В 1901 году состоялась первая церемония вручения Нобелевской премии – на сегодняшний день самой престижной международной награды, основанной частным лицом для поддержания научных исследований, революционных изобретений или крупного вклада в культуру и развитие общества. О Нобелевской премии и ее лауреатах знают практически все, а вот о том, что за 70 лет до Альфреда Нобеля российский промышленник и меценат Павел Демидов основал высшую российскую (и с некоторыми оговорками «международную») негосударственную премию для ученых не знают даже многие россияне. О Демидовской премии не рассказывают в школе, о ее выдающемся вкладе в становление многих российских ученых и открытий, о которых знают во всем мире – не известно практически никому. А ведь без Демидовской премии не было бы:

• Таблицы Менделеева;

• Открытия нового химического элемента «рутения»;

• Уникальной методики лечения переломов по Пирогову и издания его «Полного курса прикладной анатомии человека»;

• Первой русской школы физиологии Сеченова и его исследований центральной нервной системы человека;

• Первых работ на русском языке по интегральным вычислениям и аналитической геометрии;

• Первого русского курса по китайской грамматике (по которому проходит обучение до сих пор) и русского-китайского словаря;

• Издания книги «История России в рассказах для детей» Александры Ишимовой, с которой начинается знакомство с историей родной страны во многих семьях и сегодня;

• Важных географических исследований русского Севера и Дальнего востока, и даже первого русского кругосветного путешествия под руководством Крузенштейна!

Павел Николаевич Демидов

Павел Николаевич Демидов – русский промышленник и меценат - 4 октября 1830 года обратился к императору Николаю I с просьбой принять его пожертвования для учреждения именной премии «за оригинальные творения во всех отраслях человеческих познаний... за учебные книги, излагающие полную систему какой-либо науки и могущие стать наряду с лучшими сочинениями сего рода в России... и в чужих краях». По задумке мецената это должно было способствовать «преуспеянию наук, словесности и промышленности в своем Отечестве», а правом определения достойных денежной награды и почетной медали должна была обладать Академия наук Российской Империи. Ходатайство было удовлетворено императором, и 17 апреля 1831 года была учреждена Демидовская премия, ставшая на ближайшие 35 лет высшей наградой Российской империи за научные достижения.

Павел Демидов вошел в историю России не только, как учредитель именной научной премии, но как один из самых известных меценатов и благотворителей России. Ряд ученых оценивают вклад Демидова в благотворительную деятельность в 3 миллиона рублей (более 7 млрд рублей в современном эквиваленте) – просто сумасшедшие даже по тем временам деньги. На денежные средства мецената и при его непосредственном участии было сделано (только крупные и известные проекты):

• В 1829 году учрежден фонд помощи вдовам и сиротам офицеров и солдат, погибших в ходе русско-турецкой войны 1828-1829 гг. П.Н. Демидов жертвует на эти цели 500 тысяч рублей - сумма была капитализирована, и на получаемые с нее проценты оказывалась помощь нуждающимся. Это была крайне прогрессивная и значимая поддержка, учитывая общую неразвитость системы социальной защиты населения не только в Российской империи, но и во всем мире XIX века. Такой щедрый жест не остался без внимания императора Николая I, который пожаловал Демидова в камергеры Двора Его Императорского Величества.

• С 1831 по 1835 года, будучи гражданским губернатором Курской губернии, П.Н. Демидов на личные средства построил четыре больницы для лечения больных холерой в регионе (эти исторические события известны как «Первая эпидемия холеры в России»). До этого он пожертвовал 50 000 рублей на борьбу с холерой в Москве.

• В 1834 году пожертвовал вместе с родным братом Анатолием приблизительно 200 000 рублей на открытие первой в Санкт-Петербурге детской больницы.

• По инициативе и на средства П.Н. Демидова в 1841 году был учрежден Музей естественной истории и древности в Нижнем Тагиле (современный Нижнетагильский музей-заповедник "Горнозаводской Урал").

