М р а з ь (Часть 1/2)⁠⁠

Глава 1.

Голова раскалывалась, словно кто-то медленно, но верно вкручивал в череп штопор. Антон Сергеевич Кравцов открыл глаза и тут же зажмурился — даже тусклый свет, проникающий сквозь занавески, больно резал глаза. Во рту пересохло так, будто он всю ночь жевал наждачную бумагу, а желудок скрутило в тугой узел.

Где я, черт возьми?

Антон осторожно приподнял голову, и комната поплыла перед глазами мутными кругами. Это точно была не его квартира. Стены покрыты дешевыми обоями с блеклыми розочками, какие клеили еще в советские времена. Пахло сыростью, старой мебелью и… рвотой.

На столе перед диваном, где он лежал, громоздились пустые бутылки. Водка «Пшеничная», остатки мутного самогона в литровой банке, несколько бутылок пива «Балтика». Рядом — грязные пластиковые тарелки с засохшими остатками колбасы и сыра, покрытыми жирной пленкой. Муха лениво ползала по куску хлеба, а на одной из тарелок шевелились мелкие червячки — опарыши, которые каким-то образом завелись в остатках еды. Зрелище было настолько омерзительным, что Антон отвернулся и едва не потерял сознание от новой волны тошноты.

Господи, как я дошел до такого состояния?

Он попытался вспомнить хоть что-то из последних дней, но память была похожа на решето — в ней зияли огромные дыры. Обрывки воспоминаний мелькали перед внутренним взором, как кадры из старого, поврежденного фильма: отделение полиции, кабинет начальника с фотографией президента, запах крепкого кофе и табачного дыма...

Полковник Горохов. Рапорт на отпуск.

Да, он помнил это! Целый месяц отпуска в августе — такая удача выпадает раз в карьеру, если вообще выпадает. Горохов был в хорошем настроении, даже улыбался своей желтозубой улыбкой и шутил что-то про то, что «хороший следователь даже в отпуске должен работать».

А потом... потом был бар. «Seven Beer» на Лунной улице. Коллеги отмечали его отпуск — дело неслыханное и требующее соответствующего торжества. Его лучший друг и коллега Никита конечно же был там. Никита с его бесконечными рассказами про дачу в Ленинском районе, про жену, которая закручивает варенье и солит огурцы, про соседей-дачников, которые друг друга знают с детства и регулярно устраивают совместные шашлыки...

«Ты не представляешь, Тоха, какая там благодать! — говорил Никита, размахивая рюмкой водки. — Тишина такая, что слышно, как мухи совокупляются. Воздух чистый, не то что в городе. А соседи — просто золото! Соседка тетя Люба каждую неделю нас своими пирожками угощает, а дед Василий помидорами делится. Все друг друга знают, все друг другу помогают. Вот где настоящая жизнь, а не в этих наших каменных джунглях!»

И тогда в груди Антона что-то больно сжалось. Зависть? Тоска? Острое понимание собственного одиночества в огромном равнодушном городе? Он жил один в однокомнатной квартире в Заводском районе, где соседи не здоровались друг с другом, а по вечерам за тонкими стенами слышались только ругань и монотонный бубнеж телевизоров.

Неужели поддался порыву и купил дом в глухой деревне?

Но самое странное — он совершенно не помнил процесс покупки. Как можно забыть такое важное событие? Поиск дома, переговоры с продавцом, оформление документов — все это должно было отложиться в памяти яркими впечатлениями. А вместо этого — провал, черная дыра, в которой потерялись целые дни его жизни.

Антон попытался встать и едва не рухнул обратно. Ноги подкашивались, как у новорожденного жеребенка, а в желудке бурлила кислота, поднимаясь к горлу жгучими волнами. Комната снова закружилась, и он ухватился за спинку дивана, чтобы не упасть.

Нужно что-то выпить. Опохмелиться.

