В надёжных руках. Часть 3. Финал⁠⁠

Сила и уверенность вернулись на следующее утро. Он помирился со Светочкой и она, водя пальчиком по его груди, очаровательно и капризно выпятила нижнюю губку:

— На слава богу. А то ты вчера был такой…

— Какой..?

— Как будто как раньше!

Никто не позвонил к нему в дверь, никаких ориентировок в духе «их разыскивает полиция» на столбах он не увидел, и даже в новостных пабликах города не было ни слова о происшествии с девочкой в кроссовках с лягушками. Чем больше проходило времени, тем больше он успокаивался, но решил на всякий случай последовать совету Алевтины и скачал несколько книг по медитации, дыхательным и расслабляющим техникам. Он подумывал и о психотерапевте, но мысль о том, что специалист сможет вытащить со дна души и как это отразится на нем, новом, остановила его.

Руководство «Игоры» удалось переубедить, и Марк в очередной раз поразился, как легко и естественно у него это вышло – просто нужной интонацией, шуткой к месту, покаянным тоном…

Вечером в супермаркете он набил два пакета продуктами, взяв между прочим и несколько упаковок хорошего салями, дорогого сыра, говядины и фруктов и отнес соседке Анне Семеновне. Старушка охнула, хлопнула себя по бедрам:

— Ох ты ж, Марик, в лотерею, что ли, выиграл?!

Он сунул также Анне Семеновне несколько красных купюр, и соседка, протянувшая было руку, тут же ее отдернула и залилась краской.

— Я не смогу столько отдать…

— Не надо отдавать, Анна Семеновна. Просто побалуйте себя.

Красная, как рак, соседка взяла деньги и сунула их в карман плюшевого халата.

***

Всё складывалось как нельзя лучше: его сделали старшим менеджером, и ненавидящий взгляд Олега грел его сердце несколько дней; они со Светочкой взяли первый приз в любительских соревнованиях по бачате. Жизнь превратилась из трудной каменистой дороги в гору в комфортное ровное шоссе, по которому он ехал, небрежно управляя рулем своего Фольксвагена. Пора было приискать новое жилье и съехать из этой пропахшей безнадежностью и нищетой халупы, тем более что Светочка все чаще заговаривала о совместном проживании.

Вечером Марк откупорил хорошее вино, нарезал дорогого сыра в синей благородной плесени и принялся шерстить сайты недвижимости. Для начала он хотел просто снять новостройку, а потом, возможно, и присмотреться к ипотеке. Сколько можно бегать по съемным углам… Марк глотнул красного сухого вина, ощущая восхитительную пряность на языке, и открыл еще одну фотографию светлой квартиры с новой мебелью и окнами во всю стену. Вот. Это именно то, что он хочет –много солнца, много света. Темноты в его жизни было уже предостаточно.

Марк потянулся за бокалом, и рука его замерла – за тонкой картонной стеной послышались бурные рыдания Анны Семеновны и тут же её голос:

— Виталя… хоть немного-то оставь!

Виталя ответил что-то неразборчиво, но совершенно спокойно, а Марка подбросила с кресла мгновенно закипевшая ярость. Он бросился из квартиры, выбежал в коридор и постучал в дверь соседки. Она открыла не сразу и дверь придержала так, чтобы высунуть только лицо:

— Что,Марик?

Он толкнул дверь, несмотря на причитания Анны Семеновны. Правнук Виталя сидел в кресле и ел колбасу салями, которую принес Марк. Он не встал и не протянул ему руку, только несколько раздраженно спросил бабку, будто Марка тут не было:

— Это кто?

Марк одним сильным движением поднял стервеца за толстовку, и тот немедленно вцепился ему в руки:

— Э, ты че, охёрел что ли, Вася?

Анна Семеновна прыгала рядом и удушливо шептала:

— Не надо, мальчики, не надо..!

— Сколько ты, сука, будешь у бабки деньги отбирать? Ты рожу свою видел? Да тебя можно донором жира для африканских детей назначать!

— Да пошёл ты, – слишком спокойно сказал Виталя, и только сейчас Марк увидел его огромные, во всю радужку, зрачки – тот явно уже вмазался.