Кроме этого Павел Николаевич Демидов по сути заложил «первый камень» в будущую российскую систему социальной защиты и пенсий по старости. Так, он ежегодно выделял по 5 000 рублей «на пособия служителям и мастеровым в нужных случаях», а все служащие его предприятий получали пожизненную пенсию, составляющую половину их жалования (эта система действовала при жизни Демидова).

Демидовская премия в XIX веке

Первое присуждение Демидовской премии состоялось в 1832 году. Ее лауреатами стали Магнус Георг фон Паукер за работу «Метрология России и немецких её провинций» и Юлий Андреевич фон Гагемейстер за работу «Розыскания о финансах древней России», которые получили полную премию с денежным вознаграждением в 5000 рублей. Еще 2 работы были отмечены половинной премией в 2500 рублей: Дмитрий Матвеевич Перевощиков «Руководство к астрономии» и Николай Герасимович Устрялов «Сказания современников о Дмитрии Самозванце». Согласно воле благотворителя, премия должна была присуждаться ежегодно и еще 25 лет после смерти Павла Николаевича Демидова. При жизни мецената состоялось 9 церемоний награждения, а за 34 года существования Демидовской премии - с 1831 по 1865 гг. - ученым было выделено 55 полных и 220 половинных премий. Всего за этот период Академией наук было рассмотрено 903 научные работы, из которых 275 были признаны достойными престижной награды. Отдельным видом поощрения было получение субсидий на издание научных трудов (ежегодно П.Н. Демидов на эти цели вносил дополнительные 5000 рублей), которые находились в рукописях и не могли претендовать на получение престижной награды мецената.

Примечательно, что премия присуждалась не только за развитие прикладных знаний по экономике, технике и естественным наукам, но и за вклад в обогащение русской словесности, филологии и истории. Претендовать на премию могли и иностранные ученые. В соответствии с «Положением о Демидовской премии» (Источник: Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. 2. Царствование императора Николая I. 1825-1855. Отделение первое. 1825-1839. — СПб.: Тип. Императ. акад. наук, 1864) премии присуждались за оригинальные сочинения (уже опубликованные и в рукописях) на русском языке. Работы на других языках могли участвовать в конкурсе лишь тогда, когда «рассуждали о предмете, имеющем прямое отношение к России». За 34 года существования премии было отмечено 275 книг, в основном по:

• истории — 53 работы;

• филологии — 46 работ;

• географии — 28 работ;

• геологии и горным наукам — 20 работ;

• биологии — 20 работ;

• математике и механике — 20 работ;

• химии и физике — 13 работ;

В 1865 году была учреждена государственная Ломоносовская премия (указ правительства Российской империи от 8 марта 1865 года), которая неофициально считается наследницей Демидовской награды и которая вручалась до 1918 года включительно.

Возрождение Демидовской премии в России

История Демидовской премии стала замечательным примером поддержки отечественной науки меценатами–предпринимателями. С развалом СССР и наступлением тяжелой экономической ситуации российская наука и ученые нуждалась в поддержке со стороны общества как никогда. В 1993 году по инициативе главы Уральского отделения РАН Геннадия Месяца и при активной поддержке правительства Свердловской области и ряда частных уральских предпринимателей и предприятий был создан негосударственный Демидовский фонд для финансирования возрожденной Демидовской премии. Размер премии составляет 2 000 000 рублей (Источник: https://demidov.uran.ru/).

«Главной нашей проблемой начала 1990-х годов, безусловно, было финансирование, и не только «зарплатное», обеспечивающее повседневные нужды ученых. Для людей, плодотворно занимающихся тяжелейшим и, как правило, малозаметным для общества умственным трудом, всегда было важно иметь хороший стимул для работы, серьезный ориентир, дающий новые возможности, авторитет. В СССР такими ориентирами были высокие премии, их же практически ликвидировали. Не стало самой престижной Ленинской, исчезла премия Ленинского комсомола для молодых. Государственная сохранилась, но скорее символически. Нужно было как-то заполнять эту брешь, придумывать что-то свое. И тут очень кстати ко мне пришли уральские историки и философы и напомнили о демидовской награде. Зашла речь и о ее аналогии с нобелевской…»

Академик Г.А. Месяца, глава уральского отделения РАН

По сравнению с исторической наградой, современная Демидовская премия претерпела ряд изменений в процедуре отбора и порядке награждения:

• Учёные награждаются не за отдельный научный труд, а по совокупности работ.