Маленький глоток мутного самогона не принес даже малейшего облегчения. Он огляделся в поисках воды, чего угодно, что помогло бы справиться с этим адским состоянием. В углу стояла древняя тумба с облупившейся краской, на ней — пустые стаканы, покрытые засохшими пятнами. Антон открыл все ящики тумбы, заглянул под диван, обыскал каждый угол — ничего, кроме пустых бутылок и мусора.

Где я нахожусь?

Впервые за время пробуждения он внимательно осмотрел помещение. Дом выглядел как типичный дом в советской глубинке семидесятых годов. Деревянные стены, потемневшие от времени и пропитанные десятилетиями табачного дыма, скрипучий пол, покрытый линолеумом неопределенного цвета — когда-то он был коричневым, теперь напоминал цвет засохшей крови.

На стенах висели выцветшие фотографии в рамочках — чьи-то чужие лица смотрели на него с пожелтевших карточек. Семейные портреты людей, которых он никогда не видел: мужчина в военной форме образца пятидесятых годов, женщина в белом платье, держащая на руках младенца, группа детей возле елки... Все эти люди улыбались ему своими раздражающими улыбками.

На подоконнике стояли пластиковые цветы — когда-то они имитировали розы, но теперь покрыты таким слоем пыли, что превратились в призраков былой красоты. Пыль лежала везде толстым слоем, создавая ощущение, что дом долгое время был необитаем. Но тогда откуда здесь следы недавней попойки?

Моя сумка!

Вот она, стоит у входной двери — потертая кожаная сумка, которую подарила ему мать еще в институте. «Для самого важного», — сказала она тогда. Мать умерла три года назад от рака, и сумка была одной из немногих вещей, которые напоминали ему о ней.

Антон добрался до сумки, шатаясь, как моряк в девятибалльный шторм. Руки дрожали, когда он расстегивал замок. Внутри лежали документы, аккуратно сложенные в папку.

Договор купли-продажи недвижимого имущества.

Он читал строчку за строчкой, и с каждым словом недоумение только росло. Дом в деревне Варыпаевка Аткарского района Саратовской области. Сумма — двести тысяч рублей. Смехотворная цена даже по меркам глубинки. И подпись внизу — его подпись, размашистая, с характерной закорючкой в конце, которую он научился выводить еще в школе.

Когда? Когда я мог это подписать?

Дата на договоре — позавчера. Всего два дня назад он якобы купил этот дом. Но он не помнил абсолютно ничего! Как будто кто-то вырезал кусок его жизни острым ножом и выбросил.

Рядом лежала копия рапорта на отпуск и приказ, завизированный полковником Гороховым. Все официально, все по форме. Печати, подписи, регистрационные номера — бюрократическая машина работала безукоризненно.

Но я не помню, как писал этот рапорт!

Антон попытался восстановить хронологию событий. Бар, выпивка с коллегами, Никита и его рассказы про дачную идиллию... А потом? Темнота. Абсолютная темнота, в которой потерялись часы, а может быть, и дни его жизни.

Неужели я в пьяном угаре действительно купил дом в деревне?

Но где он взял деньги? Двести тысяч — это почти все его накопления. Он копил эту сумму два года, планируя купить машину получше. И теперь все ушло на какую-то развалюху в забытой Богом деревне?

Потребность опохмелиться стала физически нестерпимой. Антон еще раз обыскал дом, заглядывая в каждый угол, переворачивая каждую коробку. В шкафу нашел только пустые консервные банки и пакеты из-под круп. На кухне — ржавая плита, которая явно не работала уже много лет, и кран, из которого не текла вода.

Как здесь вообще можно жить?

Отчаяние накатывало волнами. Он был заперт в этом проклятом доме без воды, без света, без связи с внешним миром, и единственное, что его окружало — это следы собственного падения.

Нужно выйти на улицу. Может быть, найдется магазин или хотя бы люди, которые помогут.

Глава 2.

Дверь заскрипела громко и протяжно. Антон вышел на крыльцо и замер, пораженный открывшейся картиной.

