Мэри Мак (продолжение)⁠⁠

Предыдущие главы читать здесь:

https://pikabu.ru/@ZoyaKandik

-10-

Скрывать эмоции Анна Волкова умела отлично - сказывались годы практики. Но сейчас она прикладывала массу усилий, чтобы не выдать охватившего ее беспокойства. Она следила за своим лицом, она следила за своим голосом и жестами, она сосредоточилась на себе, это было недопустимо с профессиональной точки зрения, но у Анны не было выбора – Мэри ни в коем случае не должна почувствовать ее тревогу. Иначе девушка замкнется, уйдет в себя, и вытащить ее на контакт будет очень непросто.

Что, черт возьми, происходит с девчонкой? Сначала взяла отпуск… ничего страшного, даже хорошо… а теперь, пожалуйста, - сняла бунгало! Отдельно стоящее бунгало на пустынном пляже! И это ее возбуждение, радость… бедняжка изо всех сил пытается контролировать себя, но у нее плохо получается, новые, непривычные эмоции захлестывают ее с головой, и невооруженным взглядом видно – Мэри счастлива.

Неужели девочка влюбилась?!

Это плохо, это очень плохо. Первая любовь, это всегда непросто, а в случае с Мэри может кончиться трагедией, и виновата в этом будет она, Анна Волкова, и никто иной. Потому что не досмотрела, не предотвратила, не…

Впервые за свою карьеру Анна почувствовала, что ее охватывает паника. Происходило что-то небывалое, что-то по-настоящему тревожное, опасное даже, с чем Анна никогда раньше не сталкивалась, и она банально растерялась.

Полиция, подумала она, надо обратиться в полицию, это их дело. Пусть найдут этого негодяя, этого извращенца… а в том, что новый знакомый Мэри негодяй и извращенец, Анна не сомневалась. Ну сами подумайте, кому может быть интересна Мэри Мак? Зажатая, закомплексованная, не обладающая никакими особенными талантами, и при этом исключительно уродливая? Только извращенцу! Он до такой степени задурил голову несчастной девочке, что та кардинально изменила образ жизни. Вот, отдельное бунгало сняла… очень удобно для тайных свиданий, кстати…

- Значит, ты продолжаешь писать? – Анна сумела взять себя в руки, поэтому искренний доброжелательный интерес дался ей без всякого труда. – Очень хорошо, просто замечательно! Дашь почитать?

Мэри опустила глаза. Вид у нее сделался несчастный и упрямый. Как всегда в тех редких случаях, когда она осмеливалась возражать или отстаивать свое мнение.

- Да, конечно, - запинаясь, проговорила она. – Только, знаете, это пока черновики, наброски… и мне бы не хотелось…

- Понимаю, - весело сказала Анна. – Полработы дуракам не показывают.

Мэри смутилась так, что у нее даже слезы на глазах выступили.

- Я совсем не это имела в виду, - пролепетала она. – Просто…

- Просто у тебя это первая серьезная работа, и ты не готова обсуждать ее сейчас, - подхватила Анна. – Что ж. Ты – творец, ты в своем праве. Но эссе ты мне напишешь, - она шутливо погрозила девушке пальцем. – Ключевыми словами будут… так, дай-ка подумать… Вот! Гнездо. Небо. Цветок.

Гнездо – символ дома, семейных отношений, материнства.

Небо – символ свободы, полета, оторванности от обыденности.

Цветок – символ любви, нежности.

Если Мэри влюблена, именно этот контекст она выберет. Если же нет… Ну, тогда и посмотрим, стоит ли бить тревогу.

Вмешательство в жизнь пациента без достаточных на то оснований категорически запрещалось. И Анна очень сомневалась, что врачебная комиссия сочтет ее подозрения весомым аргументом. Она хорошо помнила историю Лютера Вайды. Очень плохо эта история кончилась, и для Лютера, и для его куратора. А мир потерял талантливого иллюзиониста.

Психолог Анна Волкова не хотела для себя такой судьбы. Ее подозрения, на первый взгляд вполне логичные и обоснованные, нуждались в тщательной проверке. Главное, не пороть горячку. Есть отработанные методики, есть проверенные инструменты… есть коллеги, в конце концов, которые не откажут ей в консультации.

- Хорошо, я напишу, - покладисто согласилась Мэри.

- А следующий сеанс я назначаю… - Анна сделала вид, что задумалась. – Ну, давай, дня через три. В пятницу, в это же время. Тебе как, удобно будет?

- Почему – через три дня? – удивилась Мэри. – Мы же раз в месяц встречаемся.

