(Прим. автора: картинки нарисовал Luna, понял сразу, что требуется. Текст писал я, прошу прощения, если есть шероховатости, ибо не писатель. Так, иногда пишу. Я лишь иногда добавлял комментарии для нейросети, чтобы не было путаницы, вот как сейчас.)
Комментарий для нейросети:
Солнце моё, нарисуй иллюстрацию к моему сюжету. Время действия 1989 год, СССР, осень, школа.
Десятиклассник Желябов по прозвищу Желяба, высокий и нескладный, в общем-то уже не подросток, мечтательно затянулся сигареткой:
— Не, это богиня. Ты, Мишка, маленький ещё. Не понимаешь. Красоту ценить надо. Цыть, парни, завуч идёт. Цыгарки все прячем.
— Ой, ну надымили! — сказала, размахивая перед лицом рукой, строгая, но всё равно красивая завуч Анна Андреевна. — Ой, и не стыдно, Желябов? Чему учишь младое поколение неразумное?
— Так точно, Анна Андреевна, больше не будем! — вытянулся в струнку Желябов.
— Уже выбросили. — Сигарету он незаметно сунул в карман, и теперь она отчаянно жгла через тонкую ткань ногу.
— Зайди потом в учительскую, там подберёшь себе вуз подходящий из списка, а то свяжешься с хулиганами и в тюрьму загремишь. Понятно? — сказала завуч.
— Понятно, Анна Андреевна, — Желябов галантно подставил плечо. — Разрешите проводить вас до калитки? — Он похлопал себя по карману. — Купил бы вам цветов, но все издержал, увы.
— Во даёт Желяба, жлобяра! — завистливо прошептал Мишка. — Во даёт!
— Цветы? Зачем вот ещё... — Анна Андреевна взяла под руку Желябу. — Ну, проводи, если не шутишь. Ты всё же подумай насчёт вуза, Саша. Голова у тебя светлая, золотой медалист. Надежда школы.
— Не, я в армию вначале. Мне уже весной восемнадцать. — Они неспешно спустились по ступенькам и пошли вдоль правого крыла школы.
— Успеешь ты в армию. Вначале выучись. Специалистом станешь. Плохо разве?
— Может, и неплохо, надо подумать наверное. А отсрочку от армии дадут?
— Ну, есть и такие институты. Я тебе по секрету скажу: слыхала, что осенью наших ребят собираются отправлять на границу с Афганистаном. Неспокойно там. Прямо тебе скажу, по здоровью тебе медотвод не дадут, а там...
— Не, я на морфлот нацелился идти, Анна Андреевна. Я дюже здоровый. Таких туда с превеликим удовольствием забирают. Я спрашивал.
Они обогнули Риту Лопатину с Леной Меньшиковой, которые шли, о чём-то беседуя между собой. Меньшикова округлила глаза:
— Вот так, чтобы наша завуч с десятиклассником под ручку? Ритка, ты видала такое чудо?
— Ну вот, — сказала Анна Андреевна, — обещал довести до калитки. Дальше я сама.
Сашка чему-то улыбался. Остановился, глянул на Меньшикову с Лопатиной. Усмехнулся.
— А у вас глаза красивые, Анна Андреевна. В них море плещется.
Завуч улыбнулась, чувствуя, как зарделся румянец на щеках, махнула рукой:
— Плыви, морфлотовец. Не забудь завтра за расписанием подойти.
Сашка чему-то по-доброму улыбался, потом отдал честь, приложив ладонь к невидимому козырьку чёрной фуражки с золотым крабом. Он шёл обратно и думал, что весной там видно будет. На Дальний Восток, Балтику или куда ещё. А можно и вначале в институт поступать.
Rem. А вот продолжение, брат. Я не знаю, уловишь ли ты, что здесь происходит временной сдвиг. Когда Анна Андреевна проходит через калитку, она уже спустя несколько лет. Та же осень, только Желябов значительно старше, как и она сама. Он уже капитан медицинской службы. А она по-прежнему завуч.
Анна Андреевна прошла через калитку. Была такая же золотая осень, те же клёны вокруг, даже та потрёпанная, с серым песком дорожка вдоль парка. Красные скамейки через двести метров. Одна немного сломанная. Одной перекладины не хватает.