Варыпаевка была не просто деревней — она была воплощением русской тоски, материализованной печали, превращенной в архитектуру. Дома стояли, как сгорбленные старики на кладбище, с покосившимися заборами и крышами, сквозь которые прорастала не просто трава, а целые деревца. Некоторые строения накренились так сильно, что казалось — еще немного, и они рухнут от собственной тяжести.

Асфальта не было и в помине. Дорога представляла собой утоптанную землю, по которой в сухую погоду поднималась пыль — не обычная пыль, а что-то серое и маслянистое, оседающее на коже липким налетом. Сейчас, после недавнего дождя, дорога превратилась в месиво из грязи.

И как люди здесь живут?

Но самое жуткое — это тишина. Не просто отсутствие городского шума, к которому привык Антон. Это была мертвая тишина. Даже его собственные шаги казались приглушенными, как будто воздух был слишком густым.

Небо над Варыпаевкой тоже было каким-то неправильным. Серое, низко висящее, оно напоминало грязную простыню, которую кто-то натянул над деревней. Солнце пробивалось сквозь эту пелену тусклыми, болезненными лучами, не несущими тепла и радости.

У крыльца стояла его черная КИА — единственный предмет в этом пейзаже, который связывал его с нормальным миром. Но даже машина выглядела чужеродной, словно космический корабль, случайно приземлившийся в археологическом заповеднике.

Антон подошел к автомобилю и ахнул. Левый бампер был серьезно помят — не просто царапина, а глубокая вмятина, как будто он на полной скорости врезался во что-то твердое. А вдоль обеих дверей тянулась широкая зеленая полоса краски, словно он проехал впритирку к какому-то забору или ограде.

Хорошо еще, что меня не остановили. Лишили бы прав к черту.

Холодный пот выступил на лбу при мысли о том, что могло случиться по дороге. Он явно был в состоянии сильного алкогольного опьянения — об этом говорило все: и его полная потеря памяти, и состояние, в котором он проснулся.

Антон сел в машину и повернул ключ зажигания. Двигатель несколько раз чихнул и заглох. Еще попытка — тот же результат. На третий раз мотор завелся, поработал несколько секунд с хрипящим звуком и снова замолк.

— Прекрасно, — пробормотал Антон. — Просто замечательно.

Он вылез из машины и хлопнул дверцей с такой силой, что звук с эхом разнесся по деревне.

Антон огляделся. Через дорогу виднелись два участка, но назвать их жилыми можно было только с большой натяжкой. Забор едва держался — многие доски отсутствовали, другие висели под углом, как сломанные зубы в старческой челюсти. Калитки не было вовсе, вместо нее зияла дыра в заборе.

За забором стояли дома, которые видели лучшие дни еще при Хрущеве, а может быть, и при Сталине. Краска облупилась и свисала лоскутами, как кожа с прокаженного. Окна были заколочены досками или затянуты полиэтиленом, который трепетал на ветру, издавая тревожный шуршащий звук.

Но кто-то здесь все-таки живет.

На крыльце дома прямо напротив сидела старуха в кресле-качалке. Кресло поскрипывало в такт ее движениям — монотонный, гипнотический звук, который почему-то действовал на нервы. В руках у нее были спицы и моток пряжи. Она сосредоточенно вязала, не поднимая глаз от работы.

А рядом, у следующего дома, происходило нечто совершенно сюрреалистичное. Старый дед сидел на низкой табуретке возле колодца с бамбуковой удочкой в руках. И рыбачил. В колодце.

Местные чудаки, — подумал Антон, и эта мысль почему-то его успокоила. Деревенские эксцентрики — нормальное явление. В каждой глубинке найдется пара-тройка персонажей, которые живут в своем особом мире.

Но что-то в этой картине было неправильным. Слишком неподвижным, слишком застывшим. Словно он смотрел не на живых людей, а на восковые фигуры в музее.

Нужно поговорить с ними. Узнать, где магазин, как отсюда выбраться.

Антон подошел к покосившемуся забору. Калитки не было, и он просто перешагнул через доски, лежащие на земле.

— Добрый день, — обратился он к рыбаку. — Как улов?

