мне подошёл сотрудник службы безопасности, мы с ним иногда перебрасывались парой слов о погоде, и сказал:


— Если выпил, сиди в балке и не отсвечивай. Я не хочу тебя оформлять, но ты можешь попасть на глаза начальству, и у меня будут проблемы.


— ?


— Ты же выпил?


— Нет.


— Тогда я сейчас зайду к тебе с медиком.


— Ради бога.


Минут через двадцать они и в самом деле заявились ко мне. Всё как положено — он, фельдшер, двое понятых. Я дунул в анализатор, раз, другой. Естественно это ничего не дало. Фельдшер удивлённо посмотрел на эсбэшника: чего мы, мол, сюда припёрлись?


— Да, брат, видно ты совсем дошёл, — сказал мне тот, — тебя шатает, когда ходишь.


— Просто я устал, шесть месяцев как не был дома.


— Ну, извини. Без обид?


— Всё нормально, я понимаю.


Наутро я улетел в Якутск и, через день, проведя шесть часов в самолёте, прилетел в Москву. Голова разламывалась от боли.

Во Внуково, на выходе, таксист сразу подхватил мой весьма не лёгкий чемодан, быстрым шагом, лавируя между людьми, повёл меня к машине. Люблю Москву, москвичей и московский сервис. Невозможно представить себе такого, чтобы таксист помог донести вещи до машины, где-нибудь в Воркуте, или в том же Якутске — по-деловому, улыбчиво и без подобострастия.


*****


Нет. Всё началось ещё раньше. Летом 2017-го. Уже тогда я начал сильно уставать. Каждое утро мне нужно было ходить километра за полтора к конторе организации, представителем нашей фирмы при которой я был. Работа была не сложной – выдрочить мозги нашим партнёрам, чтобы они с должным вниманием отнеслись к нашим же пожеланиям; проконтролировать отгрузку по количеству; подписать документы; накрутить хвосты своим инженерам входного контроля на предмет соответствия качества отгружаемой продукции её техдокументации (один из этих инженеров, тяжёлый алкоголик, требовал постоянного пристального внимания); вздрючить нашего логиста — почему бы нет; отчитаться на ежедневном селекторе. В общем, работа — не бей лежачего. Через день я топил баню и парился. Ходил в лес по грибы и жарил их с картошкой. Кувыркался с Оксанкой. «Тебя как будто выключили», — иногда пеняла она мне.


Я сильно уставал. Но никогда не отдыхал, не устав перед этим.


*****


Нет. Ещё раньше. В декабре 2016-го, там же в Якутии, на работе, я перенёс второй инсульт. Микро. Ишемический. На ногах. Было хреновато, но ничего, отлежался, не обращаясь к медикам.


*****


Ещё раньше. Ранняя осень 2015-го. Я лежу, заваленный обломками кирпича и штукатурки. Глаза, рот и лёгкие забиты кирпичной крошкой и цементной пылью. В голове стоит такой громкий шум, что он находится за пределами слышимости. Я осознаю едва уловимый крик: «Вот он!» Видимых повреждений и крови не было. Брат помог вытащить меня в Москву. Спасибо, Алёшка. Спасибо, что воздаёшь им за то, что они задолжали нашей семье в прошлой войне.


*****


Ещё раньше. Осенью 2014-го у меня был первый инсульт. Тоже ишемический. И тоже на ногах без обращения к медикам. Я тогда сидел без работы. Мои были на даче. Почти весь день провалялся на диване без сознания и ещё пару дней едва ползал до туалета и обратно.


*****


Ещё раньше. В 34 года я стал замечать, что у меня немеет передняя сторона правого бедра. И вообще я перестал остро реагировать на боль. Я её чувствовал, но не особенно обращал внимания. И начал забывать дышать, когда засыпал. Синдром Ундины. Все смеялись, когда я произносил его название.


*****


Ещё раньше. В пятом классе, во время тренировки по дзю-до, я со всей дури воткнулся теменем в борцовский ковёр. Дыхание сразу пресеклось, но, тем не менее, я остался в сознании. Тренер обхватил меня поперёк груди и стал резко рывками её сдавливать. Кое-как дыхание завелось. Всё вроде восстановилось. Я продолжил заниматься и даже в дальнейшем показывал неплохие результаты. Тренер, Сергей Сергеевич, был одним из замечательнейших людей, встреченных мною в жизни.


*****


Ещё раньше. Мальформация Арнольда-Киари, сирингомиелия и хроническая ишемия головного мозга. Медики мне сказали, что младенцы с этим не доживают и до половины года. Поди ж ты, я дотянул без особенных проблем до пятидесяти четырёх. Ну как без особенных — инвалидность третьей группы у меня была с 2004-го, но это не очень мешало мне жить. Скорее наоборот. Осознание близости смерти придаёт остроты ощущениям, видите ли.


*****


Я всегда был странным. Всегда странно засыпал, всегда странно ел, всегда странно дышал, всегда странно ходил, я не чувствовал боли. Это было моими изюминками. Я весь состоял из них.


Усталость. Не могу долго держать руку на весу. Нужно торопиться. Всё может закончиться скоро, в любой, удобный для неё момент. Я пишу и пишу без конца, каждую минуту. До изнеможения. Пока в силах поднять руку. Пишу по сто слов в день на экране планшета. Удобная вещь.


*****


Год назад я слетал к маме в Бишкек. Ей уже восемьдесят и, возможно, это наша последняя с ней очная встреча. Так, по крайней мере, говорила моя сестра, выманивая меня из Москвы. Маман плоховато видела, но для её возраста чувствовала себя хорошо. По крайней мере, живости и ерепенистости ума лишена не была, всё как раньше. Теперь, мама, у тебя нет преимущества передо мною в смерти. Хе-хе.


Основной целью, конечно же, было моё обследование у медиков. Благо дешевизна, доступность и качество медуслуг были на хорошем уровне. Я сдал все возможные анализы и мне провели массу исследований. Все они показали, что моё здоровье в отличном состоянии. Кроме… всё было ясно. Врачи смотрели на меня, раскрыв рот, такое они видели только в учебниках.


Мы с сестрой немного побродили по городу. Он сильно изменился с тех пор, когда я его ещё знал. Торговые центры, многоэтажные башни тут и там, тротуарная плитка, забавные скульптуры, доброжелательные аборигены. Но долго и далеко я ходить не мог. В общественном транспорте молодёжь мне сразу же уступала место и меня это веселило.


По вечерам мы сидели во дворе за чаем, ели клубнику и, расстегнувши пуговичку на брюках, ругали президентов, как в старые добрые времена. Я уже отвык от стрёкота цикад. В скворечнике, который я повесил лет сорок назад, по-прежнему жила семейка скворцов. Но они не мяукали, как те — из детства.