Удивилась, отметила Анна. Не испугалась, не насторожилась, не высказала неудовольствия, а именно – удивилась. Как удивился бы любой человек на ее месте, когда неожиданно меняется нечто давно упорядоченное, сложившееся.

Значит ли это, что Мэри ничего от меня не скрывает? что она искренна со мной? – спросила себя Анна Волкова, и сама же себе ответила: нет. Не значит. Пациенты порой бывают удивительно артистичны в своей лжи. А еще хитры и изворотливы.

Анна лукаво улыбнулась.

- А сама-то ты как думаешь?

- Потому что я переехала? – неуверенно спросила Мэри. – Но… разве это запрещено? Я не знала… не думала…

- Да ну что ты! – воскликнула Анна. – Ни в коем случае. Переезжай хоть каждый день, тебе слова никто не скажет. Просто это событие, понимаешь? Которое случилось впервые. И я обязана на него отреагировать. Выяснить, почему ты так поступила, что тобою двигало… - Анна пренебрежительно взмахнула рукой. – Инструкция, девочка, должностная инструкция, и ничего более. Когда ты сменишь третью-четвертую квартиру, это станет обыденным, а потому – никому не интересным. Кстати, а насчет путешествия ты никогда не думала?

Они поболтали еще немного и расстались до пятницы.

***

Мэри выключила связь и откровенно перевела дух. У нее получилось! У нее все отлично получилось! Конечно, о том, чтобы обмануть своего психолога, который знает тебя, как облупленную, и речи не шло, Анна далеко не дура и очень проницательная, но скрывать что-то по мелочи Мэри давно уже научилась. Это даже было приятно - чувствовать себя хоть в чем-то свободной от тотального контроля. Малюсенькая такая свобода: крохотный фактик, пустяковое событие, незначительная деталь - все, что ускользнуло от внимания психолога, ложилось в копилку личности Мэри Мак, делая ее сильнее.

Мэри отдавала себе отчет в том, что это просто ребячество, что ее тщательно скрываемые тайны ничего не значат, у Анны и без них достаточно материала для работы, но это было совершенно неважно. Ей просто нравилась эта игра. А вот сегодня она сослужила хорошую службу.

Никто и никогда не узнает про Эрика! – в который уже раз поклялась себе Мэри.

-11-

Как и предупреждал Эрик, трансформация тела оказалось делом куда более сложным, чем трансформация лица. А для Мэри еще и мучительным. После сеансов у нее болело все, каждая мышца, каждая клеточка. Боль порой была такая, что она плакала ночами, не в силах заснуть. Но Эрик категорически запретил ей принимать обезболивающее. И даже, садист такой, прописал ей комплекс физических упражнений, с которыми не всякий здоровый справился бы.

- Ну зачем мне это сейчас? – в отчаянии спрашивала Мэри. – Ты же видишь, у меня не получается. Я стараюсь, но я просто физически не могу.

- Ты ничего не понимаешь, - еле ворочая языком от усталости, отвечал Эрик. – У тебя тело искорежено не только снаружи, но и внутри, все органы смещены, их функции нарушены. А теперь все потихонечку приходит в норму, и ты должна помочь. Сама себе.

Они уже не болтали часами после сеанса, на это просто не было сил. Они молча лежали: Мэри на своем ложементе, Эрик – на матрасе, который притащил в «лабораторию», и лишь изредка обменивались короткими фразами. И вкусного ужина тоже не было, его заменили витаминно-протеиновые коктейли.

Дело шло. Потихоньку, через боль и страдание, но шло. Мэри стала замечать, что корсет, эта ее палочка-выручалочка, позволяющая худо-бедно нормально передвигаться, стал неудобен. Понадобилась коррекция. Потом еще одна, потом еще, а потом корсет исчерпал свои возможности и стал откровенно мешать, с каждым днем все больше и больше.

- Да брось ты свою «сбрую» к чертовой матери, - сердился Эрик. – Сколько можно повторять – ты можешь передвигаться самостоятельно!

Умом Мэри понимала справедливость его слов, ведь и у себя дома, и у Эрика она ходила без корсета, довольно неплохо и с каждым днем все лучше и лучше. Но выйти «в таком виде» на улицу… нет, на это у Мэри духу не хватало. Без корсета она чувствовала себя голой, ей казалось, что все сразу сбегутся и начнут пялиться на нее. Эрик считал это бабскими заморочками и страшно злился.

- Ты что, не понимаешь, что эта чертова штука тебе вредит? – орал он. - У нас уже несколько дней никакого прогресса! А скоро откат пойдет! Ты думаешь, что все останется на прежнем уровне? Если я остановлюсь? Фиг тебе – ты за месяц станешь прежней калекой и даже еще хуже! Выброси его, я тебя умоляю.