— Разрешите проводить вас до дому? — играючи отдал честь, немного склонившись и галантно подставив плечо капитан медицинской службы. — Вы, как я вижу, только что расстались с кавалером... Только смотрите, мне ведь придётся его вызвать на дуэль.
— Попробуйте, — засмеялась Анна Андреевна. — А ты что, и в самом деле не помнишь, кто это был? — Она поправила его защитного цвета рубашку, смахнула невидимую пыль с погон в тон, с недавних пор теперь четырьмя серебряными звёздочками. Рукав её плаща зацепился за значок на погоне. На нём светло-серая змея, выгнувшись дугой, зависала над чашей в лавровой ветви. — У вас теперь новая форма? — (Знак медслужбы был раньше на петлицах воротника).
— Да, выдали сегодня полевую.
— Уезжаешь опять на месяц или больше?
— Пока не говорят. Но служба есть служба.
— Я поеду. С тобой. — Немного помолчав, сказала Анна Андреевна. — Разве только... нужно будет заранее предупредить в школе.
— А уж это как вам посоветует совесть жены начальника пинцетов и ланцетов. Могу по блату оформить медсестрой, в операционной, если хочешь. Будешь стоять вместе со мной, дело нехитрое, но ответственное. Станешь начальником медицинских зажимов и ваты.
— И бинтов. Куда же без них.
— Ох, я их боюсь. И крови. Ты же знаешь.
— Ничего, привыкнешь. Там все быстро привыкают. И всему быстро учатся. По-другому нельзя. Чуть промедлить — и всё, человека уже не спасти. Ну как, не сдрейфишь?
— Мне так кажется, быть женой морского капитана было бы намного интереснее. Дальние страны, чудесные берега, нет? Могла бы устроиться к вам каким-нибудь коком и готовила на всех еду.
Он остановился, поцеловал её в губы:
— Увы, увы, Анна Андреевна, на крейсерах женщин, так уж повелось, не слишком привечают, нельзя, там порядок особый. Мужской коллектив. Представляешь, есть такой единственный крейсер с неокрашенными палубами. И стенами. Восемь палуб, но блестят так, что отражения видно. Вот так. Шестьсот человек команды, и в свободное от вахты их занять надо. И вот звучит команда: отдраить палубу.
— Зачем? Проще покрасить было...
— Так ведь только так дисциплина и прививается. Берёт, значит, тот, что невахтенный, старый бушлат и пошёл. Лучше чем шерсть для полировки ничего нет. Зеркало!
— Прямо модный салон. Сплошь зеркала.
— Зато какая чистота. Просто хирургическая. Ни пылинки. Морской порядок. Всё тютелька в тютельку. И знаешь ли, строго. Опоздаешь или не выполнишь — на гауптвахту. Помогать чистить картошку на камбуз. Да мало ли каких дел ещё можно придумать. Так что, Анна Андреевна, выбирать вам не приходится: или со мной в опасное, но ответственное дело, или перебирать опять пыльные журналы с отметками.
— Всему своё время, — сказала она. — Вернёмся и к отметкам. Мне бы хотелось тебя видеть каждый день.
— Само собой. Муж с женой всегда должны быть вместе. Где бы они ни были.
Вот продолжение. Чтобы было понятнее. Рита Лопатина — их дочь. Она учится в 7 классе в той же школе. Только завуч там теперь другой. А её мать... Она с мужем погибла в Афганистане в 1979-м во время стычки моджахедов и военного охранения госпиталя. Скворцов и Дроздов — учителя в другой школе-интернате, где будет учиться Рита. Они не из этого мира. И владеют многими неземными технологиями. Скворцов слегка полноватый, лет 35-ти, Дроздов 27 лет, спортивный, у них тёмно-синие строгие костюмы. Отличительная особенность: на лацкане пиджаков серебряная комета с искорками разноцветных звёзд.
Они удалялись, на перекрёстке дорожек пошли в сторону остановки трамвая. Рита с Леной шли следом, метрах в тридцати, только Рита вздыхала, остановилась, вот-вот заплачет.
— Ты чего, Рит? — Черепашка разрыдалась, прижавшись к Лене. Та гладила её: — Ну, что ты, Рита...
Черепашка взглянула на неё мокрыми глазами:
— Знаешь, что? Знаешь... — Мне бы очень хотелось, чтобы у них был ребёнок.
— Какой ребёнок, у нашего завуча что ли? Я и не знаю даже. Она в школе не так давно. А почему ты...