Дед поднял голову, и Антон увидел его лицо. Обычное русское лицо — добродушное, с морщинками у глаз, с длинной седой бородой до пояса. Но глаза... в глазах было что-то странное. Не безумие, не глупость, а какая-то отрешенность, словно он смотрел не на Антона, а сквозь него.

— Чего-то ничего сегодня не ловится, — ответил рыбак серьезно, без тени иронии.

— Видимо, погода меняется, вот и не клюет, — Антон решил поддержать беседу, хотя вся абсурдность ситуации его немного смущала.

— Да, наверное, — согласился дед и снова уставился на поплавок, покачивающийся в темной воде колодца.

Антон постоял еще немного, ожидая продолжения разговора, но рыбак, казалось, полностью погрузился в свое занятие.

У него явные проблемы с головой! — подумал Антон и направился к старухе с вязанием.

— Доброе утро! — поздоровался он, подойдя к ее крыльцу.

Старуха подняла глаза, и Антон невольно отшатнулся. Глаза у нее были удивительно светлыми, почти бесцветными, и смотрели они с таким холодным недовольством, что стало не по себе. Лицо было сухим, морщинистым, с острым подбородком и тонкими губами, сжатыми в нитку.

— Какое утро? — проскрипела она голосом, напоминающим скрип несмазанных петель. — Уже давно не утро. День на дворе. Или у тебя часов нет?

Антон машинально взглянул на запястье — часы показывали половину второго дня.

— Извините, не заметил. Меня зовут Антон. А Вас?

— А тебе зачем? — насторожилась старуха, не прекращая вязать. Спицы в ее руках двигались с механической точностью, словно она занималась этим всю жизнь. — Ты кто такой вообще?

— Я ваш новый сосед. Купил вон тот дом, — Антон кивнул в сторону своего жилища. — Можно сказать, только что приехал.

— Дом Михеича купил? — в голосе старухи послышалось удивление. — Странно. Думала, его никто никогда не купит.

— Почему?

— Да так, — женщина пожала плечами и снова уставилась на вязание.

— Что это за место такое?

— Деревня Варыпаевка, — буркнула она.

— А где именно она находится?

Старуха посмотрела на него так, словно он спросил, где находится Земля в Солнечной системе.

— Аткарский район, Саратовская область. Ты что, сам не заешь где дом купил?

— Да это долгая история, — смутился Антон.

Повисло молчание. Кравцов кивнул в сторону рыбака:

— А там что, рыба водится?

Женщина фыркнула так презрительно, что стало ясно — она считает его идиотом.

— Да какая рыба? Откуда рыбе-то там взяться? Это ж колодец!

Тогда зачем он ловит?

Антон не стал озвучивать этот вопрос. Вместо этого спросил:

— А где тут магазин? Мне бы еду купить...

— Магазин только два дня в неделю работает. По средам и субботам. Сегодня понедельник.

— А может, у Вас найдется что-нибудь... выпить? — Антон почувствовал, как краска стыда заливает лицо. — Я заплачу.

Старушка внимательно посмотрела на него.

— Алкоголя у меня нет, — отрезала она. — Не держу эту отраву. А вот чай травяной сделаю. От похмелья помогает лучше всякой водки.

Антон готов был согласиться на что угодно. Жажда и тошнота становились невыносимыми.

— Буду очень благодарен.

— Софья Николаевна меня зовут, — сказала старуха, кряхтя поднимаясь с кресла.

— Антон. Антон Сергеевич.

— Ну, Антон Сергеевич, жди здесь. Скоро принесу.

Она скрылась в доме, и Кравцов остался один на крыльце. Кресло-качалка продолжало скрипеть, издавая тот же монотонный звук, который действовал на нервы.

Через несколько минут Софья Николаевна вернулась с большой эмалированной кружкой, от которой поднимался пар. Кружка была сколотой, с облупившейся эмалью, но чай пах травами и сулил облегчение.

— Вот, выпей. Поможет, — сказала она, протягивая кружку.

— Спасибо большое. Кружку я Вам потом занесу.