Перед глазами Марка полыхнуло красное, и, совершенно не владея собой, он сомкнул руки на горле Витали. Очнулся он только тогда, когда под пальцами что-то ощутимо хрупнуло, и тело парня повисло, словно большой тяжелый куль. Анна Семеновна, вцепившаяся ему в рубашку сухонькими ручками, вдруг отпрыгнула и уставилась на правнука большими глазами, которые медленно наливались ужасом. Марк разжал руки, и Виталя свалился на пол неопрятной тяжелой кучей. Анна Семеновна раскрыла рот, как рыба, заглатывая воздух, и Марк понял, что она сейчас закричит. Прежде, чем он успел что-то подумать и решить, его тело само в один прыжок преодолело расстояние между ними; одна ладонь легла ей на губы, а вторая – на затылок. Движение, которое сделал Марк, было молниеносным и очень изящным. Промелькнула мысль, что подобное он видел только в кино. И снова та сила, что владела им, не дала ему ни секунды подумать, вынесла его из квартиры Анны Семеновны и отправила в свою.

Дома Марк постоял несколько минут посреди комнаты, прошелся туда-сюда, допил вино. Сел в кресло, пролистнул еще несколько страниц с квартирами. И только после этого запустил пальцы в волосы, потянул пряди до боли и застонал.

— Твою мать! Твою мать!

Сердце колотилось, по спине скатилась капелька пота; ужас плескался в животе. Он убил. Он убил человека. Он убил двух человек! Он убил Анну Семеновну, добрейшую, тишайшую старушку! Марк потянулся за телефоном, чтобы позвонить в полицию, но решимость его тут же угасла. За убийство двух человек ему дадут столько, что к концу отсидки можно будет уже сказать, что жизнь почти прожита. Сможет ли эта сила защитить его в тюрьме? Скорее всего. Но на кой черт ему такая жизнь.

Марк положил телефон на место, терзаясь чувством вины и жалости к Анне Семеновне. Но он ведь не хотел! Он не хотел ее убивать! Алевтина сказала, что эта сила ничего не делает без желания человека!

— Да пошли вы! – сквозь зубы сказал Марк и вынул листок с заклинаниями.

***

Он был готов к мышечной слабости, хандре и имел решимость её преодолеть. Марку казалось, что это как ломка – нужно просто потерпеть и снова всё будет в норме. Но новый день принес совершенно неожиданное: он просто не смог встать с постели. Слабость была такая, что Марк с трудом выпростал ногу из-под одеяла и свесил её с кровати. Он крутился и ёрзал, как дождевой червь, и после получаса попыток ему удалось перелечь на другой бок, но он не удержался на краю и свалился на пол, больно ударившись плечом. Боль немного взбодрила, и Марк смог встать на четвереньки и доползти до туалета. Кое-как забравшись в кабинку, он неимоверными усилиями поднялся на ноги, держась за стену. Помочился и пришибленным паралитиком, подволакивая ногу, отправился на кухню. На чашку кофе ему понадобилось сорок минут, причем первая попытка не удалась – он уронил турку и расплескал воду. Кофе немного помог – Марк смог овладеть ногами, хотя ходил все равно медленно, пошатывался и держался за стены.

Он позвонил на работу и предупредил, что заболел и несколько дней отлежится дома. Завотделом понимающе поугукал в трубку и чересчур душевно пожелал Марку выздоровления.

День превратился в сплошной кошмар – слабость не отпускала, ноги он переставлял с трудом и даже пару раз упал; Марк постоянно ждал визита полиции и чутко прислушивался к тому, что происходило в подъезде. О том, что соседку обнаружили, его оповестил истошный женский вопль, и последующие пару часов коридор полнился суетой. Полицейские звонили в смежные квартиры, позвонили и к нему. Марк потащился к двери, открыл и на вопрос полицейского ответил, что шум из квартиры слышал, но не придал ему значения. Что вы говорите, убили ту милую старушку и ее внука? Какой кошмар! Ну вы ведь знаете, внучок-то употреблял всякое. Марк говорил медленно, растягивал слова и устойчивость поддерживал, незаметно опираясь всем телом на косяк, и кажется, полицейский решил, что он просто-напросто пьян.