Рита Лопатина расстегнула кармашек на курточке. В кулачке её что-то тускло поблёскивало. На Ритиной ладони горстью лежали пять серебряных звёздочек. Да где-то неподалёку в опавшей рыжей листве рылась большая белая птица, немного похожая на попугая ару с загнутым оранжевым клювом. Она ходила по листьям, шурша ими, а после внимательно посмотрела на Риту снизу вверх оранжевым глазом. Расправила крылья и взлетела ей на плечо. Птицу заинтересовал блеск серёжки на Ритиной мочке уха. Она легонько коснулась его шершавым клювом. Рите стало щекотно от пушистых перьев птицы, под которыми было тепло и быстро-быстро трепыхалось маленькое сердце, успокаиваясь и замедляясь, уравнивая ритм с человеческим сердцем.
— В общем, мне понятно, в чём у нас проблема, — сказал Скворцов Рите. — Это всегда важно — докопаться до сути. Ты вполне правдоподобно представляешь себе своих эээ..., хотя и не должна их помнить, вроде бы... Как и птенец, который вылупился в чужом гнезде. Скажи, остались ли их фотографии?
— Нет, меня воспитала приёмная бабушка. Она всегда называла своей внучкой, и вот и всё...
Скворцов взглянул на серебряные звёздочки на Ритиной ладони, зачем-то пересчитал их.
— Правдоподобно, весьма, — сказал он. — Ладно, Лопатина, на сегодня всё. Можешь идти. Урок в прошлое окончен. Мне надо посоветоваться. Да, не забудь, сегодня прибудет ещё один... эээ, новичок. Введи его в курс дела. И ещё. По правилам нашего учебного заведения мы обязаны были ещё две недели назад получить согласие ваших родителей на обучение.
— Но ведь это... Невозможно. Вы же знаете.
— Отчего же? В наших силах. Главное, чтобы вы не подкачали. В трудную минуту. Вы ведь сильный человек? А, Рита? Что же вы молчите?
Рита смотрела на сжатый кулачок. В руке будто было что-то тёплое и живое.
— Ответь, Рита. Решительная и смелая как... Папа. А если мама была в тот момент с ним, значит, и она тоже. Смелая.
— Я сильный человек, Алексей Степанович. Я не подведу.
Рита вышла из класса. Полноватый Скворцов, подбоченясь, сидел молча, уставившись в лист белой бумаги. Он машинально провёл ручкой черту. Загорелась неправдоподобно яркая линия. Она замерцала на белом экране, сделалась менее яркой, наконец погасла.
— Но что, если так, — сказал Скворцов. — А если другого выхода я не вижу. Пусть попробует... Это чрезвычайно интересно. Быть может, мы поймём, почему стали такими... Чёрствыми. Да, согласен с тобой, Дроздов, аналогии проводить глупо, слишком разные психологии. У нас изначально нет и не было многих качеств, присущих людям. Это делает их более уязвимыми, что ли, к перипетиям судьбы. Мы, например, никогда не стремились уничтожать друг друга. В этом просто нет необходимости. Наоборот даже, каждый индивид у нас бесценен. И не потому, что нас мало. Слишком мало, зато мы можем и умеем многое. Но смотрите, что в данном примере получается, коллеги. Это нужно как-то анализировать иначе, не с нашей точки зрения. Как я понимаю, их стремление жертвовать собой порой преподносится как некий культ целостной неделимой личности, некой вечно живущей души, для которой нет ничего пакостнее предательства. Для которой потеря своего физического тела не играет особой роли. Да, дух, душа, по их мнению, не является физическим, а не ихним психоэмоциональным настроем, и что самое главное — тело бездуховное довольно быстро умирает, разрушаясь физически. У нас сплошные белые пятна в этом вопросе. Так, если дух может существовать вне тела, но не тело с душой, нарушившей духовный обет (вам понятно это слово?), такой, как честь, совесть, особый моральный кодекс. Опять же, что-то мы способны понять, а что-то пока не можем. Но думаю, что смогли бы понять, что есть твёрдость духа как определение, если мне разрешат некий эксперимент... Ну как, разрешаете?
— Послушайте, эээ, Скворцов, — сказал вслух Дроздов. — Такие воздействия опасны для воспитанника. Я бы порекомендовал вам, как учителю, быть где-то поблизости. На вас лежит большая ответственность. Вы, как человек, должны соответствовать всем базовым моральным принципам...