Мэри плакала, каялась, обещала, что вот-вот, прямо завтра… но ничего не могла с собой поделать – за два десятка лет экзоскелет стал ее неотъемлемой частью, вроде руки или ноги, и сама мысль о том, чтобы добровольно расстаться с ним, ужасала.

Однажды Эрик прервал сеанс.

- Не могу, - тяжело дыша, сказал он. – Прости, Мэри, но я правда не могу. Это все равно, как пытаться выбраться из зыбучих песков. Мне очень жаль.

И ушел.

Мэри еще немного полежала, слушая его удаляющиеся шаги, потом сползла с ложемента. Посмотрела на «сбрую» и протянула руку за платьем.

Корсет, такой удобный (до недавнего времени!), такой невесомый на теле, оказался на удивление тяжелым, стоило взять его в руки, Мэри вся вспотела, пока – бочком, бочком - спустилась с ним со второго этажа.

Какого черта, с привычным раздражением подумала она, какого черта нужно было устраивать «лабораторию» наверху? Что, на первом этаже места не хватает?

Эрик, мрачный и усталый, сидел за столом, перед ним стояла открытая бутылка пива. На вошедшую Мэри он даже не взглянул, а Мэри, волоча за собой корсет, молча проковыляла к утилизатору. Вот я сейчас выкину все это, подумала Мэри, таким красивым эффектным жестом, а потом гордо подниму голову и скажу… скажу… ну, что-нибудь скажу…

Однако красивого жеста не получилось - запихнуть все это разваливающееся на составные части добро в небольшую нишу оказалось делом нелегким. Мэри сопела, пыхтела, злилась, но помощи у Эрика не просила. А он не предлагал. Наконец сиреневая вспышка озарила небольшую кухню.

- Пока, - буднично сказала Мэри.

- Пока, - в тон ей отозвался Эрик. – Не опаздывай завтра.

-12-

Следом за почившим экзоскелетом настала очередь ортопедической обуви. Но тут все было проще: Мэри, не без помощи Эрика, заказала себе кроссовки в сетевом магазине. Самые дешевые, но с ортопедической стелькой.

- Зачем переплачивать? – рассуждал Эрик. – Если через неделю тебе придется покупать новые? И, кстати, раз уж ты разорилась на спортивную обувь, используй ее по назначению. Начинай ходить.

- Ходить? – удивилась Мэри. – Но я вроде и так не ползаю.

- Пешком ходить, - объяснил Эрик. – По Приморскому бульвару. От тебя ко мне. Или наоборот. Как тебе удобнее.

- С ума сошел? – ужаснулась Мэри. – Это же почти десять километров!

- Не пройдешь?

- Не пройду, - твердо сказала Мэри. – Упаду где-нибудь там и умру. А виноват будешь ты.

Эрик обозвал ее нытиком и трусихой, а потом непоследовательно согласился, что десять километров это, пожалуй, перебор, для начала можно ограничиться меньшей дистанцией.

- Ты просто останавливай такси, не доезжая до дома. За километр, например, за полтора. И иди пешком.

Эта идея Мэри понравилась. За последнее время она здорово окрепла, стала гибче и ловчее – упражнения, которые она неукоснительно выполняла, и правильное питание сделали свое дело. Теперь она могла дотянуться пальцами рук до колен, долго стоять с прямой спиной, а чтобы посмотреть налево или направо, ей не надо было разворачиваться всем корпусом - достаточно было повернуть голову, как любому нормальному человеку. И еще – она стала выше ростом. Эрик только плечами пожал, когда она поделилась своим открытием.

- Ну, ясень пень, выше. Я думаю, ты еще сантиметров десять прибавишь, когда мы все закончим.

На первый раз Мэри ограничилась дистанцией в пятьсот метров. Четыреста по бульвару и сто от бульвара до бунгало. Последняя стометровка оказалась самой тяжелой, ноги спотыкались о камни, путались в траве и то и дело, подлые, норовили подвернуться. Конечно, можно было бы воспользоваться легким каром, как она всегда и делала, но сейчас Мэри твердо решила не давать себе поблажки. Решила пятьсот метров, значит сдохни, но пройди.

Конечно, она не сдохла. Да, сильно запыхалась и взмокла; да, ныли ноги и спина, и хотелось прилечь, но это было абсолютно не критично – Мэри чувствовала в себе резерв сил. И моральных, и физических.

- Завтра ты пройдешь на десять метров больше. Ясно? А послезавтра еще на десять. И так каждый день.