Следующие несколько дней не принесли никакого облегчения – слабость никуда не уходила и порой становилась такой сильной, что Марк просто лежал на кровати камнем, не имя сил даже пошевелить рукой. Звонила обеспокоенная Светочка и даже, кажется, приходила к нему – по крайней мере, в дверь кто-то звонил. Но его обуяла такая апатия и равнодушие, что он даже перестал смотреть на сообщения и брать трубку. Он лежал на кровати и иногда ползал на четвереньках в туалет и на кухню сварить кофе и закинуть в себя хотя бы кусок хлеба – аппетита не было вовсе. Слабость проходить и не думала. Он постоянно возвращался мыслями к Анне Семеновне, и стыд, боль и страшное раскаяние терзали его. Он же не виноват, он не хотел убивать эту милейшую старушку! Эти мегеры, те, кто управлял его телом, просто неверно считали его страх разоблачения!

В конце концов Марк не выдержал и прочитал первое заклинание – не может же он всю жизнь лежать на кровати! Как и в тот  раз, подействовало на следующее утро, и какое это было наслаждение – чувствовать свое тело, чувствовать силу и возможность пройти куда хочешь и взять что угодно.

Он думал, стоя в халате на балконе, и курил свою персиковую парилку, вкус который стал отдавать жжёным. Если можно отдать своё тело в управление этим бабам, то, вероятно, можно как-то разорвать эти нити. Он хотел вернуть себя прошлого, без всех этих заклинаний, невероятных способностей и карьерного успеха. К чёртовой матери!

Внезапная мысль прошила его – игрушка с фабрики счастья! Она принадлежала прежней съемщице! Марк схватил телефон, набрал хозяину квартиры и, непринужденно балагуря, вынудил того дать ему телефон прежней жилички.

Набрав нужный номер, он долго слушал гудки, и уже хотел нажать отбой, когда сумрачный мужской голос ответил:

— Алё!

Марк, рассыпаясь в любезностях и извинениях, сказал, что ищет владельца вязаной игрушки, забытой на съемной квартире. Собеседник перебил его:

— Это дочери. Женя моя бывшая, блядина первостатейная, значит, забыла.

Стало ясно, что говоривший сильно пьян, и Марк отбросил осторожность. У мужика удалось выяснить, что жена его, тишайшая забитая баба, никогда не перчившая мужу и терпевшая его запои, вдруг стала строптивиться, подала на развод, уволилась с консервного завода, где работала на конвейере, вдруг пошла учиться на бухгалтера, нашла непыльную должность в офисе, а еще набрала ипшников в качестве клиентов, начала неплохо зарабатывать, а потом и вовсе познакомилась с состоятельным мужчиной и укатила с ним и дочерью в Петербург.

— Шалава! – разорялся мужик. – Лишила дочь родного отца! И хоть бы че из себя представляла – ни кожи ни рожи, коровища!

Марк, не дослушав алкоголика, положил трубку.

Он позвонил Алевтине и сказал, что хочет избавиться от нитей. Но та хмыкнула в трубку:

— Так просто прочитайте второе заклинание!

— Можно подумать, ты не знаешь, чем это чревато!

— У всех по-разному, – равнодушно бросила Алевтина. – Те, кто нити использует только на время для решения некоторых проблем, воля не размягчается. Если долго сидеть в одном положении, ноги, знаете ли, затекают. И тут так же.

— Я хочу от них избавиться! Вообще, навсегда!

— Нити, молодой человек, не драный носок, захотел снял, захотел надел.

— Значит, не поможешь?

— Если бы и могла, не стала бы, – отрезала Алевтина. – Я не богиня, чтобы распоряжаться чужими судьбами. Несите за свои действия ответственность сами, Марк.

И она бросила трубку. Марк посидел, сжимая в потной ладони смартфон. Надо ехать в Заринск. Они привязали его этими нитками? Значит, он их обрежет.

***

Марк сел на электричку, которая прибывала в Заринск еще до шести утра. Он решил, что раннее утро – оптимальное время для его замысла. Именно ранним утром на улицах меньше всего народа, и Марк подумал, что в предрассветных сумерках ему будет легче всего проникнуть на улицу с рядами изб без окон.

