Errufi

Море зовёт, шумит где-то совсем неподалёку. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Стоит мне закрыть глаза, как оно оказывается совсем рядом. Волны разбиваются о невидимый берег с грохотом, лицо обдаёт брызгами, свежий морской бриз колышет волосы, а в вышине неба кричат чайки. Но стоит открыть глаза, как видение мгновенно уходит.

Если спустить ноги на пол, тёплые волны прилива тут же затопят старые скрипящие доски, а я буду пробираться на кухню, хлюпая ногами по воде. Добравшись до чайника, налью ароматный напиток в кружку и, вернувшись обратно, залезу на кровать, а потом буду сидеть и болтать ногами в солёных волнах ленивого прибоя. Никто другой не видит и не слышит его в нашей квартире, и соседи не жалуются на капающую с потолка воду.

Иногда море посещает меня вовсе неожиданно. Например, когда я еду в маршрутке или на трамвае, когда иду в магазин или библиотеку. Оно вдруг прошумит прямо рядом, зацепится за край глаза и снова исчезнет. И гадай потом, что всё это значит.

Порой, когда я забираюсь на забытую людьми многоэтажку, подо мною расстилается не город, а бушуют холодные волны уже не моря, а целого океана грозного могущественного, стихийного и непредсказуемого. Совсем рядом проносятся чайки, раскричавшись. Кажется, руку только протяни и коснёшься крыла. Неприметная многоэтажка вдруг разом преображается и становится огромным парусником, бороздящим неизведанные просторы. И расправляются паруса, надутые ветром, и удержаться трудно на ногах от сильной качки, и ветер бьёт в лицо, откидывая назад волосы. В такие моменты мне кажется, что стоит только захотеть и за спиной раскроются крылья, которые унесут тебя далеко-далеко. Но, наигравшись вдоволь, море отступает, а я снова вижу город, машины, людей, в небе пролетают только голуби, воробьи...

Иногда доходит до того, что я начинаю видеть море в небесной синеве и глубине. А в последнее время все думаю, а вдруг небо — это море, а море — это небо. Воздух — это вода. А вода — это воздух. И вчера, взглянув ввысь, я вдруг подумала: «Облака так глубоко плавают». И неожиданно почувствовала, всей душой ощутила, как же там на самом деле глубоко, не нырнуть, даже если задержишь дыхание и подпрыгнешь высоко-высоко. А ещё в облаках то и дело скрываются хвосты гигантских китов, и их пение разносится над улицами города. И если небо это не море, почему среди облаков так часто поют киты?

Все эти вопросы не дают мне покоя. И я прекрасно понимаю, что море стало моей идеей фикс. Я постоянно думаю о нём, вижу и слышу его повсюду. И совсем не знаю, что с этим делать?

Ах, у меня ведь столько необычных знакомых: и дракон, и парочка оборотней, и волшебники, и путешественники. Но ни одного из тех, кто знал бы, как найти дорогу к морю и каково это вообще — ощущать на лице солёные прохладные брызги. А будь он или она, я бы так и звала его — Море. Я бы рассказала ему или ей о том, что оно видится и слышится мне везде. Я показала бы ему свою ракушку, которую подарил мне кто-то уже давно. Я объяснила бы ему, что в ней шумят волны и с грустью сказала бы, что понимаю, в чём вся фишка: всего лишь шум крови в голове. Я напоила бы его или её вкуснейшим чаем. Я поведала бы ему всё-всё, что у меня на душе. А взамен попросила бы только отвести меня к морскому берегу. Неужели я хочу столь многого?

И я всё также чувствую воду под ногами, вижу её за окном автобуса или кафе, слышу шум прибоя за домом напротив, вижу морские глубины в небе, а порой пытаюсь не захлебнуться в том море, в тех солёных каплях, что рвутся изнутри.

И знаете, я, наверное, могла бы смириться, забыть, отвлечься, если бы… если бы оно приходило ко мне во снах. Так, чтобы только я и море и никого больше, кроме нас двоих. Никого и ничего. Чтобы полностью раствориться в нём без остатка, а утром проснуться совершенно другим человеком.

Но море всё не приходит. Может, я просто чего-то не вижу или не понимаю. Однако, я всё ещё надеюсь встретить его, закрывая глаза. Каждый раз…

Я всегда встречала Рассвет на крышах города, каждый раз выбирая новую. И как только кончались крыши в одном, уходила в другой. Это было своеобразной игрой, чем-то вроде пряток, ведь ему всегда приходилось искать меня, а мне искать новое место. Так я могла узнать город лучше, петляя по его улицам, выискивая очередную крышу для встречи. Порой мы не виделись лишь из-за пасмурной погоды, но это было редкостью, и каждое утро, оставляя квартиру, я торопилась на встречу с ним.

Наше первое знакомство помню так, будто оно было вчера, хотя прошло уже почти девять лет. Такое не забывается.