• Будущие лауреаты определяются не на конкурсной основе, а путём опроса профильных специалистов.

• Окончательное решение выносят пять комиссий и комитет по премиям, в который входят крупнейшие действующие учёные России.

Лауреатами обновленной Демидовской премии стали такие выдающиеся ученые с мировым именем как: физики А.М. Прохоров, Б.В. Раушенбах, Ж.И. Алферов, историки Н.Н. Покровский и В.Л. Янин, филологи Н.И. Толстой и А.А. Зализняк, математики Н.Н. Красовский, Л.Д. Фадеев и В.А. Садовничий, химики Н.К. Кочетков и Г.А. Толстиков и другие.

Примечательно, что Жорес Алферов стал вначале лауреатом Демидовской премии (в 1999 году), а лишь потом – Нобелевской (в 2000 году).

Представление и награждение четырех новых лауреатов Демидовской премии происходит ежегодно 8 февраля, в День российской науки

Да, я любил вас со всею страстью:, с какою человек, кровно связанный с своей страною, может любить ее надежду, честь, славу, одного из великих вождей ее на пути сознания, развития, прогресса. И вы имели основательную причину хоть на минуту выйти из спокойного состояния духа, потерявши право на такую любовь. Говорю это не потому, чтобы я считал любовь свою наградою великого таланта, а потому что в этом отношении: я представляю не одно, а множество лиц, из которых ни вы, ни я не видали самого большого числа, и которые в свою очередь тоже никогда не видали вша Я пц в состояний дать вам ни малейшего понятия) о том негодовании, которое возбудила ваша книга во всех благородных сердцах, ни о тех воплях дикой радости, которые издали при появлении ее все враги ваши!, и нелитературные — Чичиковы, Ноздревы, городничие… и литературные, которых имена хорошо вам известны. Вы видите сами, что от вашей книги отступились даже люди, невидимому, одного духа с ее духом. Если бы она и была написана вследствие глубокого, искреннего убеждения, и тогда она должна была бы произвести на публику то же впечатление. И если ее приняли все (за исключением немногих людей, которых надо видеть и знать, чтобы не обрадоваться их одобрению) за хитрую, но чересчур нецеремонную проделку, для достижения небесным путем чисто земной цели, — в этом виноваты только вы. И эта нисколько не удивительно, а удивительно то, что вы находите это удивительным!.! Я думаю, это оттого, что вы глубоко знаете Россию только как художник, а не как мыслящий чело-век, роль которого вы так неудачно приняли на себя в вашей фантастической книге. И это не потому, что вы не были мыслящим человеком, а потому, что столько уже лет привыкли смотреть на Россию из вашего прекрасного далека;1 а ведь известно, что нет ничего легче, как издалека видеть предметы такими, какими нам хочется их видеть; потому, что в этом п_р_е_к_р_а_с_н_о_м далеке вы живете совершенно чуждым ему, в самом себе, внутри себя, или в однообразии кружка, одинаково с вами настроенного и бессильного противиться вашему на него — влиянию. Поэтому вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме2, не в аскетизме3, не в пиэтизме4, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности5. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько, веков потерянного в грязи и соре, — права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое по возможности их исполнение. А вместо этого, она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это; и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Васьками, Стешками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей! Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение по возможности строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть. Это чувствует даже само правительство (которое хорошо знает, что делают помещики со своими крестьянами, и сколько последние ежегодно режут первых), что доказывается его робкими и бесплодными полумерами в пользу белых негров и комическим заменением однохвостного кнута трехвосткою плетью6.

