grigorievtext

Раньше проблемой было раздобыть хоть какую-то информацию по тому или иному специальному вопросу. Сейчас главная сложность – в океане безответственной болтовни найти источники, заслуживающие доверия.

Тривиальная мысль? Пожалуй. Впервые я услышал её лет двадцать назад. Но лишь в последние годы – с изумлением – начал замечать, насколько она справедлива. Человеку, пытающемуся нагуглить информацию по заинтересовавшей его теме, в большинстве случае придётся пройти через толстый слой более или менее вздорных материалов. И, к сожалению, худший из ориентиров при поиске истины – популярность автора статьи, поста, Youtube-ролика или книги.

Недавно меня совершенно поразил уровень работы редакции, создающей один из самых популярных русскоязычных YouTube-каналов на историческую тему. Вначале я краем глаза увидел ролик, посвящённый неизвестному мне эпизоду мировой истории, и подумал: «Ого! Класс!». Затем посмотрел видео на тему, отчасти мне знакомую, и заметил несколько досадных (но простительных) неточностей. Наконец, я включил выпуск, посвящённый герою и эпохе, о которых знаю достаточно много. И – о ужас! – оказалось, что передо мной откровенная халтура. Ведущий раскрыл тему на уровне студента, которому одногруппник-«ботан» что-то рассказал накануне экзамена. Он ошибался в фактах, путался в хронологии и давал исторически некорректные интерпретации.

Но больше всего меня поразила следующая мысль. Ведущий рассуждает об обстоятельствах начала так называемой Первой итальянской войны (1494–1495 годы): «…из Америки возвращается Христофор Колумб. Его рассказы о далёких неисследованных землях целиком занимают внимание Старого Света – и до происходящего на Апеннинском полуострове Европе, в общем, дела никакого нет. Французский король Карл VIII решает в таких обстоятельствах, что не грех было бы расширить границы своего государства». Вдумайтесь в сказанное: миллионы европейцев (в отсутствие прессы, радио, телевидения и интернета) настолько увлечены пересказом друг другу слухов об открытиях Колумба, что именно из-за этого не замечают войны на (находящемся в сотнях километров от большинства из них) итальянском «сапоге». Ммм, очень реалистично!

У ведущего – историческое образование. Канал создаёт команда редакторов (не знаю, насколько большая, но всё же – команда). А стоит вдуматься или копнуть вглубь – и оказывается, что всё описанное происходило то ли не совсем так, то ли совсем не так. Что это такое, как не культура болтовни?

Возможно, кого-то увидит в этом объявлении только ошибки – пунктуационные и в согласовании слов. Но меня привлёк дивный синтаксис последней фразы. В ней мерещится что-то переводное, античное… Юг Апеннинского полуострова, вилла на берегу Адриатического моря, патриций послал раба за «Римским нефильтрованным». И тут – бац! – «пиво проходить не будет на кассе».

В описании курса по интернет-маркетингу натыкаюсь на фразу: «Полезная информация – ключевой канал для всех, кто продаëт сложный и непонятный продукт».

«Может ли информация быть каналом?» – спрашиваю себя. Нет, не может. Канал – это линия связи между отправителем и получателем сообщения. Информация – то самое сообщение; сигнал, идущий по каналу. «Ясно ли из фразы, как именно полезная информация помогает продавать сложные продукты?» – задаю себе второй вопрос. Нет, не ясно. Скорее всего, автор просто неудачно выразился. Ему стоило соотнести идею пользы не с «информацией», а со «сложным продуктом». Тогда всё встало бы на свои места: «Если ваш продукт сложен для понимания, объясните, в чëм его польза».

Неясная фраза стала ясной, но признать её полностью удачной нельзя. Дело в том, что «сложные продукты» трудны для понимания во многих отношениях. Да, вопрос о пользе – «Зачем это мне нужно?» – первоочередной. Но есть и другие, не менее важные: «Как этим пользоваться?», «Как это устроено?», «Что это вообще такое?». Информация о загадочном товаре или неожиданной услуге должна быть разнообразной и многосторонней. Поэтому в идеале я бы переписал исходное предложение, вообще не прибегая к идее пользы: «Объяснять – необходимость для всех, кто продаëт сложные и непонятные продукты».

Под логотипом с чашей и змеёй красуется горделивая надпись: «Настоящие аптеки с 1997 года». Я вспоминаю десятки аптек, в которых мне довелось побывать – столичных и провинциальных, просторных и крошечных, сетевых и делающих бизнес наособицу – и не могу понять, какая из них была ненастоящей.

Прилагательное «настоящий» в значении «образцовый, эталонный» используется повсеместно: «моя жена – настоящая хозяйка», «твой босс – настоящий упырь», «я знаю местечко, где делают настоящий плов», «мы столкнулись с настоящим хамством». Между этими случаями есть тонкое различие. «Настоящая хозяйка» и «настоящий плов» как бы возвышаются над «так себе хозяйками» и «среднестатистическим пловом». А в выражениях «настоящий упырь» и «настоящее хамство» обсуждаемое прилагательное скорее используется в роли эмоционального усилителя: едва ли «настоящий упырь» качественно отличается от «просто упыря», а «настоящее хамство» от «хамства обыкновенного».

Но во всех четырёх примерах предполагается возможность оппозиции: он/она/оно такой/такая/такое – он/она/оно не такой/такая/такое. «Настоящая хозяйка? Ну нет, она не отличит кастрюлю от сковородки». «Упырь? Да не заливай, просто ему надело терпеть твои опоздания, вот и впаял штраф». «Что, вот это ты называешь пловом? Сгоняй как-нибудь в Ташкент – вот там плов так плов». «Хамство? Вас всего лишь попросили освободить место, предназначенное для инвалидов».

В случае аптечного бизнеса такой оппозиции нет. «Настоящая аптека?! Да это вообще не аптека, потому что…» – троеточие в этой воображаемой реплике заполнить нечем. А значит, и прибегать к прилагательному «настоящий», уместному во множестве других случаях, на вывеске с чашей и змеёй не стоит.

Впрочем, я могу представить себе как минимум две ситуации, в которых выражение «настоящая аптека» было бы оправдано. Ситуация первая, умозрительная: в столице бедной страны, население которой лечится приобретёнными у знахарей травками и кореньями, есть-таки одна «нормальная» аптека с «нормальными» фармацевтическими препаратами. Ситуация вторая, применимая к российским реалиям: изначально в аптеках продавали лекарства, изготовленные здесь же; поэтому аптеку с производственным отделом – а такие, к счастью, ещё остались – можно было бы в маркетинговых целях назвать «настоящей».