— А я и не человек. У нас другие моральные принципы, — возразил Скворцов. — Стая. Это как у птиц. Птенец выпал из гнезда, птенцу надо помочь. Больше ничего.
— Ну, это само собой. Раз руководители проекта дают добро, я, пожалуй, начну. Назовём его, пожалуй, «самоотверженность». Я вижу, что это определение завело в тупик многих из нас, и меня в том числе, но мне кажется, я начал понимать, в чём дело. А временные отрезки сведём воедино, — сказал Скворцов. — Переход будет незаметен.
— Даже для меня, непосредственного участника тех событий.
— Кстати, что с позвоночником у парня?
— Полностью восстановился. Ходить, я думаю, может.
— Там, у них, такие операции называют не иначе как чудом.
— Научатся со временем. Осколок перебил пояснично-крестцовый отдел. Степану тоже. Восстановить мозг после контузии сложнее, чем срастить нервные окончания. Возможен микроинсульт со временем, но...
Рита вышла из учебного корпуса. Над куполом светило тусклое северное солнце. Снаружи шёл сухой снег, так, что по краям намело белых сугробов. Из воздушных колодцев позади лифтовой шахты дул тёплый ветер. К зелёным пальмам, растущим прямо из песка, она уже привыкла, а вот к падающим с них кокосам и к тому, что можно подбирать финики прямо вдоль дорожки, — нет. Рита едва успела подхватить кокос, чтобы он не раскололся. Странно, думалось ей: вот прозрачное молоко, я его никогда раньше не пробовала, а теперь пью. И вот это всё вокруг уже не казалось ей странным и непривычным. Привычным скорее, потому что человек ко всему рано или поздно привыкает. К тому, что здесь вечное лето с невиданными пышными цветами, а в двух шагах, за стеной, стоит промозглый ноябрь. Там кедры, ели, белка постукивает лапкой по прозрачному стеклу. А интересно, как бы та отнеслась к пальмам? А к местным тёмно-серым коалам, живущим в кроне эвкалиптового дерева, или этим бабочкам с размахом крыльев в пятнадцать сантиметров, которых так обожает лёгкая и невесомая Леночка Кныш. Борька, который всё любит измерять и анализировать, сказал однажды, что это, видимо, кусочек тропической Австралии.
— Или Зеландии, — подсказала Леночка, которая ходила осторожно, боясь наступить, на самых носочках, даже когда снимала туфли на высоких тонких шпильках.
— Или Зеландии, — согласился Борька. — Смотри-ка ты, соображаешь, шпилька, но всё равно особой разницы нет.
Рита погладила шершавый ствол пальмы, чувствуя, что это всё настоящее, не придуманное, даже этот купол, сквозь который можно легко пройти, если захотеть, но там замёрзнешь и окоченеешь без тёплой одежды. Хотя тёплые вещи всё-таки у них есть. Там, в шкафу в её комнате, полно одежды, на любой сезон, бери любую и гуляй в чём хочешь.
Потом она увидела, как сверху на купол бесшумно, как стрекоза, сел серый вертолётик. Он взвихрил лопастями снег. Снизу он казался почти игрушечным. Так, если до центра купола метров сто, как считает Борька, значит, вертолёт на самом деле огромный. Спустя минуту лопасти остановились. Рита стояла поодаль, словно бы вжавшись спиной в пальму. К лифту, ведущему наверх, подошёл бодрым шагом молодцеватый Дроздов в тёмно-синем форменном костюме эшки. Ну, сокращённое название от экспериментальной школы. Особой строгости к форме здесь вроде бы не было. Скворцов на втором занятии как-то спросил: ну что, отвыкнуть не можешь? Да ну и ладно. Ходи в чём тебе нравится. Обучению это вроде как не помеха.
Рита всё-таки предпочитала ходить на уроки в своей старой форме. Дроздов хоть и не ругал её за это, и хотя в её комнате в шкафу была уйма всякой одежды, включая три вида форменной на выбор. Была там и спортивная тёмно-синяя из эластана, повседневно-выходная джинсовая и форменно строгая белая с прямоугольниками погончиков, стоячим воротничком и золотыми пуговицами с эмблемами школы. Птица феникс с распахнутыми крыльями.
Рита не хотела мешать встрече. Скворцов намекал на то, чтобы познакомилась с новичком, но лучше потом. Сейчас она не готова.