Вот вопросы, которыми тревожно занята вся Россия в ее апатическом сне,7! И в это-то время великий писатель, который своими дивно-художественными, глубоко-истинными творениями так могущественно содействовал самосознанию России, давши ей возможность взглянуть на самое себя, как будто в зеркале, — является с книгою, в которой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян больше денег, учит их ругать побольше… И это не должно было привести меня в негодование?.. Да если бы вы обнаружили покушение на мою жизнь, и тогда бы я не более возненавидел вас, как за эти позорные строки… И после этого вы хотите, чтобы верили искренности: направления вашей книги! Нет. Если: бы вы действительно преисполнились истиною христовою, а не дьяволова учения — совсем не то написали бы в вашей новой книге. Вы сказали бы помещику, что, так как его крестьяне — его братья о Христе, а как брат не может быть рабом своего брата, то он и должен или дать им свободу, или хотя, по крайней мере, пользоваться их трудами, как можно выгоднее для них, сознавая себя, в глубине своей совести, в ложном положении в отношении: к ним.

А выражение: «Ах, ты, неумытое рыло!» Да у какого Ноздрева, у какого Собакевича подслушали вы его, чтобы передать миру, как великое открытие в пользу и назидание мужиков, которые и без того потому не умываются, что, поверив своим барам, сами себя не считают за людей? А ваше понятие о национальном русском суде и расправе, идеал которого нашли вы в словах глупой бабы повести Пушкина8 и по разуму которой, должно пороть и правого и виноватого? Да, это и так у нас делается в частую, хотя еще чаще всего порют только правого, если ему нечем откупиться от преступления, и другая поговорка говорит тогда: без вины виноват! И такая-то книга могла быть результатом трудного внутреннего процесса, высокого духовного просветления! Не может быть! Или вы больны — и вам надо лечиться, или… не смею досказать моей мысли!.. Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма9 и мракобесия, панегирист10 татарских нравов — что вы делаете! Взгляните себе под ноги, — ведь вы стоите над бездною… Что вы подобное учение опираете на православную церковь, это я еще понимаю: она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма; но Христа-то зачем вы примешали тут? Что вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения. И оно только до тех пор! и было спасением людей, пока не организовалось в церковь и не приняло за основание принципа ортодоксии11. Церковь же явилась иерархией12, стало быть, поборницей неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между людьми, — чем продолжает быть и до сих пор. Но смысл христова слова открыт философским движением прошлого века. И вот почему какой-нибудь Вольтер:13, орудием насмешки погасивший в Европе костры фанатизма и невежества14, конечно, более сын Христа, плоть от плоти его и кость, от костей его, нежели все ваши попы, архиереи, митрополиты, патриархи! Неужели вы этого не знаете? Ведь это теперь не новость для всякого гимназиста… А потому, неужели вы, автор «Ревизора» и «Мертвых душ», неужели вы искренно, от души, пропели гимн гнусному русскому духовенству, поставив его неизмеримо выше духовенства католического? Положим, вы не знаете, что второе когда-то было чем-то, между тем как первое никогда ничем не было, кроме как слугою и рабом светской власти; но неужели же в самом деле вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочку и попова работника. Кого русский народ называет: дурья порода, брюхаты жеребцы? Попов… Не есть ли поп на Руси; для всех русских представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? И будто всего этого вы не знаете? Странно! По-вашему, русский народ самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе… Он говорит об образе: годится — молиться, а не годится — горшки п_о_к_р_ы_в_а_т_ь.

Приглядитесь попристальнее, и вы увидите, что это по натуре глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности. Суеверие проходит с успехами цивилизации, но религиозность часто уживается с ними; живой пример Франция, где и теперь много искренних католиков между людьми просвещенными и образованными, и где многие, отложившись от христианства, все еще упорно стоят за какого-то бога. Русский народ не таков; мистическая экзальтация15 не в его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме, и вот в этом-то, может быть, огромность исторических судеб его в будущем. Религиозность не прививалась в нем даже к духовенству, ибо несколько отдельных исключительных личностей, отличающихся такою холодною аскетическою сознательностью, ничего не доказывают. Большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, схоластическим педантством16 да диким невежеством. Его грех обвинять в религиозной нетерпимости и фанатизме17, его скорее можно похвалить за образцовый индиферентизм18 в деле веры. Религиозность проявилась у нас только в раскольнических сектах, столь противоположных, по духу своему, массе народа и столь ничтожных перед нею числительно.