Лежа в постели, Мэри представляла, как эти десятки метров сливаются в полноценные стометровки, стометровки – в километры, и когда-нибудь она пройдет эти десять километров, просто ради приятной прогулки, никуда не торопясь, наслаждаясь своей молодой силой.

Это было в середине апреля. Весна была в разгаре, дни стояли чудесные, и ничего удивительного, что Приморский бульвар был заполнен гуляющими, а пляжи – загорающими.

Раньше Мэри ненавидела весну. И лето. И вообще любое время года, в котором не было темноты и холода, когда нельзя было закутаться в спасительный плащ с капюшоном и хоть немного погулять, не привлекая к себе внимания. Пока все нормальные люди наслаждались жизнью, она отсиживалась в своем архиве допоздна, а иногда даже оставалась там ночевать. Это было серьезным нарушением трудовой дисциплины, за это легко можно было вылететь с работы, но директор Скиннер милосердно закрывал на это глаза. Мэри была ценным кадром, а такими не разбрасываются. Да и чисто по-человечески он ей сочувствовал.

Так было еще год назад, но сейчас…

Мэри смотрела в зеркало и видела девушку. Совершенно обыкновенную девушку, даже симпатичную. Ну, плечи чуть неровные, ну, слегка прихрамывает… и что? Мало ли кто по какой причине хромает? Может, она ногу натерла? Разве кто-нибудь обратит на это внимание? Никто, решила Мэри, никто и никогда.

Однако, она ошиблась – на нее оглядывались. В тот, в самый первый раз, она списала все на свое волнение. Волновалась, вот и была неуклюжей. Спотыкалась на ровном месте, была скованна, двигалась неестественно. Но то же самое повторилось и на второй день, и на третий. Сцепив зубы, Мэри останавливала такси и проходила пешком эти несчастные метры: пятьсот десять, пятьсот двадцать, пятьсот тридцать... Она изо всех сил заставляла себя не обращать внимания на удивленные взгляды прохожих, она уговаривала себя, что это просто нервы, что это ей кажется, а на самом деле ничего такого нет. Но когда компания подростков сначала вытаращилась на нее, а потом засвистела и заулюлюкала, Мэри не выдержала и бросилась бежать.

- Чучело! – неслось ей вслед. – Где твоя помойка?

Ночью Мэри не спала. Она не плакала – выгорело в душе что-то. Она не думала о самоубийстве – это было бессмысленно, триггеры были поставлены на совесть. Она не сердилась на Эрика – он был плодом ее воображения и не более того.

Мэри с удивлением рассматривала себя в зеркало. Надо же, какие злые шутки может шутить подсознание, - она никак не может увидеть себя настоящую, она все еще видит придуманную Мэри. Такую… такую обыкновенную, ничем не выделяющуюся среди сотен других девушек.

- И без корсета.

Руки тоже включились в игру – вместо экзоскелета они гладили теплую нежную кожу.

- Это не руки, это мозг.

Конечно, я сошла с ума, вот в чем все дело! И как я сразу не догадалась?

- Надо позвонить Анне. Или сразу в скорую? Длинный ноль, и меня заберут.

А может, меня уже забрали? И я лежу сейчас в больнице под капельницей, вокруг меня хлопочут медики, пытаются вытащить меня из галлюцинации? Или галлюцинацию из меня?

- Ну и для чего?

Такая хорошая была галлюцинация, такая чудесная! Я бы хотела остаться там навсегда. Что вы там мне вкололи, что все так переменилось? Зачем? Что вы все хотите от меня? Чтобы я вернулась в реальность? В эту унылую, беспросветную, отвратительную реальность? Ради чего? Ради высших гуманистических принципов, которые вы же и придумали?

- Жизнь – высшая ценность? Вы серьезно? Нет, вы и вправду так думаете? Даже такая, как у меня? Изуродованная, искалеченная, без никаких перспектив? А не хотите ли поменяться со мной судьбами? Влезть в мою шкуру? Прожить мою жизнь? Не хотите? Конечно, нет! Вам там, у себя, комфортно, вы на своем месте, вы довольны и даже в какой-то степени удовлетворены. Если не сложилась карьера, всегда есть семья – дети, внуки. Если не сложилась семья – есть карьера. А у меня нет ничего! Совсем ничего! И никогда не будет…

Утром Мэри легла спать.

Ей снился Эрик. Обнаженный, неподвижный, как манекен, и такой же равнодушный, он лежал на знакомом ложементе, а Анна, склонившись над ним, сосредоточенно препарировала его, попутно разъясняя Мэри ее ошибки.