В вагоне с ним ехали всего два человека, и на перроне в Заринске сошла жалкая горстка людей. К лесополосе, отделяющей основную часть города от обособленного микрорайона Зеленого, он подошел в совершенном одиночестве, и на улицах было пустынно и стояла та тишина, которая присуща только тем мертвым часам перед полным восходом солнца. Жиденькая перламутровая заря пробивалась на небе, пока Марк переходил из той части города, где жили нормальные люди, в микрорайон Зеленый.

Он боялся, что около фабрики счастья уже соберутся работницы – черт его знает, когда у них начинается смена! Но пятачок небольшой площади был пуст, и в больших окнах не было видно движения; прялки стояли неподвижно с пучками бело-серого волокна. Дверь на проходной, разумеется, была закрыта, но Марк и не планировал войти с главного входа. Вместо этого он пошел вдоль стены и свернул за угол, рассчитывая найти улочку со странными домами без окон позади фабрики. Периметр вокруг забора зарос какой-то дикой растительностью: за его джинсы цеплялись особенно зловредные растения, оставив на ткани корку из семян изумрудного цвета, а ветка колючего кустарника хлестнула по лбу. Марк, чертыхаясь, добрел до следующего угла, свернул и… увидел все тот же чертов кустарник, березы и траву. Ни пригорка, ни домов. Этого просто не могло быть, он точно помнил, что именно через калитку на этой стене они прошли на нужную улицу! Марк прошел туда-сюда вдоль забора, но никакого намека на калитку не увидел. Он обошел забор полностью, вернувшись к дальней стене – ничего. Да что за черт!

Марк посмотрел на высоченный забор – возможно, стоило поискать выход со двора. В этом микрорайоне Зеленом все не по-человечески. Но как попасть..? На входе сидит бабка одуванчик, но кто сказал, что она не успеет вызвать охрану? И кто у них там на охране, отряд боевых ведьм? Марк горько усмехнулся. Он задрал голову, осматривая забор высотой не меньше трех метров – забраться по гладкому бетону невозможно. И тут его ударило, словно током. Невозможно обычному человеку, но у него есть нити!

Марк нашел в заборе плиту с выбоинами, отошел на несколько метров, разбежался и взлетел по стене, цепляясь за крошечные выбоинки. Перебросил тело через забор и приземлился на четвереньки, лишь слегка ударившись ладонями об асфальт. Марк покрутил головой – во дворе не было ни души, фабрика явно еще не открылась. Он миновал кирпичное одноэтажное здание и увидел ее – калитку. Марк толкнул дверцу, и она легко открылась, явив его взгляду ту самую улицу со странными домами.

Он спустился с пригорка, потому что точно помнил, что эту возвышенность они с Алевтиной тогда миновали. Но все избы были совершенно одинаковые – с наличниками на безглазых окнах, покрашенными в желтый цвет, с флюгерами в виде петуха, смотревшими в одну сторону, с низеньким крылечком в одну ступеньку. Какая из них?! А может быть, все равно, какая?

Марк походил туда-сюда, вглядываясь в избы. Нет, вспомнить было невозможно. В этот момент послышался скрип калитки, и Марк метнулся к крыльцу ближайшего дома, присел. Через калитку вышла женщина средних в длинной шали, завязанной на груди, помогла другой женщине, помоложе, выкатить инвалидную коляску со старухой. Они повезли ее по улочке, и Марк хотел было метнуться за задки изб, но женщины не дошли до него, остановились за один дом. Он осторожно вытянул шею: та, что постарше, зашла в избу, а помоложе осталась со старухой на улице, присела, погладила ее по предплечью, поцеловала в иссохшую ладонь. Бабка никак не отреагировала, глядя перед собой, как истукан. Выглядела она ужасно – тощая настолько, что выпукло выделялись плечевые суставы и грудинная кость; кожа была такой тонкой, что казалось, порвется при малейшем движении, а провалы между ребрами заставили Марка подумать, что старуха уже мертва. Наконец молодая закатила коляску с бабкой в избу, и он, просидев еще с полминуты в лопухах, вылез и просто вошел в ближайшую избу, надеясь на авось.