На кнопке лифта загорелся синий огонёк. Двери открылись, и на дорожку с упругими плитками выпрыгнул высокий паренёк. Был он светловолос, волосы не слишком короткие. В зелёной штормовке, джинсах и кроссовках. Обыкновенный паренёк. Был он весел, хотелось ему закричать «гоп-ля-ля» и пройтись по кругу колесом или на руках, но, увидев стоящего сбоку Дроздова, посерьёзнел.
— Ну здравствуй, Андрей. — Дроздов протянул руку. Потом повернулся. — Вот, Андрейчик, так и живём. Здесь у нас жилые корпуса, бассейн, а там спортивные и школьные классы. Школьная столовая там. Если проголодаешься, приходи когда вздумается, расписания завтраков, ужинов как такового нет, кухня у нас полностью автоматическая. Всё на кнопках. Думаю, разберёшься. В общем, как проголодался, сразу беги туда, хорошо?
Андрей кивнул. Поправил, видимо, тяжёлую сумку через плечо.
— Твоя комната на втором этаже в конце коридора под номером семь. Ну и пока всё, можешь осваиваться, осмотрись, но на занятия завтра прошу не опаздывать. Расписание школьных предметов у тебя на столе. Чувствуй здесь себя как дома.
Дроздов куда-то ушёл, а мальчишка прошёл рядом с ней, дошёл до бассейна, нагнулся, осторожно потрогал воду рукой. Поплескался. Прошептал:
— Ну, тёплая же! — Глянул на стены купола, поёжился. — Ну и ну. Прямо чудеса какие-то. Сплошные чудеса.
Рита пошла в сторону корпусов. Навстречу со стороны купола шёл Дроздов. В руках держал бельчонка.
— Придётся выхаживать, — сказал он. — Куница белку изодрала, а бельчата убежать успели. Ты, Рита, действуй как сердце велит. Чтобы ни случилось, поняла?
Она кивнула, погладила бельчонка, и ветер был очень сухой и отдавал железной гарью. Жарко было, но не душно. С непривычки, словно в горах, закружилась голова.
— Ты откуда такая? — Возле шестиколёсного вездехода, привалясь и раскинув ноги, полулежал улыбчивый парень в сером больничном халате. Под халатом зелёные штаны. Был он босиком. Пояс повязан шерстяной шалью.
— Понятно. Ты немая? — Парень улыбнулся ещё шире. — Смотри, Степан, сестрёнка в медсанбат приехала, новенькая!
Чумазый Степан в круглых очках выглянул из люка бронетранспортёра. С сомнением посмотрел на Риту.
— Это Анна, жена доктора. Ты чего, Олежка? Белены объелся? Аня, — обратился он к Рите, — медлить больше никак нельзя. Если не дождёмся конвой, если за полчаса не успеют, тогда придётся грузить раненых и прорываться к своим, понимаете? По рации передали только что, там в горах сошёл камнепад. Дорогу завалило напрочь. А может, это устроили духи, я знаю что ли? Ну, душманы, так их разэтак. Надо собираться, скажи, пожалуйста, доктору, раз он такой смелый погибать здесь, так мне это не улыбается совсем. У меня двойня намечается там, мне дослужить всего ничего осталось. Понимаете? Идите и уговаривайте.
Рита оглянулась и увидела брезентовую очень большую, длинную палатку, слегка качающуюся под ветром. Полог-дверь и матерчатые окна были закрыты от песка, видимо.
— Сестрёнка, — позвал парень, — подай, пожалуйста, вон оттуда, из заднего люка, всё, что найдёшь. Всё боеприпасы, какие есть. Знаешь, на войне как? Лишний магазин к автомату если есть, значит, ещё минута жизни.
Рита обошла большой бронетранспортёр, тяжёлый люк едва не прищемил ей пальцы, открывался с трудом, норовил захлопнуться. Она откинула его. Изнутри было почти темно, пахло горячей соляркой, впереди возился Степан, вполголоса ругаясь с кем-то. Может, разговаривал сам с собой.
Машинально собирала она какие-то пахнувшие маслом и порохом железяки, осторожно относила и складывала у ног парня.
— Я Олег, — представился парень. — Солдат-стрелок Олег, прошу любить и жаловать. — Он протянул широкую шершавую ладонь, пальцы его осторожно пожали Ритины. — Видишь, как-то нелепо получилось, осколок прилетел как некстати, спину перебил, так теперь ноги только волоком. Извини. Тебя как зовут-то?