*****


По приезде домой я взял больничный. А через день меня увезла скорая с печёночной коликой. Подготовили к операции, положили на стол. И… очнулся я через двадцать четыре дня. Голый, распластанный словно лягушка на предметном стекле, с трубкой, воткнутой в гортань чуть пониже кадыка. Томность и нега во всём теле, даже заботиться о дыхании не нужно — аппарат взвалил на себя эту обязанность. Только одно раздражающее неудобство — я был с ног до головы, и даже в щелях между зубами (это беспокоило меня больше всего), покрыт ярчайше-оранжевой волосатой плесенью. От оранжевого сияния не спасали даже крепко-зажмуренные глаза. Через пару дней оранжевый морок сошёл на нет и я увидел жену. Она обтирала меня марлевым тампоном, смоченным в спирте. Обтирала полностью, уделяя особенное внимание кистям рук и ступням. Мне сразу стало хорошо, жар спал. Всё время, что я там провёл, рядом постоянно находился фельдшер, Ленка платила им. Заведующий реанимацией во время своих ночных дежурств ставил рядом с моей кроватью каталку и спал на ней. Похоже, мой случай был для него вызовом, проверкой на профессионализм. Ещё бы, за время комы у меня четыре раза останавливалось сердце, я категорически отказывался дышать, плюс перитонит, синдром Мендельсона, сепсис и пневмония — вульгарное удаление желчного пузыря окончилось моей смертью, потом ещё, и ещё, и ещё... О моей инвалидности врачи не знали.


Напротив меня лежала женщина в вегетативном состоянии с раком кишечника. Слева был переменный состав. Их увозили. Привозили новых. Тогда я впервые увидел золотистую гангрену. Ступни и в самом деле отливали золотом. Эта женщина, армянка, всё переживала, что она голая под простынёй. Напротив наискосок пациенты тоже менялись часто. Они умирали, их увозили в морг, привозили новых, и новые умирали тоже. Иногда по два человека за ночь. Меня отгораживали ширмой, чтобы я не видел этого. Но их смерти меня не трогали.


Во время очередного обхода ареопагом мудрецов, когда вся учёная банда переместилась от меня к пациенту, лежащему по соседству, одна из врачиц, поотстав, тихо, чтобы было слышно только мне, сказала: «Тебе отсюда никогда не выйти». С улыбкой. Ленка добилась, чтобы эта, хм…, врач ко мне больше не приближалась. Ленка вообще очень умела разговаривать с ними, всё-таки её врачебный опыт, стаж и должность могли ввести в тремблинг любого служащего этой больницы. Особенно должность, внутрибольничный телеграф быстро разнёс среди заинтересованных лиц информацию о том, кто она и что она — человек-волк.


Но я вышел. Заведующий реанимацией, сказал мне: во время обхода читай книгу, это производит хорошее впечатление и тебя переведут. Я, впервые с юношеских лет, перечитал Петра Первого — сидящий в кровати, покрытый оранжевым мхом, премудрый пискарь в круглых очках.


*****


— Заведём собаку.


— Зачем?


— Будешь её выгуливать. Должен же быть от тебя хоть какой-то прок.


Запрета на ходьбу для меня доктора вроде бы не видели. Через полгода-год я, возможно, в самом деле, смогу ходить. Вот Ленка заблаговременно и готовила меня к мысли о прогулках с собачкой поутру. Запах напалма и всякое такое. Псина будет маленькой, остроносенькой дворняжкой, персикового цвета и плюшевой на ощупь, хулиганистой и непослушной. Я сижу на скамейке, вокруг меня мелкие дети со всей округи играют с моей собакой.


Вообще жена, наконец, успокоилась в отношении меня. Отныне и навсегда я стал её и только её. Никуда не денусь. Возможно, она и права. Инвалидное кресло и концентратор кислорода не самые плохие средства для моей фиксации в определённой точке пространства на длительный промежуток времени. Но бороду то сбрить можно…


В одно из посещений она надела мне на шею цепочку с могеном Давида.


אלוהים מאמין בך


Я познал человека с прекрасной душой.


*****


Последние два года перед больницей я проработал в Якутии — на постройке газопровода. Я получал грузы со всей России и отправлял грузы обратно. Аэропорты Мирного, Ленска, Олёкминска, Якутска и Ленские речные порты стали моими рабочими местами. Пожалуй, я стал на время самым крупным грузополучателем и грузоотправителем в республике. Многие тысячи грузовых мест и сотни контейнеров с грузами были маркированы моей фамилией – как всегда наша забюрократизированная контора не удосужилась выписать на меня доверенность от нашего предприятия, и грузоотправителям пришлось отправлять посылки на меня, как на частника, налоговые органы, полагаю, снова напряглись при упоминании моего имени. Но я и не настаивал на оформлении доверенностей — тут образовались некоторые бизнес возможности — местные коммерсы воспользовались моими предложениями об услугах. Кроме того у меня завёлся небольшой парк автомобилей, подчинённых только мне. Блоки хороших сигарет и качественный алкоголь до сих пор открывают в Якутии многие двери.


Тогда же наши взрывники пригласили меня на рыбалку. Очень своеобразную. Мы глушили рыбу взрывчаткой. Способ, конечно, варварский, но стерляжья уха была хороша. Правда меня потом просветили, что стерлядь в Якутии не водится и это был хатыс — местный осётр-недомерок. Впрочем, разницы я не уловил. Было жарко и мы постоянно окунались в реку.


*****


В августе меня выписали.


Я лежал на диване, вдыхая через трубочку кислород и изредка ползая в туалет. Сын несколько раз возил меня на дачу, но мне эти экзерсисы были не по силам, и я, в конце концов, отказался. Ленка снова начала садиться за фортепиано! И снова начала рисовать!


— Дуся, это носки. Приличные собаки не воруют носки. И приличные собаки не скачут, как блохи, стоит хозяину прилечь. И не лижутся! Дуська! Фу! Ах ты, паршивка!


*****


В январе я разучился глотать и дышать во сне. Склиф ждал меня. Каталка, операционная, укол, наркоз и вот я снова в реанимации: Игорь Олегович! Проснитесь!


Операция длилась шесть часов — мне взломали череп, распилили два верхних позвонка и удалили лишние, по их мнению, мозги. Надеюсь, им понравилось увиденное там. Ну и, естественно, заразили менингитом. Не менингитом, менингитищем, как они называли моё состояние между собой. Комы в этот раз не было — умирать, находясь в сознании, оказалось неприятнее. Сердце останавливалось два раза. Снова трубка пониже гортани и гастростома в живот.


Чувствительность возвращалась. Я уже отвык за многие годы реагировать на боль. Чтобы лечить меня от менингита, мне взрезали поясницу, вставили катетер в спинномозговой канал и через каждые шесть часов брали liquor (название прямо с вывески вино-водочного магазина в какой-нибудь англоязычной стране) на цитоз и посев (убей меня бог, если я знаю, что это такое) и вводили туда пять кубиков антибиотика.


Мучительная боль. Я сломал зуб, когда стискивал челюсти. Сопротивлялся, как мог, а мог я очень немного, не было сил даже повернуться на бок. Часа четыре после процедуры я кое-как приходил в себя. Два часа блаженствовал. И всё начиналось снова.


Во время одной из экзекуций фельдшер Сергей, студент-медик, наотмашь хлестнул меня тыльной стороной ладони по губам. Я поперхнулся кровью, но не перестал ёрзать. Тогда он ударил ещё, и ещё… Меня начали связывать. Избиения не прекращались. Раз за разом. День за днём. Неделя за неделей. Каждые шесть часов. Чтобы реже менять памперсы, меня стали реже кормить. Ленке я ничего не сообщил, каждый день по соседству кто-нибудь умирал.


— Уроки русского языка закончились, — однажды, усмехнувшись, сказал Сергей, выкинув в урну блокнот, в котором я писал, общаясь с женой. Усмешки на его лице я не заметил, я старался не смотреть на него, но понял это по интонации голоса.