Марк миновал сени и очутился в большой горнице, заполненной корзинами с сероватыми пучками шерсти. В слабом свете нескольких свечей он увидел в углу инвалидное кресло со старухой, такой же, какую он видел только что. Тоже худая, словно сушеный кузнечик, она сидела, вяло клонясь вперед; в отвисшем вороте сорочки были видны ее груди – сморщенные пустые кожаные мешочки. Марк подошел к ней, тронул за плечо. Старуха приподняла бессильно лежащие руки, пошевелила пальцами, словно играла на пианино, и тут же уронила их обратно на колени. Из угла, из клубившегося сумрака послышался осторожный металлический лязг и шипение, словно потревожили злую кошку. Появилось бледное лицо с пучком ниток, закрывающих глаза; протянулись тонкие белые пальцы, на кончиках которых угрожающе выступало металлическое острие, будто корявое, плохо сделанное шило. Марк отшатнулся, отступил, задев ногой корзину с шерстью; корзина упала, вывалив содержимое на пол. И только теперь он увидел, что это была не шерсть, а седые волосы. Существо сделало молниеносное движение, срезало с головы старухи жидкую прядь волос, отбросило в сторону. Поводя носом, оно наступало на Марка, и тот, чертыхнувшись, бросился обратно в сени. Приоткрыв дверь, он выглянул на улицу, убедился, что она пустынна. Вышел, преодолел с десяток метров и снова сунулся наугад в следующую избу. Он осторожно толкнул створку в горницу, опасаясь очередной девки с ногтями-лезвиями, но вместо этого увидел пару десятков высохших старух, сидящих в инвалидных креслах. Головы из были неровно обриты – кое где торчали короткие седые пучки, а к пальцам – каждому пальцу! – были привязаны несколько красных нитей, протянутых к дальней стене, тонувшей во мраке. Нити спускались к половицам, поднимались к потолку, тянулись параллельно полу в метре от него, перекрещивались сплетались друг с другом. Нити тихо вибрировали, подергивались. Старухи шевелили пальцами, постоянно меняя темп, лица их были бесстрастны, а головы бессильно клонились, свисая на грудь. Они были совершенно, мертвенно неподвижны, и только пальцы их жили, шевелились, трепетали. Марк подошел к ближайшей старухе, потрогал пальцем нить, поднимавшуюся к потоку и под углом тянущуюся в темный угол с клубящимся сумраком. Свечи не могли разогнуть эту мглу. Нить завибрировала, издала еле слышный звук, будто пропищало крошечное насекомое. Марка мгновенно охватила злость, он вынул канцелярский ножик из кармана и принялся рубить по натянутым нитям; обрезанные, они падали на пол и тихо подрагивали, будто раздавленные змеи. Пальцы старух задвигались быстрее, одна из них издала протяжный стон, не поднимая головы. Марк резал, изо всех сил рвал нити ножом, зажав их пальцами, и они падали, никли на полу, тихо умирали.

— Достаточно, Марк, – раздался за его спиной знакомый голос.

Он обернулся и увидел Алевтину, затворяющую за собой дверь.

— Прекратите. Это бессмысленно.

Она подошла к нему, и Марк выставил перед собой канцелярский нож, понимая, что выглядит глупо.

— Что вы творите, господи… – она поморщилась.

— Я хочу разрезать их! Хочу освободиться!

— Вы и так свободны. Освобождающее заклинание я вам дала не просто так.

— Ты же понимаешь, что это херня! Оно не работает!

— Работает, – Алевтина пожала плечами. – Вас никто не заставлял пользоваться нитями круглые сутки семь раз в неделю. Я вас предупреждала – мышцы, долго бывшие без нагрузки, теряют свою силу.

— Я хочу разрезать их! Уберите их от меня! – Марк опустил нож и умоляюще посмотрел на Алевтину.