Не буду распространяться о вашем дифирамбе любовной связи русского народа с его владыками. Скажу прямо: этот дифирамб19 ни в ком не встретил себе сочувствия и уронил вас в глазах даже людей, в других отношениях очень близких к вам по их направлению. Что касается до меня лично, предоставляю вашей совести упиваться созерцанием божественной красоты самодержавия (оно покойно, да — и выгодно), только продолжайте благоразумно созерцать его из вашего прекрасного далека: вблизи-то оно не так прекрасно и не так безопасно… Замечу только одно: когда европейцем, особенно католиком, овладевает религиозный дух, он делается обличителем1 неправой власти, подобно еврейским прорркам, обличавшим беззакония сильных земли. У нас же наоборот: постигает человека (даже порядочного) болезнь, известная у врачей-психиатров под именем religiosa mania20, он тотчас же земному богу подкурит более, нежели небесному, да еще так хватит через край, что тот и хотел бы его наградить за рабское усердие, да видит, что этим скомпрометировал бы себя в глазах общества… Бестия наш брат, русский человек!..

Вспомнил я еще, что в вашей книге вы утверждаете, за великую и неоспоримую истину, будто простому народу грамота не только не полезна, но положительно вредна. Что сказать вам на это? Да простит вас ваш византийский бог21 за эту византийскую мысль, если только, передавши ее бумаге, вы не знали, что говорили… Но, может быть, вы скажете: «Положим, что я заблуждался, и все мои мысли ложны, но почему же отнимают у меня право заблуждаться и не хотят верить искренности моих заблуждений?» Потому, отвечаю я вам, что подобное направление в России давно уже не новость. Даже еще недавно оно было вполне исчерпано Бурачком22 с братиею. Конечно, в вашей книге более ума и даже таланта (хотя того и другого не очень богато в ней), чем; в их сочинениях; но зато они развили общее им: с вами учение с большей энергией и с большей последовательностью, смело дошли до его последних результатов, все отдали византийскому богу, ничего не оставили сатане; тогда как вы, желая поставить по свечке и тому и другому, впали в противоречие, отстаивали, например, Пушкина, литературу и театры, которые, с вашей точки: зрения, если бы вы только имели добросовестность быть последовательным, нисколько не могут служить к спасению души, но много могут служить к ее погибели… Чья же голова могла переварить мысль о тождественности Гоголя с Бурачком? Вы слишком высоко поставили себя во мнении русской публики, чтобы она могла верить в вас искренности подобных убеждений. Что кажется естественным в. глупцах, то не может казаться таким в гениальном человеке. Некоторые остановились было на мысли, что ваша книга есть плод умственного расстройства, близкого к положительному сумасшествию. Но они скоро отступились от такого заключения — ясно, что книга писана не день, не неделю, не месяц, а, может быть, год, два или три; в ней есть связь; сквозь небрежное изложение проглядывает обдуманность, а гимн властям предержащим хорошо устраивает земное положение набожного автора. Вот почему в Петербурге распространился слух, будто вы написали эту книгу с целью попасть в наставники к сыну наследника23. Еще прежде в Петербурге сделалось известным письмо ваше к Уварову24, где вы говорите! с огорчением, что вашим сочинениям о России дают превратный толк, затем обнаруживаете неудовольствие своими прежними произведениями; и объявляете, что только тогда останетесь довольны своими сочинениями, когда ими будет доволен царь. Теперь судите сами, можно ли удивляться тому, что ваша книга уронила вас в глазах публики, и как писателя, и еще более, как человека?