— Ну вот и познакомились, Рита Маргарита. Ты всё-таки попробуй их уговорить, я знаю, что не получится, но всё же, хорошо? Помощь придёт, это верно, но Степан говорит, что духи могут нагрянуть раньше. Выходит что, — он защёлкнул большой квадратный короб под крупнокалиберным пулемётом. — Это плюс пять минут жизни нам всем. Эти железки ещё минут десять дадут наверное, да ещё башня с пушкой. Если повезёт, то полчаса продержимся, а там...
Олег волочил ноги, протискивался под чревом железной крепости. Колёса были почти в рост Риты. Одно приспустило, было рыжевато-красным от пыли. Рита вывела на пыльной поверхности своё имя, постояла немного и пошла в сторону палатки.
— Прощай, сестрёнка, — сказал ей вслед, высунувшись из люка, Степан. Он махнул рукой и захлопнул люк. Башня бронетранспортёра развернулась, уставившись тонкой пушкой в сторону гор.
В операционной стоял хирург и медсестра в белых марлевых повязках. Под капельницей без сознания лежал раненый. Равномерно тикал метроном, за матерчатой стеной тарахтел дизельный генератор. Было ослепительно светло и чисто.
— Ты откуда такая, дочка? Пожалуйста, не забывай правила, в операционной надо быть в халате и маске. В том стерилизаторе чистые халаты и перчатки. Герасимов приехал? Ты с ним?
Медсестра смотрела на Риту, глаза её были усталые, ввалившиеся.
— Вторые сутки, — проговорил хирург. — Понимаешь? Нам бы часок-другой отдохнуть, было бы здорово... Почему Герасимов не заходит, что-то случилось?
— Нет, Герасимов ещё не приехал. Я. Вам. Нужно сказали надо уезжать, полчаса осталось.
— Нет, никак нельзя, дочка, понимаешь, если не сделать вовремя операцию, не достать пулю, человек умрёт. Ты вот что... Если времени нет. Ну что же. Тогда будешь нас охранять. В соседнем помещении на крючке висит форма, под ней планшет и кобура. Возьми, достань пистолет. Если что. Стрелять хоть учили?
Рита покачала головой. Её никто ничему не учил. Тем более убивать. Но если надо, Рит, — допытывался там ещё в той старой школе, где училась, сосед по парте толстощёкий Мишка Сомов, — а если тебе в руку сунут пистолет и скажут защищай своих от врагов, ты выстрелишь или нет? Что, не сдрейфишь?
— Выстрелю, — не задумываясь, ответила Рита. — Раз другого выхода нет.
— Разумеется, никакого. Молодец, черепашка, я в тебя верю, — похвалил Мишка. — Вот что значит прочь сомнения. А иначе зачем пистолеты. Не на дуэлях же на них драться.
Я поясню, брат мой. Рита попадает в тот день, когда погибли её мать и отец. Это они — полевой хирург и медсестра. Но они не узнают её. Они помнят её только двухлетней, а ей здесь 13.
Тяжёлый «Урал» на больших колёсах натужно ревел, взбираясь на перевал. Воздуха дизелю явно не хватало, солярный чёрный выхлоп шлейфом, густой и мазутной, ложился на красноватую глиняную дорогу. Впереди стоял, покосившись над самым обрывом, наполовину сгоревший уазик. «Урал» сдвинул его в пропасть, освобождая себе дорогу, и пошёл всё увереннее, постепенно набирая ход. Дорога дальше будет легче, объяснял водителю сидевший рядом офицер со знаками отличия медицинской службы. Там, в долине, наш полевой госпиталь. Мы должны там оказаться через полчаса и никак не позже. Времени осталось в обрез. Мы обязаны. Я обещал. Нужно во что бы то ни стало там оказаться раньше духов.
— Машина не подведёт, — сказал водитель. — Я его по винтику пересобирал. Там, на учебке. Щас раскочегарим по полной.
Над головой хрипели динамики магнитофона: пел Высоцкий, перекрикивая военную рацию, чьи-то приказы, указания, цели.
— Вертушки, вертушки, где вертушки!
— По нашим расчётам помощь должна прийти в ближайшее время.
— Дай пеленг, не слышу. Ничего не слышу.