Врачи в реанимации были никакие и редко появлялись возле клиентов.


*****


Я постепенно приходил в себя после очередного введения антибиотика. Судороги отпустили бёдра. Я ворочался, ища ту заветную ямку в матрасе, уместив в которую ягодицу, боль хоть чуточку уменьшалась. Ухмыляющиеся рожи, нарисованные волосяными чёрными линиями на потолке и заглядывающие мне в глаза своими игольчатыми зрачками, постепенно расплывались. Пение мониторов теряло ритм и превращалось в просто беспорядочное завывание.


Лампы дневного света стремительно проносятся назад. Меня везут по коридору. Эвакуация. Как выяснилось впоследствии, я узнал это из реплик медиков, которыми они обменивались между собой, какой-то бедолага из больных измучившись, позвонил в полицию и сообщил о заложенной бомбе. Его вычислили буквально через пару часов. Бомбы, конечно же, никакой не было. Всех, кого было можно, вывезли на улицу. В отделении остались лишь полутрупы, которых нельзя отключать от систем жизнеобеспечения. Мою каталку толкала Инна, одна из наших фельдшериц, тощенькая напергидроленная девушка лет сорока четырёх. Не доезжая до лифтовой, она остановилась, открыла электронным ключом ординаторскую и втолкнула меня внутрь. Сергей уже был там.


*****


В один из дней, когда меня уже перевели из реанимации наверх, ко мне пришла Лейла. Не скажу, чтобы я был сильно рад её посещению — ещё одно трудное дело, требующее разрешения. Я хотел в нынешних условиях расстаться, чтобы не мучить её. Она этого не хотела. Было бы не справедливо взваливать на неё заботы о своевременной смене мне подгузников и груз моего остатка жизни. Это законная прерогатива законных жён. Пользуясь своим служебным положением Лейла, разыскала телефон моего сына в деканате его института и связалась с ним. Не знаю, что она ему наплела, но разузнала, где я лежу. Сын, мальчик достаточно взрослый и разумный, ни разу не помянул мне об их разговоре.


Она сидела на стуле рядом с моей кроватью и рассказывала, как возила команду школьников на олимпиаду по физике в Сочи. Здесь снег, а там зацвёл какой-то экзотический сорт магнолии. Рассказывала, как ездила к родителям в Таганрог. Лейла вымучено улыбалась, искательно заглядывая мне в глаза, но я видел, что она с трудом сдерживается, чтобы не расплакаться. Действительно вид у меня был непрезентабельный — я похудел почти на сорок килограммов, из трахеи торчала трубка, говорить шёпотом я мог, лишь зажав её пальцем, кормили меня шприцем через дыру в животе, а перемещался я только в инвалидной коляске, ведомой сиделкой. Правда, некоторое расстояние, чуть не теряя сознания от перенапряжения, я всё же старался проделывать самостоятельно.


— Помнишь, в прошлом году, я принёс к тебе зелёную коробку?


— Да, Игорёша.


— Она лежит на антресолях. Привези мне её.


— Хорошо. А что в ней?


— Рыболовные снасти. Я тут пообещал приятелю. Да, и пачку сигарет — Esse gold.


— Игорь!


— Я буду курить одну сигарету в день. Принеси, пожалуйста, мне это повредить уже не может. И зажигалку.


В палате, напротив меня лежал даргинец, прооперированный по поводу спинномозговой грыжи, глава своего клана, судя по непрерывным телефонным переговорам, не маленького. Он сразу признал в моей подруге соплеменницу и перекинулся с ней несколькими фразами на их языке.


— О чём вы говорили? — чуть погодя спросил я её.


— Он сказал, что ты стал гораздо лучше выглядеть с тех пор, как тебя перевели сюда.


Алим, так звали моего соседа, после посещения Лейлы демонстративно меня зауважал — я тоже стал для него своим и я был старше.


*****


Я жил со вкусом. На полную катушку. Моей жизни хватило бы на десяток. Я любил ткнуть палкой в жизненную гущу и смотреть там мельтешение муравьёв. Оскорблять этические и эстетические чувства окружающих у меня получалось неплохо. Я не запрещал себе чувствовать и пробовать. Меня всегда интересовало, что там, за рамками. Я смотрел и видел. Я поднимался в горы, на их заснеженные цирки, видел свою тень на облаках под ногами и купался в ледниковых озёрах, дно которых было усеяно черепами горных козлов. Я сидел на берегах рек, забитых рыбой идущей на нерест. Я спускался под землю в глубочайшие шахты и видел, как крысы разбегаются из задымлённых после взрывов штреков. Я плавал с подводным ружьём пока губы не чернели от холода, и ходил под парусом раздирая шкотами ладони до мяса. На лошадях я проехал тысячи километров. Я десятилетиями не вылезал из-за руля автомобиля, проезжая изо дня в день сотни километров. На самолётах я множество раз облетел земной шар. Бывало, что я за месяц мог пролететь расстояние равное длине экватора. Я бывал в Норвегии, Финляндии, Польше, Германии, Греции, Израиле, Сирии, Китае. Исходил вдоль и поперёк Москву и Питер. В донских станицах ел гречишный мёд с домашним хлебом, запивая парным молоком. Собирал смородину на берегах Иссык-Куля. Я побывал практически во всех экстремальных точках России, кроме самых восточных. Я прошёл и проехал насквозь Якутию, Алтай, Комякию, все к северу от Питера, весь центр России и весь Урал. Я гражданин трёх государств. Я объехал всю Среднюю Азию и Казахстан — Фрунзе и Ташкент, Джезказган и Пржевальск, Фергану и Шевченко, Коканд и Семипалатинск, Караганду и Ош, Алма-Ату и Кушку. Я стрелял в людей. А они в меня. Приходилось мне и кормить вшей своим телом. Я окончил институт, а из второго я ушёл с четвёртого курса, когда понял, что в большинстве спец предметов разбираюсь лучше преподавателей. Я особенно не гнался за деньгами и не очень задумывался об их наличии, но деньги постоянно у меня были. Я никогда не жил в клетке работа—дом—выходные—отпуск. Я всегда работал на интересной работе и всегда работал на себя. Даже когда я был наёмником, мои доходы всегда превышали зарплату у работодателя. Я как змей-искуситель ходил среди людей, манил и видел алчный огонь в их глазах, видел дрожь их вожделеющих рук. Иногда их надежды оправдывались. Иногда оправдывались мои. Список моих профессий, квалификаций и умений длинен. Я работал лодочником, пляжным спасателем, геологическим рабочим, экскаваторщиком, горняком, геологом, горным инженером, снабженцем, директором, чёрным бухгалтером, программистом, переводчиком, таможенным брокером, перевозчиком денег, экспедитором, дизайнером женской одежды, продавцом, базарным торговцем, наладчиком промышленных лазеров, кладовщиком, прорабом на стройке, кризисным менеджером, сторожем, я организовывал грузоперевозки и проводил рентгеноструктурный анализ геологических образцов, месяцами, не разгибая спины, глядел в окуляр микроскопа. Я даже был репетитором по математике и физике для сестёр-близняшек из семьи рублёвских миллионеров, меня подвигла на это одна из моих подруг. Я брал откаты и раздавал их. Я подделывал документы (склонность к этому передалась мне по наследству — мой дед, таким образом, избежал кары за свои шалости во время гражданской войны) и на меня были заведены два уголовных дела. Следственные органы лишь лет пять, как утратили желание пообщаться со мной. Мне запрещён въезд в Германию. Я был участником мошенничества на выборах. Таможенники многих погранпереходов в Азии и России помнят меня и сейчас. Гайцы отдавали мне честь, когда я проезжал мимо. Я пил одеколон из крышек мыльниц и растворитель из картонных тубусов стартовых зарядов реактивных гранат. Я курил анашу, колол себе героин, морфий и промедол. Я ел медвежатину, собачатину и ворованных баранов. Я ходил на скандальные спектакли скандальных режиссёров и на концертах слушал великую музыку в исполнении великих мастеров. Я смотрел картины самых талантливых и самых спорных художников. Плакал стоя у Распятия Ге. Я прочёл тысячи книг (моя аидише маме привила мне вкус к русской классике, к хорошей литературе) и просмотрел тысячи фильмов. Я жил во дворцах ценой в миллионы и спал в хибарах, где просыпался по утрам, одеревеневшим от лютого холода. Я был два раза женат и у меня двое детей. Я знал десятки женщин. Только Елен у меня было пять, одна из них моя последняя жена. Женщины-карамельки. Меня любили и меня ненавидели. Меня любят и ненавидят поныне. Я не верю в бога и знаю, что того света не существует. Я там был шесть раз. А если он всё же есть, то он хорошо спрятался. Мои дети, и возможные внуки, ни в чём не будут нуждаться, по крайней мере, ещё лет двадцать. Я никому не должен денег. Другие долги я тоже раздал. Почти раздал.