Антон взял кружку — она обжигала пальцы — и осторожно отхлебнул. Напиток был горьковатым, с привкусом незнакомых трав, но тепло сразу разлилось по телу. Действительно, стало легче — тошнота отступила, голова прояснилась.

— Что за травы? — спросил он.

— Разные, — коротко ответила Софья Николаевна, усаживаясь обратно в кресло. — Здесь много всего растет.

Глава 3.

Дома Антон нашел скудные остатки провизии — зачерствевший батон, который при попытке разрезать рассыпался на куски, кусок заветренного сыра с подозрительными пятнами плесени и несколько ломтиков колбасы сомнительной свежести. Колбаса имела неестественно яркий розовый цвет и странный запах — не тухлый, но какой-то химический.

Но голод был сильнее брезгливости. Антон принялся жевать этот сомнительный обед, запивая остатками травяного чая Софьи Николаевны. Удивительно, но чай действительно помогал — голова постепенно прояснялась, тошнота отступала, хотя в желудке по-прежнему чувствовалось неприятное жжение.

Что за травы она туда добавила?

Во вкусе чая были нотки, которые он не мог определить. Что-то горьковатое, с металлическим привкусом, и еще что-то сладковатое, почти приторное. Но эффект был налицо — первый раз за долгое время он чувствовал себя человеком.

Может быть, это и к лучшему, — подумал Антон, оглядывая дом. — Отоспаться, прийти в себя, разобраться с машиной и уехать отсюда.

Он лег на диван, и почти моментально отключился. Сон пришел быстро, но был он тяжелым, полным странных образов. Ему снились длинные коридоры, по которым он шел в полной темноте, ощупывая стены руками. Стены были влажными и теплыми, как кожа. Из темноты доносились голоса — детские голоса, которые звали его по имени, но когда он пытался ответить, голос застревал в горле.

А еще ему снился мальчик. Мальчик лет десяти с русыми волосами и веснушками. Мальчик смотрел на него с упреком и что-то говорил, но слов Антон не слышал — звук пропадал, как будто кто-то убрал громкость на телевизоре.

Проснулся он уже под вечер, когда за окнами сгущались сумерки. Голова была тяжелой, во рту — привкус металла, но в целом самочувствие улучшилось. Антон взял пустую кружку и вышел на улицу.

Какая же все-таки здесь тишина!

Тишина Варыпаевки была не просто отсутствием звуков — она была живой, осязаемой, давящей на барабанные перепонки.

Софья Николаевна все так же сидела в своем кресле и вязала.

Неужели она не вставала все это время?

Спицы в ее руках двигались с механической точностью, а клубок пряжи медленно уменьшался. Рыбак тоже был на месте — все в той же позе, с той же удочкой над колодцем.

Не может быть, чтобы они сидели так целый день!

— Софья Николаевна, спасибо за чай. Очень помог, — сказал Антон, подходя к крыльцу.

Женщина подняла голову и взяла кружку.

— Ну и славно, — буркнула она.

— А что вы вяжете?

— Носки, — коротко ответила Софья Николаевна.

— Для кого?

Женщина как-то странно усмехнулась:

— Для семьи.

— А где Ваша семья?

— Там, где ей и надлежит быть.

Странный ответ.

Антон хотел спросить подробнее, но Софья Николаевна снова погрузилась в свое вязание, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.

Кравцов решил прогуляться по деревне. Может быть, встретится еще кто-то из местных, с кем можно будет нормально поговорить.

Он шел по главной (и, похоже, единственной) улице, разглядывая дома. Деревня была больше, чем показалось сначала — улица тянулась довольно далеко, но почти все строения были заброшенными. Некоторые дома совсем развалились, от них остались только фундаменты, заросшие крапивой и полынью. Другие стояли с провалившимися крышами и выбитыми окнами.

Сколько здесь вообще живых людей?

Становилось совсем темно, и деревня приобретала еще более зловещий вид.

И тут он увидел ее.