Вы, сколько я вижу, не совсем хорошо понимаете русскую публику. Ее характер определяется положением русского общества, в котором кипят и рвутся наружу свежие силы, но, сдавленные тяжелым гнетом, не находя исхода, производят только уныние, тоску, апатию. Только в одной литературе, несмотря на татарскую цензуру, есть еще жизнь и движение вперед. Вот почему звание писателя у нас так почтенно, почему у нас так легок литературный успех даже при маленьком таланте. Титло поэта, звание литератора у нас давно уже затмило мишуру эполет и разноцветных мундиров. И вот почему у нас в особенности награждается общим вниманием всякое, так называемое, либеральное направление, даже и при бедности таланта, и почему так скоро падает популярность великих талантов, искренно или неискренно отдающих себя в услужение православию, самодержавию и народности. Разительный пример Пушкин, которому стоило написать только два-три верноподданнических стихотворения25 и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви! И вы сильно ошибаетесь, если не шутя думаете, что ваша книга пала не от ее дурного направления, а от резкости истин, будто бы высказанных вами всем и каждому. Положим, вы могли это думать о пишущей братии, но публика-то как могла попасть в эту категорию? Неужели в «Ревизоре» и «Мертвых душах» вы менее резко, с меньшею истиною и талантом и менее горькие правды высказали ей? И старая школа, действительно, сердилась на вас до бешенства, но «Ревизор» и «Мертвые души» от того не пали, тогда как ваша последняя книга позорно провалилась сквозь землю. И публика тут права: она видит в русских писателях своих единственных вождей, защитников и спасителей от русского самодержавия, православия и народности, и потому, всегда готовая простить писателю плохую книгу, никогда не простит ему зловредной книги. Это показывает, сколько лежит в нашем обществе, хотя еще в зародыше, свежего, здорового чутья, и это же показывает, что у него есть будущность. Если вы любите Россию, порадуйтесь вместе со мною падению вашей книги!..

Не без некоторого чувства самодовольствия скажу вам, что мне кажется, что я немного знаю русскую публику. Ваша книга испугала меня возможностью дурного влияния на правительство, на цензуру, но не на публику. Когда пронесся в Петербурге слух, что правительство хочет напечатать вашу книгу в числе многих тысяч экземпляров и продавать ее по самой низкой цене, — мои друзья приуныли; но я тогда же сказал им, что, несмотря ни на что, книга не будет иметь успеха, и о ней скоро забудут. И действительно, она памятнее теперь всеми статьями о ней, нежели сама собою. Да, у русского человека глубок, хотя и не развит еще, инстинкт истины.

Ваше обращение, пожалуй, могло быть и искренно, но мысль — довести о нем до сведения публики — была самая несчастная. Времена наивного благочестия давно уже прошли и для нашего общества. Оно уже понимает, что молиться везде все равно, что в Иерусалиме ищут Христа только люди, или никогда не носившие его в груди своей, или потерявшие его. Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, — тот носит Христа в груди своей, и тому незачем ходить пешком в Иерусалим. Смирение, проповедуемое вами, во-первых, не ново, а во-вторых, отзывается, с одной стороны, страшною гордостью, а с другой — самым позорным унижением своего человеческого достоинства. Мысль сделаться каким-то абстрактным26 совершенством, стать выше всех смирением, может быть плодом или гордости или слабоумия и в обоих случаях ведет неизбежно к лицемерию, ханжеству, китаизму27. И при этом в вашей книге вы позволили себе цинически-грязно выражаться не только о других (это было бы только невежливо!), но и о самом себе — это уже гадко; потому что, если человек, бьющий своего ближнего по щекам, возбуждает негодование, то человек, бьющий сам себя, возбуждает презрение. Нет, вы только омрачены, а не просветлены; вы не поняли ни духа, ни формы христианства нашего времени. Не истиной христианского учения, а болезненною боязнию смерти, норта. и ада веет от вашей книги! И что за язык, что за фразы? — «Дрянь и тряпка стал теперь всяк человек», — неужели вы думаете, что сказать всяк вместо всякий — значит выражаться библейски? Какая это великая истина, что, когда человек весь отдается лжи, его оставляет ум и талант. Не будь на вашей книге выставлено вашего имени, кто бы подумал, что эта надутая и неопрятная шумиха слов и фраз — произведение автора «Ревизора» и «Мертвых душ».