Я не боюсь умереть и готов к этому постоянно. Я оборачиваюсь в прошлое и не сожалею об утраченных возможностях. Я эти возможности использовал сполна. Я наследил в чужих душах и судьбах. Я всегда бежал, когда не мог бежать — шёл, если не было сил идти — полз. Но никогда не сидел. И не лежал. Я хорошо жил — вкусно — печень, пожаренную с луком, под кьянти.


Я жил не зря. Я чувствовал шероховатость кожи бытия.


Всю жизнь я занимался жизнью. Теперь настало время заняться её противоположностью. Подчинение — это не по мне.


Самое глубоко засевшее в мозгу воспоминание детства, с холодком по спине: я лежу на верхней полке в купе и упёршись подбородком в сложенные руки, слегка высунувшись в окно, гляжу вперёд. Мы едем по мосту через бесконечно широкую Волгу в районе Саратова. Ночной ветерок смешан с солярным запахом тепловозного дыма. Огоньки семафоров из зелёных превращаются в красные, едва голова поезда касается их.


*****


Я въехал в каморку под лестницей через стенку с ординаторской. Среди швабр и щёток стояла моя коробка. Сегодня их дежурство, они никуда не уйдут, будут сидеть в ординаторской, курить и совокупляться. Между мною и ими будет лишь тонкая перегородка из гипсокартона.


В телефоне у меня стояла симка, полученная мною у распространителя в бишкекском аэропорту. Я набрал номер полиции:


— В 11:30 институте Склифосовского будет взорвана бомба. Поторопитесь с эвакуацией, иначе погибнут люди, — и достал сигарету.


*****


За стеной я услышал голоса. Колёса каталки с лежащим на ней мучеником стукнули о порог.


Всё-таки смерть должна быть одной и быть окончательной. Когда их несколько — это приедается.


*****

אלוהים, סלח להם. אני לא סולח

Показать полностью
-2

Но есть ещё порох.

Дата Туташхиа (დათა თუთაშხია) мрачно пил пиво, сидя за колченогим столиком на веранде кафе. Пиво было тёплым и слегка затхлым.


Его сердце было не на месте. Лучше бы он этого не видел. Но картинка, всплывая перед глазами, вновь и вновь рвала ему душу. Кто-то выложил на ю-тубе видео, тайно снятое в батумском отделении полиции. На нём нелюди в форме измывались на достойнейшим человеком Нодари Чхартхишвили — Нодари Батумским. Они засунули ему в анус рукоятку от половой щётки. А ведь Нодари не совершил ничего предосудительного. Он просто похитил двенадцатилетнего сына у всеми презираемого владельца продуктового рынка Ачика Мдиваняна с целью выкупа. Нет никакого сомнения в том, что Нодари хотел раздать полученные деньги беднякам. Он хотел восстановить социальную справедливость. Ну оставил бы себе немного на жизнь, что в этом такого. И с пленником он поступил гуманно, отрезав тому всего один палец, который затем послал торгашу-папаше, чтобы тот стал посговорчивее. Но подлец Ачик обратился к шакалам-полицейским. Куда катится этот мир?!


Взяли Нодари в казино Цезарь, когда тот слушал чудесную песню «Владимирский централ», которую исполняет хоть и не грузин, но тоже хороший человек. Это видели все. И видео, снятое в застенках батумской охранки, тоже видели все! Нодари Батумский стал Нодиком Дырявым. Эпоха абрагов, этого символа стремления простого люда к свободе, закатилась. Ужасно! Неслыханно! Подло!


Избавляясь от утонувшей в пиве мухи, Дата Туташхиа бросил взгляд на улицу. Там мужчина (можно ли назвать существо в подобном прикиде, в бесстыдно облегающих тело шортах и футболке, мужчиной? грузин не должен носить подобного облачения!) поставил у входа в кафе велосипед PINARELLO DOGMA F10 — мощная карбоновая рама красно-чёрной расцветки, руль, ощетинившийся рычагами тормозов, широкие протекторы. Мужчина зашёл внутрь и заказал стакан колы с круассаном.


Дата сразу же подумал о своей соседке Бечуни Пертия, бедной вдове, которая в одиночку растила сына-подростка. Женщина мечтала купить мальчику велосипед и даже стребовала со своего отца-таксиста деньги на эту покупку. Батоно Туташхиа отставил в сторону пустую кружку, кивнул бармену: за мной (в этом кафе ему ещё верили в долг), и направился к выходу. Выйдя на улицу, он оглянулся на велосипедиста. Тот сидел спиной, самозабвенно углубившись в поедание булочки. Дата Туташхиа резко вскочил в седло двухколёсного коня и помчался на нём вниз по улице, да так, что только ветер засвистал в его ушах. Есть ещё порох…

Но есть ещё порох. Рассказ, Авторский рассказ
34

Он называл меня Генрихом.

Дядя Юра умер.

Об этом мне по телефону сообщила мама. А её, в свою очередь, об этом известила тётя Рая, жена дяди Юры.

— Поезжай, помоги. У неё, наверное, совсем нет денег. Кроме того ведь это твой дядя.

Дядя Юра был братом моего отца, и моя маман очень его не любила. Когда она хотела меня уесть, бросала: «Ты — вылитый Юрка!» Она и не подозревала, что для меня это была похвала, не высшая, но отнюдь не рядовая. Её собственный мир всегда заслонял мир реальный, она постоянно укладывала свои мысли в чужие головы и по её мнению дядя Юра, безусловно, осуждался и порицался всеми. Он был необычайно интересным человеком, с крайне идиотским характером. Его вообще было сложно любить, а долго выносить его общество просто невозможно. Но он очень любил меня. Своими детьми дядя не обзавёлся, только пасынок Валерка, сын тёти Раи от предыдущего брака. Но… пасынок, есть пасынок.