Навстречу шла девушка в белом платье. Платье было длинным, старомодным, а на голове у нее красовался венок из полевых цветов — ромашки, васильки, незабудки. Она двигалась плавно, словно не шла, а плыла над землей, и белое платье развевалось вокруг нее, как крылья.

Антон остановился, пораженный. В чертах ее лица читалась та вечная красота, что не подчиняется законам времени и моды. Светлые волосы струились по плечам, высокие скулы, большие глаза... В лунном свете она казалась видением, привидением, ангелом.

Откуда в этой проклятой деревне такое чудо?

Он хотел было окликнуть ее, сказать что-то, но взглянул на себя — небритый, помятый, в грязной одежде. От него, наверняка, все еще пахло потом, перегаром и рвотой. Какое право он имел обращаться к такой красавице?

Антон только проводил девушку глазами. Она прошла мимо, даже не взглянув в его сторону, словно он был невидимкой. Ее лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах читалась какая-то глубокая печаль. Губы девушки как будто бы что-то шептали, но Кравцов не разобрал слов.

Кто она? Что делает в этом забытом Богом месте?

Антон продолжил прогулку, но мысли его были заняты загадочной незнакомкой. Он дошел до края деревни и увидел нечто неожиданное.

Вдали, за крайними домами, виднелись не обычные следы любительских раскопок, а профессиональные археологические работы. Было видно около двадцати аккуратно вскрытых курганов, рядом лежали инструменты, стояла бытовка для археологов.

Интересно. Значит, места здесь исторические.

Антон спустился к раскопам, где с трудом рассмотрел открытые захоронения — древние могилы, возможно, скифские или сарматские. Кости давно превратились в прах, но сохранились фрагменты керамики, остатки оружия.

Сколько веков здесь хоронили людей? И сколько душ до сих пор бродит по этим местам?

Эта мысль показалась ему нелепой, но от нее стало не по себе. Антон поспешил вернуться в деревню.

Когда он дошел до своего дома, то заметил, что рыбака у колодца уже не было. Но из трубы его дома шел густой дым, а в воздухе пахло едой — не самой аппетитной, но едой.

Желудок предательски заурчал. Антону хотелось кушать и желательно чего-то горячего.

А что, если спросить у деда?

— Эй, сосед! — позвал Антон.

Из дома вышел рыбак. В свете луны он выглядел совсем обычным — добродушный старик с открытым лицом.

— Слушай, отец, не поделишься едой? Я заплачу. Или когда магазин откроется, возмещу все.

— Да не надо ничего возмещать, — добродушно ответил рыбак. — И платить не надо. Я тебя своим уловом покормлю! По-соседски!

Антон едва сдержал смех.

Какой улов в колодце? Но пусть говорит что хочет, главное — поесть.

— Буду премного благодарен.

— Сейчас принесу, — дед скрылся в доме.

Через несколько минут он вернулся с тарелкой, накрытой старым вафельным полотенцем.

— Вот, кушай на здоровье. Свежий улов!

— Спасибо большое!

Антон взял тарелку и пошел к себе. Дома он снял полотенце и увидел куски тушеного мяса в темном соусе. Запах был... необычный. Не совсем привычный для свинины или говядины, но Антон был слишком голоден, чтобы привередничать.

Может, дичь какая-то? В деревне наверняка охотятся.

Он нашел вилку и принялся за еду. Мясо было жестковатым и имело странный привкус — что-то болотное, с нотками тины или даже торфа. Но голод заглушал все сомнения.

Хоть и странное на вкус, но сытное.

Поев, Антон поблагодарил деда, вернул тарелку и лег спать. Сон пришел быстро, но снова был полон тревожных образов.

Ему снилась та девушка в белом платье. Она стояла в центре круга из детей — человек восемь, все лет пяти-шести. Дети смеялись и играли в какую-то игру, а девушка наблюдала за ними с нежной улыбкой. Но потом смех стих, дети один за другим начали падать на землю, а девушка все продолжала улыбаться...

Антон проснулся в холодном поту. За окном уже светало.

М р а з ь (Часть 2/2)

Я на АТ: author.today/u/teo_dalen