Что же касается до меня лично, повторяю вам: вы ошиблись, сочтя мою статью28 выражением досады за ваш отзыв обо мне, как об одном из ваших критиков. Если бы только это рассердило меня, я только об этом и отозвался бы с досадою, а обо всем остальном выразился бы спокойно, беспристрастно. А это правда, что ваш отзыв о ваших почитателях вдвойне не хорош. Я понимаю необходимость щелкнуть иногда глупца, который своими похвалами, своим восторгом ко мне только делает меня смешным, но и эта необходимость тяжела, потому что как-то по-человечески неловко даже за ложную любовь платить враждою. Но вы имели в виду людей, если не с отличным умом, то все же не глупцов. Эти люди в своем удивлении к вашим творениям наделали, быть может, гораздо больше восклицаний, нежели сколько высказали о них дела; но все же их энтузиазм к вам выходит из такого чистого и благородного источника, что вам вовсе не следовало бы выдавать их головою общим их и вашим врагам, да еще вдобавок обвинять их в намерении дать какой-то превратный толк вашим сочинениям. Вы, конечно, сделали это по увлечению главной мыслью вашей книги и по неосмотрительности, а Вяземский, этот князь в аристократии и холоп в литературе, развил вашу мысль и напечатал на ваших почитателей (стало быть, на меня всех более) чистый донос29. Он это сделал, вероятно, в благодарность вам за то, что вы его, плохого рифмоплета, произвели в великие поэты30, кажется, сколько я помню, за его «вялый, влачащийся по земле стих». Все это нехорошо. А что вы ожидали только времени, когда вам можно будет отдать справедливость и почитателям вашего таланта (отдавши ее с гордым смирением вашим врагам), этого я не знал; не мог, да, признаться, и не хотел бы знать. Передо мной была ваша книга, а не ваши намерения: я читал ее и перечитывал сто раз и все-таки не нашел в. ней ничего, кроме того, что в ней есть, а то, что в ней есть, глубоко возмутило и оскорбило мою душу.

Если бы я дал полную волю моему чувству, письмо это скоро бы превратилось в толстую тетрадь. Я никогда не думал писать к вам об этом предмете, хотя и мучительно желал этого, и хотя вы всем и каждому печатно дали право писать к вам без церемоний, имея в виду одну правду. Живя в России, я не мог бы этого сделать, ибо тамошние «Шпекины»31 распечатывают чужие письма не из одного личного удовольствия, но и по долгу службы, ради доносов. Нынешним летом начинающаяся чахотка прогнала меня за границу, и Некрасов переслал мне ваше письмо32 в Зальцбрунн, откуда я сегодня же еду с Анненковым в Париж, через Франкфурт на Майне. Неожиданное получение вашего письма дало мне возможность высказать вам все, что лежало у меня на душе против вас по поводу вашей книги. Я не умею говорить вполовину, не умею хитрить: это не в моей натуре. Пусть вы или само время докажет, что я заблуждался в моих об вас заключениях. Я первый порадуюсь этому, но не раскаюсь в том, что Сказал вам. Тут дело идет не о моей или вашей личности, но о предмете, который гораздо выше не только меня, но даже и вас; тут дело идет об истине, о русском обществе, о России. И вот мое последнее заключительное слово: если вы имели несчастье с гордым смирением отречься от ваших истинно великих произведений, то теперь вам должно с искренним смирением отречься от последней вашей книги и тяжкий грех ее издания в свет искупить новыми творениями, которые бы напомнили ваши прежние.

Зальцбрунн,

3 июля (15 июля по новому стилю) 1847 г.

https://ru.wikisource.org/wiki/Письмо_Гоголю_(Белинский)