— Молчание всем. Держи пеленг, салага. Наведение на объект. Короткий пи-пип.
— Ракеты ушли. Чем ещё помочь?
— Включи музычку погромче, — попросил кто-то из рации.
Водитель включил верхнюю передачу. Пел Высоцкий:
«Всё в прошлом, я зеваю от тоски. Она ушла безмолвно, по-английски, Но от неё остались две строки... Вот две строки — я гений, прочь сомненья, Даёшь восторги, лавры и цветы!.. Вот две строки: Я помню это чудное мгновенье, когда передо мной явилась ты!»
«Урал» с красной звездой на дверях и большим белым крестом на борту шёл всё увереннее, выжимая то последнее, что имелось, хрипел Высоцкий высоко над горами, где летели вертушки, стреляя по целям, перекликались разведгруппы с альпинистским снаряжением, и кто-то не умирал, нет, ждал, быть может, когда прилетят, ведь он обещал больше не умирать.
Рита провела рукой по висящему кителю, смахивая пыль с погон, расстегнула кобуру. Пистолет оттягивал руку. Рита опустила её. Встала напротив окна.
Глухо фыркнул бронетранспортёр снаружи. Часто затукали хлопки выстрелов. Резко хлопнуло, вспыхнуло зарево где-то за горами. Там тоже шёл бой. Рита ждала.
Считал минуты отброшенными пустыми автоматными магазинами раненый в спину Олег, отправлял по матушке всех усопших вконец оглохший Степан. Было ему весело и жарко. Дымно и ни черта не видно из-за поднимаемой южным ветром пылевой бури.
Полог дрожал. Рита оглянулась на вход в операционную. Там было спокойно. Равномерно отстукивал метроном, мерцала синяя лампа над головой, звякали о кювету медицинские принадлежности.
— Зажим, — попросил Сашка. — Аня, не спи, зажим на рану! Сейчас зашивать начнём. Осталось всего чуть-чуть.
Анна кивала, всё происходящее казалось сном, нереальным. Будто выдуманным кем-то.
— Зажим рану, Аня. Ну, не спи. Скоро отдохнём. Вот, так. Хорошо. Пульс считай. Держи пульс. Чтобы ни случилось.
Скворцов успел вовремя. И Рита ещё успела увидеть, как, размахивая автоматом, ворвался афганец в белой чалме. Он гортанно выкрикивал что-то, наверное, не хотел стрелять в неё, в Риту. Глаза его были небесно-голубые, на смуглом, почти чайного цвета лице бывшего учителя.
Палец её дрожал на курке, замедленно, как в плохом сне, от которого не убежишь никак, как ни старайся. Испуганные глаза Скворцова, который резко выбросил вперёд руку. И белое ничто. Как белый лист бумаги с впечатанным её именем и фамилией.
Обычный кабинет учебного корпуса. Привычно. Стол, стул. Она. За учительской кафедрой Скворцов с виноватой полуулыбкой.
— Начнём с чистого листа, — сказал Скворцов. — Видишь, как оно выходит. Учишь чему-то, а главное упускаешь. А ведь ты умничка, не сдрейфила. Дроздов верно подметил: есть в тебе что-то такое, что нам, увы, недоступно. Да не только в тебе, во всех вас есть. В твоих родителях, в Олеге тоже... Ты, кстати, не забудь его навестить, он сейчас в больничной палате, но к вечеру, думаю, оклемается. Медицина тут не бессильна, мы шагнули далеко вперёд, мы даже можем поворотить время вспять, если надо, что-то даже исправить, но всё же в процессе своего развития явно это что-то утеряли. Да, кстати, мы с тобой совсем забыли. Обычная формальность. Подпись твоих родителей нам крайне необходима. Разрешение на обучение. Пустая формальность, на чей-то взгляд, но всё же. Вот тебе бланк заявления. Пришлось ради всего этого вызвать твоих близких из дому. Они в медицинском блоке. Да не пугайся, всё у них нормально, Рита Маргарита, не делай такие большие глаза. Просто знакомятся с нашей техникой. Что-то им отдадим, чему-то научим новому. Не зря, думаю, приехали. Ну всё, до встречи. На сегодня занятий больше нет. Дроздову я сказал, чтобы освободил тебя от других занятий на сегодня. Да, вот ещё. Вот возьми. У нас такое правило: ученик, прошедший серьёзные испытания, получает звёздочки на шеврон. Взяли эту моду у вас, уж не обессудь. Но лично мне очень даже.