Моя девятка, ещё новая и даже необъезженная, была вполне способна вынести дорогу от Бишкека до Пржевальска (где жили дядя Юра с женой) и обратно, я надеялся на это и она меня не подвела. Я взял в кассе 500 долларов и 20000 сомов — этого с лихвой должно было хватить и на дорогу и на организацию похорон. 250 долларов предназначались тёте Рае в качестве небольшого вспомоществования.

Отправиться я намеревался часа в 3 ночи, чтобы во второй половине следующего дня быть на месте.

Перед отъездом, на заправке, произошёл курьёзный случай. Я спросил у заправщицы, молоденькой, лет восемнадцати, киргизки, миловидной, скорее даже красивой — до какого часа они работают, имея в виду заправку — смогу ли я заправить машину перед самым отъездом поздно ночью. На что это прелестное создание, смущённо улыбаясь, ответило, что она освободится через полчаса. Она решила, что я хочу приобрести её услуги интимного характера.

— Не в этот раз, милая. До какого часа работает заправка? Мне нужно заправиться ночью.

Нда… Времена…

Заправка оказалась круглосуточной.

Ленка, моя жена, хотела поехать со мной, но потом, вспомнив о предстоящем ночном дежурстве, которое не могла пропустить, отказалась от этой поездки.

Мы один раз, как раз перед свадьбой, были у дяди — я привозил её представить, как будущую жену. Дядя Юра совершенно очаровал Ленку. Он, когда хотел, умел это делать.

— Леночка, ты не красавица, но ты очень красива! — восторгался дядя, повторяя это чуть не каж-дые пять минут всё время, что мы были у него, то подкладывая ей салатики, то подливая вина. Имея в виду, конечно, что она красива истинной красотой, а не той, что пичкают нас редакторы-педерасты глянцевых женских журналов. Тётя Рая угощала нас пельменями. Пельмени всегда были семейным блюдом нашего клана, и дядя отлично выдрессировал её в этом отношении. Для тёти он всегда был Юрием Семёновичем.

Ночевать у них, в тот раз, мы не остались. Я благоразумно отказался от этого шага, зная психологические, скорее даже психиатрические, особенности самовыражения моего дяди. Чёрт знает, что он мог выкинуть. Можно было ожидать любых эскапад с его стороны и рисковать не стоило. Это могло подорвать кредит доверия ко мне, и без того небольшой у моей будущей тёщи и, дальше по цепочке, у моей будущей жены. Что, впрочем, было пустыми хлопотами — сей кредит отсутствовал по умолчанию. Но это другая история.

И вот я еду. Ещё ночь, только впереди небо начало слегка светлеть. Дорога пустынна — можно разогнаться. На этой дороге недавно погибли водитель с пассажиром, въехав ночью со всей дури в лошадь, которая её пересекала. Эдакий nightmare, забравший их души. Адреналиновое опьянение от скорости мурашками щекотало спину.

К восходу солнца, в половине пятого утра, я уже был у Быстровки, где-то в 100 километрах от Бишкека. На дороге стали появляться ранние пташки и пришлось снизить скорость. Прямо перед въездом в Боомское ущелье, у Козлов, на Чу стояла маленькая гидроэлектростанция. Во времена моего детства отец работал прорабом в бригаде монтажников телекоммуникационного оборудования на гидротехнических сооружениях Чуйской долины и часто брал меня к себе на работу в каникулярное время на свои объекты по всей долине. Бывал я и здесь. Вода в водохранилище перед этой гидроэлектростанцией была цвета сильно разбавленного молока и очень холодной. Я обожал купаться там — накаляешься на солнце до одури, потом окунаешься и сидишь в воде до мерзлотной ломоты во всём теле, цикл за день повторялся неоднократно. Вот и в этот раз я съехал с дороги и направился к генераторной. За тридцать лет всё пришло в упадок. Было видно, что электростанция ещё работает, но здание, в котором располагались пульты управления, стояло с выбитыми окнами, зашитыми горбылём и покорёженными от непогоды листами ДВП. Окна были огромными, почти от пола до высоченного потолка и во всю стену. Тридцать лет назад здание казалось стеклянным, и я мечтал о таком жилище — стеклянный дом возле водохранилища в яблоневом саду. Сейчас же тополя, окружавшие периметр, были вырублены местными жителями на дрова. От яблоневого сада остались одни пеньки. Ржавая труба шлагбаума была замкнута ржавым же навесным замком. Клумбы, на которых произрастали розы, теперь поросли бурьяном и от роз остались только чёрные колючие коряги.

Вода выглядела зябко, кроме того ночную духоту сменила утренняя свежесть с лёгким ветерком. Из Боома тянуло прохладным сквозняком. Героически преодолев нежелание лезть в воду, я быстро стянул с себя всё и окунулся по шею. Жалостливый крик грешника, попавшего в котёл с кипящим маслом, в моём случае — с ледяной водой — перекрыл рёв горной реки. Здесь полагается писать, что какой-либо зверёк (или птица?), услышав вопль, перестал заниматься своим делом (какие, блять, у них там свои дела?!) и испугано сорвался с места. Но я ничего похожего не заметил.

Клацая зубами и запутавшись мокрой ногой в трусах я некоторое время прыгал на другой по при-брежной гальке. Чай из термоса и ещё тёплая котлета, припасённые для меня заботливой жёнушкой, примирили меня с дефектами этого мира. Захотелось вздремнуть, что я и сделал, откинув водительское сидение назад до упора.

Машина всегда была для меня частью дома. Я всегда чувствовал умиротворение и защищённость, может быть обманчивую, но об этом как-то не думалось, сидя в ней — спина была прикрыта.


Их было четверо. Четверо братьев. Отец был самым младшим. Дядя Юра вторым по старшинству. Разница в возрасте у них была года четыре. Родились они ещё до войны.

Баба Маня, их мать, была казачкой, крайне суеверной и религиозной, малообразованной, весьма настырной и упёртой в своих заблуждениях, женщиной. Родилась она там же, ещё в позапрошлом веке и никогда не покидала Пржевальска. Была она высокой, выше своего мужа, выше всех своих сыновей и сильно хромала. Умерла она в начале 70-х. Я, будучи маленьким, видел её всего пару раз и почти не помнил — большая, темноволосая, одетая в тёмную одежду, всегда в платке, с иконописным лицом и огромным носом. Она не улыбалась. По моему она даже не заметила меня.

Дед Семён умер задолго до моего рождения. Он был намного старше бабушки. Имел универси-тетское образование — он закончил Казанский университет ещё до революции, альма-матер плешивого вождя пролетариата. Марксисты удалили деда в Пржевальск ещё при Ленине. Сослали вместе с семьёй, но его первая жена вскоре умерла, дети — сын (кажется, его звали Виктором) и дочь, уже взрослые, уехали в Россию. Потом сын деда от первого брака погиб на войне (Великой Отечественной), а о дочери ничего не было слышно. Дед женился на бабушке. Работать ему не дали и он добывал средства к существованию пошивом обуви. Шил он обувь и для своей хромоногой жены. В ссылку дед Семён привёз много книг, которые потом стали основой городской библиотеки. На войну деда не взяли — был слишком стар для фронта. Он умер в 46-м году от сердечного приступа, когда моему отцу было 8 лет. Умер дед весной во время цветения сирени и отец, тогда ещё мальчишка, возвращаясь из школы, наломал в парке целую охапку, ещё не зная о несчастии. Этот букет положили в гроб. Сирень в нашей семье всегда считалась кладбищенским цветком и никогда не ставилась в вазы по весне. Сколько усилий спустя десятилетия приложила моя маман, когда захотела извести огромный сиреневый куст во дворе дома своей матери — эту бы энергию да в положительное русло.


