— Да вот, зайчонок, я его от волков отбил.

— Эй, поди-ка сюда, косой! Ты сам-то вкусный будешь?

Съёжился Заяц, как будто и не Заяц он вовсе, а Ёж. А Медведь лапой машет: «Не бери в голову, зайчишка-трусишка, не со зла они. Шутки у нас такие, у косолапых!»

Спит ночью Заяц, ворочается, вскрикивает. Слез Медведь с печи, укутал его одеялом получше:

— Не боись, ушастый, здесь никакие волки до тебя не доберутся.

— А ты сам-то меня не съешь?

— Нет, я зайцев не ем. Только мёд да малину, да еще калачи люблю, да еще кубики сахарные.

А Медведь, слышь-ко, в цирке служил. Там он, к слову, к кубикам этим рафинадным и пристрастился — сама-то служба не сахар. Иной раз как вспомнит про неё, пригорюнится, пасьянс разложит да так и сидит до ночи.

Поправился Заяц маленько да задумался — как бы Медведю пособить? Посеял он пшеницу, налились золотые колосья — глаз радуется! Свозил зерно на мельницу, напёк калачей. Лепота!

Живут — не тужат. Заяц всё больше поправляется, да только потянуло его на родные места.

— Что ты, косой! Не пущу я тебя на твою погибель! — хмурится Медведь. — Забыл про волков, как негде было схорониться от них? Да и куда ты с такой лапой – никак  не заживёт, дай перевяжу потуже.

Так и живут. Медведь службу свою оставил: отпустили его на вольные хлеба. Захотел он пасеку поставить. Да не простое это дело — пчёлы народ норовистый, они и покусать могут. Незаладилось у него. Стал он всё больше за пасьянсом просиживать.

А заяц — здоровый да весёлый: чем больше в поле работает, тем меньше лапка ноет. А может, и прошла вовсе? Да дядя Миша строгий — за повязками следит, снимать не велит.

И захотел заяц капусты с морковкой. Раскопал себе огород за пшеничным полем, хотел было посадить. Но тут Медведь обиделся:

— Ты теперь, выходит, с поля за темно приходить будешь – а мне одному сидеть? Кто мне на дудочке сыграет, тоску разгонит? Позабыл, косой, как я тебя из ямы полуживого вытащил?

Тут и родня его, откуда ни возьмись, поддакивает.
— Где ж видано, — басит дядька Топтыгин, — чтобы в медвежьем углу капустой пахло? Хоть бы малинник развёл, еще ладно бы. А то выдумал — капуста! Тьфу.
— Так я и знала! — вставила тётушка. — В щах этому постояльцу самое место. А всё оттого, Мишенька, что ты охотиться перестал. Начинаешь с калачей да малины, а там и до капусты скатишься!

Пожалел Заяц Медведя, промолчал. А тот пасеку совсем запустил, крапивой ульи заросли. Сидит, из угла в угол карты метает. Одна радость осталась – заинькову дудочку послушать.

Заяц иногда как вспомнит свой луг, так и защемит сердце. Но жалко Медведя одного оставлять, да и волков боязно.

— Дело к зиме, нужно за дровами пойти, — говорит заяц.
— Попозже, — отвечает Медведь. – Вот как заморозки прижмут, тогда и сходим.

Наступили заморозки, иней по траве пошёл. Заяц опять:
— Пора, дядя Миша!

— Да ну, — ворчит Медведь с печи. — Вот пусть снег первый выпадет, тогда по первопутку на санях и привезем. А до тех пор дров под навесом хватит.

Выпал снег. Избу выстудило. Заяц Медведя не оставляет, а тот совсем закручинился, с печки не слезает:

— Сам иди, если хочешь!

— Так это же в самой чаще! Место там гиблое, плохое, волчье — не выдюжу я один! Пойдём вместе.

— Ишь, трусишка-хвостишка! Ладно, утром разбудишь — сходим.

Да только утром Медведь с печи слезть уже не смог — зазимовал. Пошел заяц один.

В самой чаще и налетели на него волки. Как заяц ни кричал, как ни звал на помощь — не пришёл Медведь. Он со сна-то слышал, да встать спячка не пустила, и решил он про себя, что померещилось.

Припустил заяц от волков, петляет, и вдруг — хруст! Медвежья повязка тугая за сучок зацепилась да и слетела прочь, осталась на кусте висеть.

И так зайцу легко бежать стало! Лапы будто сами силу вспомнили. Бежит, глаз открыть боится, вылетает из чащей — и замер. Места-то знакомые, родимые! Вынесли его лапы на родной луг. А волки сзади поотстали, с носом остались.

Посмотрел на простор широкий, вдохнул морозный воздух полной грудью — да и не стал к Медведю возвращаться.