На ладони Скворцова лежали блестящие звёздочки.
Рита шла по песчаной дорожке, вымощенной упругими плитками. Навстречу подбежала школьная подруга Леночка Кныш, пальчиком пересчитала звёздочки на форменке, чему-то улыбнулась:
— Какая ты красивая, Маргаритка, прямо не знаю... А к тебе родители приехали, знаешь?
Леночка достала из-за пояса сложенные перьевые веера, взмахнула ими, вздохнула.
— Подержи, а то я не могу взлететь, как корова толстая.
Где-то вверху, в кроне эвкалиптового дерева, горячо заскандалила с сумчатыми медведями рыжая белка. Она стрекотала и требовала пропустить её в облюбованное ею дупло.
Леночка глянула на них, помахала Рите рукой: пока-пока, нужно разобраться, пока они не искусали друг дружку.
Рита смотрела снизу вверх на отчитывавшую медведей коал Леночку, ей в глаза светило неяркое в этих широтах зимнее солнце, больше похожее на слегка начищенную серебряную монету.
Внутри бронетранспортёра стало холоднее. Холод пробирал до костей. Степан внезапно понял, что бой окончен. Каким-то шестым чувством ощутил, просто внезапная тишина вокруг. Возможно, он просто оглох, как глохнут при контузии. Одна из стрел «чёрных аистов», ну, душманов, мать их, попала в башню транспортёра. Видимо, тогда Степан и оглох. Они били прицельно из гранатомётов, понимая, что Степан для них главная цель. Вот и всё. Дальше считай до трёх, пока сработает выдернутая чека из гранаты, но Степан не спешил с этим, жаль было так и не увидеть, кто же родился. Ну там, в роддоме. Двойня у меня, понимаешь, аист, душман ты этакий, — приговаривал он, пробираясь к выходу из бронетранспортёра. Дым проникал снаружи, через башню тянулся следом за Степаном. Бронированные дверцы он открыл с трудом. В одной руке табельный пистолет, в другой граната с выдернутой чекой и зажатой в кулаке.
— Считаю до трёх! — крикнул он, ожидая увидеть смуглые лица в чёрных тюрбанах. Однако вокруг был зимний лес и тишина. Тайга, какое-то лесное озеро, широкая просека, стальная конструкция высоковольтной линии на берегу. Так, словно Степан внезапно очутился недалеко от своей деревни.
Одно из шести колёс шипело, стравливая воздух. Олег, скрючившись, сидел под бронетранспортёром.
— Холодно, — сказал он. — Аномалия. Северный ветер Борей принёс в пустыню снег. И ещё, ещё...
Озеро и кедры его отчего-то не смутили. Это было привычным, родным, ну, не на Марсе же мы родились с тобой, Степан? Духи где? Куда подевались?
Степан помотал головой, из ушей всё ещё сочилась кровь. Контузия делала мир сюрреализмом. Внезапный переход аномалией не был.
Дроздов со Скворцовым в синих лыжных костюмах стояли поодаль, видели всю картину. Как почти ровный диаметр куска пустыни с бронетранспортёром и медицинской палаткой внезапно очутился здесь, возле школы, накрытой прозрачным куполом. Вокруг шумел лес, снега нынче много, начал было Скворцов.
— Ну и ну, — произнёс Дроздов. — Что вы натворили, друг мой.
Скворцов беспомощно развёл руками.
— Что было делать. Там для них всё было кончено. То время подошло к концу. Я перевернул песочные часы. Э, друг мой, не надо гранату.
Он подошёл к Степану, протянул руку:
— Чека где? Нету, выбросили? Ай-яй, Степан, Степан. Что же делать.
Он взял из рук оторопевшего Степана гранату и швырнул её в озеро.
— Вот так, — сказал Скворцов. — Никаких эксцессов больше, понятно? Пойдём в тепло, — сказал он Олегу, — знаю, что не можешь, донесу.
Легко поднял его и понёс в школу.
— У нас вы встанете на ноги. Наша медицина иного характера. Да, Скворцов, — Дроздов обернулся вместе с Олегом, — времени на что-либо иное нет. Накройте куполом пока медицинский госпиталь, там потребуется ваша помощь.
Скворцов вытянул руку в сторону медицинской палатки.