Горный участок через Боомское ущелье, длиной 60 километров, обычно занимает около часа. Утром ещё мало машин, а встречных вообще почти не было. Я представил себя Аль Пачино из «Жизни взаймы» и лихо врезался в повороты горного серпантина на максимальной скорости — я был молод и (силён) глуп. Дорога ограждена мощными каменными стенами с контрфорсами, предохранявшими проезжающие машины от камнепадов. Со стороны пропасти были установле-ны сплошные бетонные отбойники, проломленные в некоторых местах такими же альпачинами, которые регулярно завершали свой жизненный путь на дне ущелья, захватив с собой парочку членов своих семей или просто пассажиров. На вершинах пригорков высились произведения студентов Фрунзенского института искусств — разнообразные бетонные олени, орлы, жеребята, барсы и прочая нечисть, выкрашенные масляной краской, с торчащей арматурой из осыпавшихся конечностей, крыльев, голов. Советская власть заботилась об эстетическом наполнении жизни поднадзорного ей народца — в настоящее время тягу к прекрасному удовлетворяют лишь произведения граффити в стиле «Киса и Ося были здесь». На дне ущелья между мегалитическими валунами, ждущих своего Эрнеста Мулдашева, ворочалась мускулистая река, ныне превращённая рафтерами в платный аттракцион. Пару раз я обогнал рейсовые автобусы. Из-за заднего стекла первого милые дети корчили мне рожи и показывали средний палец. Во втором сзади сидели две молоденькие девчонки в огромных очках, я изобразил губами поцелуй, и они презрительно отвернулись — пффф… девятка!

«Не отвлекайся на такой скорости, следи за дорогой, ладно?», «Да, дорогая! Мне так приятно твоё внимание», «Люблю тебя», «А уж как я тебя…»

После Красного моста дорога стала менее извилистой, пропасть сошла на нет, Чу здесь была шире и текла медленнее. На обочинах воздвигнуты импровизированные торговые точки, простенькие деревянные рамы, на которых висели тушки копчёной рыбы, хорошо провялившиеся на солнце и распятые палочками, демонстрируя изнанку своих тел. Однажды я сдуру купил одну. Ею оказалась копчёная горбуша, приобретённая местными прохвостами в супермаркете для перепродажи туристам-простофилям под видом иссык-кульской форели. На асфальте стояли банки с ржаво-жёлтой облепихой и виноградно-синим барбарисом, которые собирались тут же, в зарослях джирганака вдоль дороги. Нужно будет купить пару 3-литровых банок облепихи на обратном пути.

Иссык-Куль, как всегда неожиданно, открылся после одного из поворотов. Я никогда не мог за-помнить после которого, как ни старался.


Мои родители познакомились при подаче документов в институт – Пржевальский педагогический. Маман подавала на отделение английского и русского языков и русской литературы. Такая вот интересная специализация там была. Отец подавал на физико-математическое отделение, но как только увидел мою будущую мать, тут же изменил своё решение в пользу языкознания. Для отца это была уже вторая попытка поступления в вуз. Первую он провалил, пытаясь поступить в военное училище в Ленинграде, что-то связанное со связью («она отдалась мне на вязанке ивовых фашин, связанной с тщанием и любовью, и эта любовная связь продлилась три недели»).

Маман имела возможность поступить во Фрунзенский университет на физику и математику, там деканом был её дядя, который мог всё устроить, но взбрыкнула — видишь ли, она не любит ни математику, ни физику — схватила под мышку свою двоюродную сестру и отбыла поступать в Пржевальск. Тот ещё характерец.

Через полгода отец с матерью поженились и ещё через полгода родилась моя старшая сестра.

Жили мои родители в доме отца, где кроме них и бабушки жил ещё брат отца — дядя Юра. Именно с тех пор моя мама так его «полюбила». Она вся такая комсомолистая, а дядя весь из себя, восставший против устоев (ушат помоев) непризнанный гений. Такая вот стандартная позиция.

Дядя Юра нигде не учился и нигде подолгу не работал. Он играл на трубе в ресторанах и на похо-ронах. В семейном альбоме есть фотография, где молодой человек, похожий на него, в шляпе и костюме дует в корнет-а-пистон в составе оркестра, идущего в похоронной процессии. И дядя Юра читал. Чтение для него заслонило мир. По-моему дядя из-за этого даже не закончил школу. Книг в доме уже не было, но у него был доступ к библиотеке его отца — запасникам городской библиотеки. Там были дореволюционные издания, крамольные по советским меркам. Но их почему-то не уничтожили, а стащили в подвал и забыли. Вот в этом подвале дядя Юра и жил. В детстве мне иногда снился один и тот же сон, отголосок дядиных рассказов — я нахожусь в большой комнате, где на стеллажах лежат, не стоят, а именно лежат огромные, метровых размеров, книги в тёмных кожаных переплётах с многозначительными текстами, с нестерпимо-красивыми иллюстрациями и я, дрожащими от вожделения руками, перелистываю тяжёлые страницы. Кроме русской беллетристики и всяческих энциклопедических справочников там пылились дореволюционные политические трактаты — деда сослали совсем не зря. Он был эсером и ярым врагом марксизма в его русской ипостаси и советской власти. Выжил он лишь потому, что над ним сломали шпагу (лапидарно, но пусть будет) слишком рано, до того, как эту рыбёшку проредили при Сталине. О нём просто забыли, а дед, в свою очередь, старался не высовываться.

Чтение дяди Юры было бессистемным, никто не мог ему дать направления. Но критиканство (ещё одно словечко из лексикона моей матери, касающегося дяди) его было возведено в превосходную степень. Марксизм для него был не догмой, а объектом злобных и едко-остроумных насмешек.


Рыбачье, ныне Балыкчи, типичный советско-средне-азиатский город, пустынные улицы, глухие побеленные заборы, пыль и пыльные тополя. Только в центре высились образцы официальной архитектуры. Городок и в прежние времена не отличался живостью, сейчас же он выглядел по-вторно умершим. Все, обычно проезжают его, не останавливаясь. Так поступил и я. На выезде заехал на заправку, долить бак до полного.

Дальше дорога шла по северному берегу, справа озеро, слева покрытые клочковатой жухлой травой взгорья Беш-Кунгея — горного хребта, ограничивающего иссык-кульскую котловину с севера. Пустынный ландшафт, по мере продвижения на восток становился всё более разнообразным. Удивительна эта смена от пустыни к цветущему земледельческому раю на протяжении двухсот километров от Рыбачьего до Пржевальска.

Километров через 50 началась курортная зона. На обочинах дороги появились указатели с назва-ниями пансионатов, расположенных на самом берегу озера, безвкусные конструкции из металлических уголков и труб с претензией на пошлость.

Не доезжая километров двадцати до Чолпон-Аты я свернул к пансионату Аист искупаться и поесть в кафе. Летом 80-го года, закончив восьмой класс, я работал в нём — выдавал отдыхающим вёсла и лодки, крутил музыку, читал объявления через громкоговорители, развешанные по территории пансионата. Отец, используя свои связи, тогда он имел некоторое влияние на предприятиях лёгкой промышленности Киргизии — был проверяющим рациональности расхода электроэнергии — устроил меня на эту непыльную работёнку. Пансионат принадлежал одной из Фрунзенских ткацких фабрик. Отец уже болел и знал свой диагноз. Это был предсмертный подарок от него. Так я понял повзрослев.