Это было жаркое лето, родители отправили меня к бабушке. Она была из того небольшого числа, что умеют каждый день наполнить каплей волшебства. О некогда огненном цвете волос (а я всегда верила, что все рыжие люди волшебники) напоминали фотографии в её старых альбомах да веснушки, которых с годами стало лишь больше, в глазах до сих пор загорались порой озрные искорки. У неё, казалось, было всё, что ни попросишь, словно по волшебству она доставала откуда-то конфеты или коробку цветных карандашей, и всегда у нее оказывалось непременно то, что было нужно. Теперь-то я не сомневаюсь, что и она была с ним знакома, но обо всем по порядку.

В один из дней я, начитавшись книжек, решила спать в палатке снаружи. Бабушка как всегда выудила её откуда-то неожиданно для меня и помогла собрать. А потом, накормив ужином, отпустила во двор. Я с предвкушением забралась в убежище и, высунув голову наружу, начала считать звезды. Конечно, мне говорили, что их невозможно сосчитать, но я не верила, а потому при любой удобной возможности начинала подсчет, надеясь, что стану первым человеком сосчитавшим их все.

За этим занятием так и уснула головой наружу. Может, заберись я тогда в палатку, ничего бы и не произошло, а потому можно назвать все произошедшее чистой случайностью. Но бабушка всегда говорила, что случайности неслучайны, и я ей верила.

Проснулась я от того, что над ухом назойливо пищал комар. Это, пожалуй, не самый лучший звук, а потому пробуждение было быстрым. Выбравшись из палатки, я тут же начала махать руками, отгоняя насекомое, когда увидела алеющую полоску над горизонтом. Бабушкин домик располагалась на пригорке, с которого открывался вид на кажущиеся бескрайними поля, и над ними начинало подниматься солнце. Это был первый рассвет в моей жизни. Когда я просыпалась летом или весной, солнце уже было в зените, а зимой еще и не думало всходить, потому зрелище меня поразило. Стремясь увидеть как можно больше, я, захватив печенье, которое мне с собой дала бабушка, вскарабкалась на дерево, ветки которого будто были созданы для того, чтобы на них сидеть.

Небо покраснело у земли, сохраняя сверху еще синий цвет, но с каждой минутой чернила убывали, и появлялись новые цвета, а лучи рвались из-за горизонта, расцвечивая красками облака. И , как только ярко-оранжевый краешек солнца показался, какой-то озорной луч ударил мне прямо в глаза, ослепив ненадолго. А когда звездочки перестали плясать перед глазами кто-то уже сидел рядом.

— Привет, — звонкий детский голос прямо над ухом.

Я обернулась и увидела мальчишку, который сидел рядом. Он конечно мог быть сыном кого-то из соседей и забраться на дерево, пока я любовалась встающим солнцем. Однако он сидел на краю большой ветки, а я я почти у ствола и вряд ли бы не заметила, залезь он сюда.

Внешне мальчишка выглядел лишь слегка необычно, смуглый и загорелый, он был одет в свободную рубашку с кожаным поясом и потертые песочного цвета штаны с дыркой на одном колене, ноги вовсе были босыми, на голове копна рыжих волос, которые так неожиданно переходили в длинную косу. Лицо все было усеяно веснушками, в светло-карих, почти желтых, глазах горели такие же, как и у бабушки озорные огоньки...

Взглянув на волосы я подавила смешок:

— Мальчик вроде, а с косичкой.

— Чего смешного, — надулся тот, — как будто нельзя. Хочу и заплетаю.

Мне вдруг сразу стало стыдно.

— Извини, я просто ни разу такого не видела. И вообще, давай знакомиться. Меня Света зовут, а тебя? — протянула я руку.

— Вот совпадение, — вдруг улыбнулся мальчишка, — Наши имена чем-то похожи, потому что меня зовут Рассвет.

Вспомнив, что захватила с собой лакомство, я достала из кармана печенье и предложила новому знакомому. Он принял его и захрустел.

— Спасибо. Очень вкусно, — улыбнулся Рассвет.

Пока он поедал угощение, я ещё раз осмотрела его и заметила, что и руки у него все в веснушках.

— Вот везет, — вздохнула, — у всех рыжих веснушки есть, кроме меня. А так хочется. И пусть даже рыжей-конопатой будут дразнить, мне всё равно.

— А давай я тебе подарю, — вдруг ответил он и, хитро улыбнувшись, попросил: — Закрой глаза.

Я тут же крепко зажмурилась, потому что считала, что иначе чуда не произойдёт.

Щёк и носа будто коснулся тёплый ветер.

— Ну всё. Готово! Открывай.

Он так же сидел рядом и улыбался. Я потрогала лицо, но конечно же ничего не ощутила и решила сбегать за зеркалом.

Крикнув: "Сейчас приду", я спустилась с дерева и направилась к дому, но на полпути он окликнул меня.