— Это невозможно. Нитями управляют дочери Мокоши – ими становятся наши матери, бабушки. Некоторые из них берут на себя эту почтенную миссию, если чувствуют себя способными нести тяжесть ответственности. За несколько месяцев до наступления семидесятилетия они перестают есть и начинают пить особый отвар, который удаляет из их тела почти всю влагу и все ненужные физиологические жидкости. В таком состоянии женщина способна слышать голоса из Нави и самое главное – голос Мокоши. Ее везут сюда, и отныне вся ее оставшаяся жизнь – управление нитями, которые уходят в навью тень. Нити сучат из их волос, и мы подбираем опадающие при подготовке волосы, а оставшиеся срезают окаянницы. И неужели вы думаете, Марк, что обычный человек вроде вас, которого к тому же обуревают страсти, может разрезать нить, силу которой дала сама Мать Мира, сама Мокошь? Вам выпало большое счастье приобщиться к ее силе, но вы ее тратите на какую-то чушь, на ерунду! Вы помогли кому-нибудь? Сделали счастливее? Вы только хапаете, хапаете и хапаете! Сила дает вам то, что вы хотите, но то, желания оборачиваются против вас самого – только ваша ответственность!

— Но я не хотел убивать Анну Семеновну!

— Конечно, хотел, – Алевтина нагнулась, пролезла под низко идущей нитью, взяла обрезанный конец с пола, подняла его и протянула наверх в поднятой руке. – Сила мгновенно считывает намерение. Вы не ненавидели ее, это правда, но боязнь за свою свободу и безопасность взяла верх. И ваше намерение было реализовано.

— И что мне теперь делать?! А если я разозлюсь на алкаша какого-нибудь, который мне на ногу наступит и пришибу его?!

— Марк, у нормальных людей не возникает намерения убить человека, который ему на ногу наступит.

— Зачем вы тогда вообще это делаете? А если… Если вы какому-нибудь маньяку силу дадите?

— Ничего не происходит просто так. Нити судьбы переплетаются самым причудливым образом, и если маньяк появится у дверей фабрики счастья, значит, так тому и быть.

Алевтина протянула руку в темноту, достала оттуда второй кончик, связала нити простым узелком, покатала его меж пальцев, и он исчез, растворился.

— Езжайте домой, Марк. Подумайте, почитайте книги психологии, помедитируйте, попробуйте найти опору в самом себе.

Он посмотрел на этих жутких высушенных старух, похожих на экспонаты в музее мумий, и бросил на пол канцелярский нож – такой ненужный и смешной.

***

В поезде Марк выкупил целое купе, опасаясь вопящих детей и шумных попутчиков с алкоголем. Рисковать лишний раз было ни к чему. Поездка выдалась спокойной, и проводница была молодой и особенно приветливой.

Когда он вышел на перрон родного провинциального городка, то ожидал какого-то проявления ностальгии, взрыва чувств. Но ничего не случилось, только вокзал показался каким-то уж очень маленьким и убогим по сравнению с тем образом, что хранился в его памяти.

В воздухе стоял пряный запах палой листвы, солнце грело не по-осеннему жарко, и он скоро взмок в куртке. Марк с удовольствием, чувствуя хищную силу в мышцах, шагал к дому своего детства. Родной город произвел удручающее впечатление – и как он раньше не замечал, как убоги эти трехэтажки, это дворики с клумбами из шин, эти металлические облезлые выбивалки для ковров?

Легко перепрыгивая через ступеньку, он поднялся на свой этаж, позвонил. Мать была дома – через дверь он слышал бубнеж телевизора и лязг посуды с кухни. Скоро дверь приоткрылась, и постаревшая женщина с обращенными вниз уголками губ вопросительно посмотрела на него. Марка почему-то развеселило, что она его не узнала. Еще бы! Хорошо, дорого одетый, лишившийся этой пришибленности и вечно сутулой спины, со взглядом уверенного в себе человека, он совсем не был похож на себя прежнего.

— Ну здравствуй, мама, – почти нежно произнес он.

Когда на лице ее через вечное недовольство и брюзгливость наконец начало проступать удивление, он легонько толкнул ее вглубь квартиры. Отвертку, длинную, с тяжелой ручкой, очень похожую на ту самую, она в его руке не заметила. По крайней мере до того момента, когда за ними захлопнулась дверь, и металлический стержень взметнулся к ее глазу.