Июнь мы с отцом проработали вместе. Он уже был на больничном. Потом отец уехал и его место занял дядя Юра.

Я целыми днями купался, рыбачил, плавал с подводным ружьём до абсолютного одеревенения и почернения от холода. В одном месте рос пучок водорослей, в котором обитала стайка карпиков размером с ладонь. Они играли со мной в прятки, я так и не подстрелил ни одного, как ни старался. По вечерам мы с дядей пили вино из пиалок, закусывая его огурцами и столовскими пирожками, жарили картошку с собранными мною грибами — грибы произрастали на цветочных клумбах, мелкие, поганистого вида, но вполне съедобные. Вино было самым дешёвым – Алтынкум, по 2.42 рубля за бутылку 0.7. Вино у нас не переводилось. Дядя Юра внимательно следил за этим.

Он говорил, говорил, говорил. Говорить дядя мог о чём угодно, он всё знал и обо всём имел своё мнение — от физики звёзд (мне, ученику очень приличной физико-математической школы, его рассуждения отнюдь не казались дилетантской дурью – он замечательно владел предметом) до политико-исторической ситуации в Никарагуа. А я слушал. Дядя никогда не повторялся.

Тогда же и на всю жизнь я пристрастился к прыжкам с вышки. Однажды, забравшись на неё с це-лью обозреть окрестности, был застигнут за этим грешным делом дядей. Он привлёк к моей персоне внимание посетителей пляжа, громко мною восхищаясь. Юношей я был робко-зависимым от мнения окружающих и постеснялся выставить дядю лжецом, пришлось прыгать, причём вниз головой. Это было сродни наркотику, ноги сами несли меня на вышку снова и снова. Адреналиновая наркомания, как я узнал позже.

И именно с его подачи я начал смотреть на женщин по мужски. Дядя Юра восторженно цокал языком, провожая взглядом пансионерок, прогуливающихся в купальниках по дорожкам между клумбами. Оглянувшись на предметы его вожделения, я увидел ягодицы, груди, бёдра. Сколько себя помню, я всегда был влюблён в какую-нибудь девочку. Вот и в это время тайно вздыхал по Таньке Герасимовой. Засыпая, воображал, что обнимаю её, окситоцин щемил грудь. Но уже осе-нью я увидел в ней женщину. Тонкая талия, высокая грудь, упругая попка, лицо, глаза, губы. Нестерпимо захотелось положить ладонь на её промежность, ощутить влагу у неё между ног. А как она играла в баскетбол! При её то маленьком росте! Мальчик начал путь взросления. Пройду ли я этот путь когда-нибудь до конца? Может быть умирая?

По утрам дядя будил меня фразой: «Проснитесь, князь! Вас ждут гонцы из королевского дома!». Говорил он это всегда убийственно серьёзно, гундося через свой огромный нос. И только бесы в глазах — они всегда выдавали его веселье.

Через год отца не стало.

За 25 лет пансионат совсем не изменился, разве что деревья постарели и в столовой стали кор-мить не только отдыхающих по талонам, но всех и за деньги. Даже вкус пирожков остался преж-ним.


Долинка, Чолпон-Ата, Бостери, Комсомол, Темировка, Тюп. Свежесть впечатлений от дороги стёрлась. Я просто ехал и ехал, ни о чём особенно не думая. Усталость ласковыми перстами нежно массировала шею (выю, холку?).

В Пржевальск я въехал около пяти пополудни. Четырёхэтажная хрущёвка, в которой жили дядя Юра и тётя Рая, стояла прямо на въезде в город. Прогулки в окрестностях их дома по тротуарам с изломанным корнями огромных деревьев асфальтом, ещё один из моих повторяющихся детских снов. Дунганская мечеть с загнутыми краями китайской крыши и без минарета.

Дядя Юра лежал в гробу посередине зала их двушки, и его было совсем не узнать. Он был до-вольно худощав при жизни, но сейчас бочкообразное тело совсем не вызывало ассоциаций. Лишь баб Манин нос напоминал, что это был дядя.

Тётя Рая, к моему удивлению, уже всё организовала, очевидно, что в средствах она не нуждалась, Валерка, сын, снабдил её деньгами. Похоже, что у них последние годы всё было нормально.

Она была спокойна, смерть мужа особенно её не потрясла. Может быть даже принесла облегче-ние.

Она обрадовалась, увидев меня. Сколько себя помню, тётя Рая всегда была вытаращено-восторженной. Лошадка.

В детстве иногда мы всей семьёй приезжали к ним в гости. Отдыхали в каком-нибудь пансионате и заезжали на пару дней. Ходили на кладбище к деду Семёну и бабе Мане, бродили по городу, взрослые сидели и выпивали по вечерам. Дядя Юра витийствовал. Такие наши приезды заканчи-вались стандартно. Отец ругался с братом и под конец бил ему морду. Хлопнув дверью так, что вылетали филёнки, отец отбывал домой, мы же, оставшиеся, с постными лицами ждали рейсового автобуса. Такого взращивания ростков семейной близости хватало на пару лет. Потом всё повторялось.

Этим летом тётя Рая была в отъезде у сына, дядя Юра остался один, без надзора. Пил без просыпа и упился до смерти.

Похороны были назначены на завтра, тётя Рая ночевала у знакомых. Я тоже не захотел оставаться на ночь с покойником и поехал искать ночлег в какой-нибудь гостинице. Если бы ещё знать, где эти гостиницы находятся.

Покрутившись по городу и получив от прохожих на вопрос о местонахождении гостиницы стан-дартный киргизский ответ — не знаю — я направился к автовокзалу. Там обычно дежурили ба-бушки, сдающие углы приезжим. Бизнес у них процветал. Пржевальск превратился в базу альпи-нистских экспедиций. Альпинисты со всего мира собирались здесь для последующего похода к леднику Энильчек и восхождения на Хан-Тенгри, которые располагались к юго-востоку от города.

Бабушки были на месте. В руках они держали картонки с расценками. Среди них была молоденькая девушка узбекско-уйгурской наружности, с которой я и договорился. Купив продуктов на ужин, отправились к ней. Жила она одна с маленькой дочерью в побеленном саманном домике с кухней на улице под навесом. Небольшой ухоженный огородик, пара урючин, пара яблонь, виноград. Всё как положено у узбеков. Её родители жили в близ лежащем селе. Муж уехал на заработки в Россию больше года назад и вестей о себе не подавал.

Кроме предоставления спального места в услугу входило так же пользование хозяйским телом. Девочка была очень мила и старательна. Моя ответная нежность была ей, похоже, в новинку. Ростом чуть пониже меня, тёмно-коричневые горошины сосков на маленькой груди, едва заметные белесые полосы растяжек на смуглом животе после беременности. Абсолютное отсутствие запаха, кожа едва заметно, на пределе чувствительности, горчила. Её волосы завешивают мне лицо. Боже мой!

Звали её, как любимую дочь пророка, Фатимой.

Утром, съев яичницу и удвоив вознаграждение, я поехал на похороны. Нужно было проследить за копкой могилы и оплатить труд могильщиков.