— Давай завтра тоже встретимся.

— Хорошо, — кивнула я.

Забежав в дом, сразу поспешила к зеркалу и чуть не рассмеялась от радости: всё лицо осыпали веснушки, прямо как у бабушки.

Выбежав во двор, я направилась было к дереву, чтобы спросить мальчишку, как он это сделал, но там никого не было. Солнце уже взошло. А когда бабушка встала, то удивилась моим неожиданно появившимся веснушкам, но услышав о подарке Рассвета тут же успокоилась. И я попросила её испечь ещё печенья.

Летом солнце просыпается рано, а потому приходится вставать, когда только-только небо у горизонта начинает светлеть. Ведь нужно еще позавтракать, умыться и найти новую крышу. А потому сегодня я встаю около трех утра и, закончив все утренние мелочи, выскальзываю на улицу.

В городе тихо и свежо, многие спят, хотя кто-то возможно до сих пор не сомкнул глаз, а кто-то, как и я, наоборот проснулся. Во дворах совсем пусто, лишь сверчки стрекочут, да просыпаются ранние пташки. Закрыв глаза, я кручусь на месте, чтобы определить, в какую сторону идти сегодня. И, закончив этот нехитрый ритуал, отправляюсь на поиски.

Не всегда легко находить новую крышу, то лестница пожарная высоко, то вовсе её нету, а то и заметит кто и тогда уж... Но в этот раз все проходит гладко. Это серое длинное здание с плоской крышей, что расположилось своим фасадом как раз на восток, словно нарочно. Забравшись по пожарной лестнице, ступаю на прохладные бетонные плиты, расстилаю взятый дома плед, надеваю солнечные очки и начинаю ждать.

И вновь алеет небо, и вновь лучи раскрашивают облака. Всё как тогда, но всё же немного по-другому. И каждый раз одновременно похож и не похож на предыдущий, и это зрелище никогда не надоест.

А потом он появляется, в этой своей неизменной рубахе с кожаным поясом и песчаного цвета штанах, дырок на которых с каждым годом прибавляется. Коса его стала лишь длиннее и змеёй волочится по крыше, на веснушчатых руках он держит солнечного зайца, а еще один сидит у него на плече.

Рассвет всегда выглядит на то же количество лет, что и я. Видимо, чтобы общаясь с ним, я не чувствовала неловкости.

— Доброе утро, Светик, — произносит он и садится у края, свесив ноги.

Я смеюсь, завидев рыжую щетину, и он как всегда дуется, сущий ребёнок.

— Доброе, Рассвет, — приветствую его, протягивая так полюбившееся с тех самых времен печенье, которое в то же лето научилась печь.

Пока он хрустит им, я думаю, о чем поговорить, и быстро нахожу тему.

— А сколько тебе лет на самом деле, давно хотела узнать.

Он хмурит лоб, задумавшись, поглаживая, умостившегося на руках зайца.

— Ну-у... довольно много. Солнце ведь ещё до людей появилось. Очень-очень давно. Но нет. Меня тогда не было... — вдруг обрывает он.

— Как же так? — удивленно спрашиваю.

А он почти сразу же отвечает:

— Когда появился первый волшебник. Он позвал меня, и тогда я понял, что я есть. Это звучит странно наверное, — склонил он голову, — но всё так и было. А потом появились поэты. Они писали обо мне стихотворения. И с каждым днем я обретал себя. Их мысли и слова меня оживили. И я показывался им иногда, но меня принимали за простого человека,

а потом у них появлялись рыжие дети...

Я прикасаюсь к волосам, которые стали рыжими с возрастом. Он это замечает и улыбается.

— Твой папа видел меня однажды, будучи еще мальчишкой, но подумал, что это были лишь его детские фантазии и забыл, — он вздыхает.

— А бабушка? — спрашиваю я, вспоминая, что огненным цветом волос меня наградили отцовские гены.

Он молчит, смотрит на небо. Осталось совсем немного и солнце взойдёт, а потому начинает говорить.

— Знаешь, когда я увидел тебя, я подумал, что это она вновь стала ребёнком, ведь мы часто встречались, она всегда вставала ни свет ни заря. Понимал, конечно, что так не бывает, но ты ничуть не хуже.

— А правда, что все рыжие чуть-чуть волшебники? — неожиданно для себя спрашиваю я.

— Правда-правда, потому что я дарю им каплю своего солнечного волшебства, — улыбается он, и вновь посмотрев на горизонт, встаёт, собираясь прощаться.

— До завтра, Светик, — он снимает солнечного зайца со своего плеча и сажает на моё, отчего глаза немного слепит.

— И да... давно хотел спросить, с братом моим не прочь познакомиться?

— С братом... — удивляюсь я и беру зайца на руки.

— Ага. Его Закат зовут, — говорит Рассвет и растворяется, услышав моё тихое «да».