— Только не давай им денег и не корми их пока они всё не сделают. А то, поев, они сразу уснут, — так напутствовал меня приятель моего дяди — Эркин Абдиевич — его сосед, прокурор на пенсии. Во времена исторического материализма он регулярно грозил посадить дядю Юру за антисоветские разговоры. Они вместе играли в шахматы и ездили на рыбалку.

Похоронили дядю Юру в могиле, в которой до него были похоронены его отец, баба Маня и его дочь Женя. Женя умерла в младенчестве не дожив до года. Какой-то порок.

В одной могиле четыре гроба.

Помянули дядю в кафе, и я отправился обратно по южному берегу озера. Я ещё ни разу не проезжал этим маршрутом насквозь и решил попробовать.

Дядя Юра умел шевелить ушами и этим трюком поражал своих племянников. Пытался он таким образом завоевать авторитет и у меня, когда мне было года четыре. Посмотрев на его шевелящиеся вареники, я заметил во всеуслышание, что ослы тоже умеют шевелить ушами, чем привёл дядю в радостное изумление. С тех пор между нами пробежала кошка взаимной приязни.


Были ли у него принципиальные жизненные установки? Пожалуй, нет. Но у него был вкус.

Убеждал ли он кого-нибудь в чём-нибудь? Тоже нет. Но он сеял сомнения.

Учитель? Болтун? Наставник? Шизофреник? Что же написать на его могильном камне?

Фермент?


Он называл меня Генрихом.

Показать полностью
9

Не судьба.

Дата Туташхиа (დათა თუთაშხია) мрачно пил пиво, сидя за колченогим столиком на веранде кафе. Пиво было тёплым и слегка затхлым. Казалось, гендиректор Рустави-2 уже привёл в действие свою угрозу мочиться в местные спиртные напитки.


Батоно Туташхиа был не молод и уже разменял пятый десяток. Седые волоски посеребрили некогда чёрные, как смоль усы, которые теперь уныло мокли в жёлтом напитке. За свою жизнь мужчина перепробовал множество занятий – от продажи фальшивых роллексов на базаре в Батуми, до участия в платных протестных митингах в Тбилиси. В настоящее время он подвизался на стезе аниматорства на батумском пляже. Сидел за столиком пляжного кафе, в бурке и папахе, грозно вращал глазами и хватался за рукоять длинного кинжала с серебряной насечкой китайского производства, изображая дикого сына гор. Детишки туристов фотографировались, сидя у него на коленях. Когда народу было особенно много, хозяин кафе включал лезгинку и наш горец делал несколько балетных па под музыку. После чего обходил публику с картонной коробкой из-под обуви, собирая деньги. По вечерам он частенько провожал бледнотелых северных клуш, размякших от его мужской харизмы, до их номеров в их отелях.


Но этим летом всё пошло наперекосяк. Столичные идиоты подрезали туристический бизнес, и трусливые северяне сразу изменили свои отпускные планы. Пляжи опустели. Наступили полный швах, пиздец и, не побоимся этих слов, экономический коллапс. Жизнь стала гнусной, как шашлык из курятины, замаринованной в майонезе.


Наш герой от безденежья начал подумывать о карьере клирика. А не постричься ли ему в монахи? В монастыре бесплатно выдают рясу, кормят и, что немаловажно, не требуют платы за проживание. Кроме того, батоно Туташхиа часто наблюдал такую картину – монахи бродят по улицам – собирают пожертвования на строительство храма. И прохожие им жертвуют. Иногда крупные купюры, иногда даже доллары или евро! Тут были возможны некоторые варианты гешефта, как справедливо отметил про себя наш герой. Эту радужную картинку портили лишь два обстоятельства. Первое: нужно было выстаивать продолжительные ночные церковные службы. Но он считал, что с божьей помощью и парой глотков виноградного самогона справится с этим пережитком мрачного средневековья. И второе: целибат. Вот это уже было серьёзно. Однако выхода не было.


Избавляясь от утонувшей в пиве мухи, Дата Туташхиа бросил взгляд на пляж. Сердце его внезапно сделало два холостых удара. Господи! Там стояла она! У неё было всё то, о чём он грезил в своих холостяцких мечтах. Арбузные груди! Мощные ляжки! Обтянутый узкой полоской ткани выпирающий лобок! В руке сумка Paula Cademartori! И над всем этим прозрачные васильковые глаза и копна соломенно-жёлтых волос! Она улыбнулась ему. Туташхиа поднял внезапно ослабевшую руку показать, что видит её. Тестостерон резко вздыбил гульфик брюк. И... церковь навсегда потеряла будущего подвижника. Не судьба.

Не судьба. Рассказ, Авторский рассказ, Мат
Показать полностью 1
-15

Чай

Чай Чай, С чего начинается утро

Для заварки у меня большая турка.


Насыпаю туда 4-5 чайных ложек чёрного листового чаю с бергамотом.


Заливаю кипятком.


Ставлю на плиту и на медленном огне довожу до кипения, постоянно помешивая.


После закипания сразу снимаю и, помешав ещё раз, даю настояться минут пять. Накрывать не обязательно.


Получившийся дёготь через ситечко наливаю в большой бокал до половины. Засыпаю 4-5 чайных ложек сахару и тщательно, до полного растворения, размешиваю.


Доливаю до верха холодным молоком (если пить без молока, то желудок свернётся в трубочку и вылезут всякие гастриты и язвы).


Намазываю на большой кусок хлеба толстый слой сливочного масла.


Пью чай и заедаю его этим бутербродом. Бутерброд можно заменить сэндвичем с салом.


Во всех членах появляется необычайная лёгкость, начинаешь видеть внутреннюю сущность вещей и понимать тайный смысл слов, настроение улучшается. Женщины вокруг становятся красивыми.


А как пьёте чай Вы?

Месяц музыки и звука на Пикабу. Делайте громче!

Месяц музыки и звука на Пикабу. Делайте громче!

Рекламный отдел Пикабу и LG опять с конкурсами и подарками. Октябрь торжественно объявляем месяцем музыки и звука. На этот раз мы разыграем не только UltraWide-монитор (вот такой), но и умную колонку с «Алисой» (вот такую). Но обо всем по порядку.


Что происходит?

Вместе с LG мы устраиваем тематические месяцы. Сентябрь был посвящен учебе. Мы советовали сайты с лекциями, проводили мастер-класс по созданию гифок и рассказывали, что делают студенты-технари. Вы писали посты на конкурс и голосовали за лучший. Победителем стал @kka2012. Скоро он получит от нас ультраширокий монитор, чтобы еще быстрее писать свои юридические истории!


Как поучаствовать?

В октября ждем ваши посты на тему музыки и звука. Сделайте подборку любимых подкастов, аудиокниг или музыкальных клипов. Расскажите, как увлеклись монтажом, сделали пару крутых ремиксов или пошли на уроки вокала. Что угодно! Чтобы участвовать в конкурсе, нужно поставить в посте тег #звук или #музыка и метку [моё].


Еще раз коротко:

– Напишите пост на тему месяца (октябрь — музыки и звука) до 25 октября включительно.

– Поставьте тег #звук или #музыка и метку [моё].

– Все! Терпеливо ждите голосования.


За первое место дарим 29-дюймовый монитор LG, а за второе – умную колонку LG с «Алисой». Удачи!

Отличная работа, все прочитано!