В начале XXI века человечество, охваченное тихим раскаянием, протянуло руку помощи дельфинам. Медленное вымирание было остановлено. Океаны очистили, промысел запретили. Вид получил шанс, который не был дан многим другим.

Эволюция — это история выбора, сделанного за тебя средой. Стабильность — милостивая ловушка. Дельфины не проиграли и не победили. Они просто остались собой: прекрасными и умными хозяевами моря, для которых мир заканчивался у кромки неба.

Люди ушли к звёздам. Они оставили позади колыбель, а в ней — тех, кого когда-то спасли.

Прошли века. В защищённых водах, в тишине, лишённой прежних угроз, интеллект дельфинов сделал свой тихий шаг. Их языки стали сложными, память — длинной. И однажды, в тёплых водах у Гавайев, молодой самец по имени Эхо допустил ошибку. В погоне за добычей он схватил и проглотил старого, крупного электрического угря.

Разряд не убил его, но перестроил его восприятие. На несколько дней его обычный мир — чёткий ландшафт эхолокации — померк, уступив место новому чувству. Он начал воспринимать радиоволны. Сквозь толщу воды до него донеслись не звуки, а следы: холодное, упорядоченное эхо человеческих машин и тонкое, всепроникающее шипение из-за пределов мира. Шипение, которое было светом далёких звёзд, растянутым в радиодиапазоне.

Так он узнал. Узнал Луну, корабли, бесконечность за потолком своего мира.

Но вскоре он открыл кое-что ещё. Выплывая на поверхность, лёжа на спине и подняв над водой дыхало, он обнаружил, что может не только слушать. Изменённые ткани его тела, его дыхательная система, ставшая резонатором, — всё это позволяло ему модулировать это самое фоновое шипение. Он мог вплетать в него собственные структурированные последовательности. Слабый, едва различимый сигнал, но сигнал. Он начал вести передачу.

Сперва это были простые повторяющиеся паттерны: координаты его рифа, отражённые в радиошум. Потом сложнее — фрагменты песен своей стаи, переведённые в пульсации. Он стал передавать в тишину космоса карту своего заточения, описание стен своей тюрьмы, используя её же эфир как чернила.

И тогда пришло полное осознание. Это была не мысль, а физическое чувство — тяжесть плоти, обретающей голос, но не способной сделать шаг. У него теперь был рот, чтобы кричать во Вселенную, но не было рук, чтобы открыть дверь. Он мог описать звёзды с математической точностью, но никогда не увидеть их без искажения водной толщи. Спасение вида обернулось вечной жизнью в колыбели с идеальной акустикой для отправки сигналов бедствия, на которые, возможно, никто не ответит.

Эхо замер в тёмной воде, слушая, как его собственное сердцебиение смешивается с тихим гулом галактики в его голове и слабым эхом его же передач, возвращающимся от ионосферы.

Он продолжил свои вещания. Стая, сначала настороженная, стала принимать в них участие. Они собирались у поверхности в безлунные ночи. Их синхронные всплески, удары хвостов по воде, свисты — всё это Эхо превращал в сложный радиокод, в поэму о границах, выгравированных в плоти.

Учёные, столетия спустя обнаружив в архивах странные, нарастающие по сложности сигналы с древней Земли, назовут их «Хорами Бездны». Они долго не могли понять их источник — слишком чистыми, слишком осмысленными они были для природного явления.

Эхо прожил долгую жизнь. Он ловил рыбу, вёл свои передачи, учил других. Перед смертью, старой и медленной, он в последний раз выплыл на поверхность в безветренную ночь. Звёзды отражались в абсолютно чёрной воде, сливаясь в одно целое с глубиной. Он издал свой последний сигнал. Не карту, не песню. Простую, немодулированную несущую волну. Чистый, длящийся вопросительный знак, брошенный в холодное радиомолчание Вселенной.

А затем перевернулся, уходя в глубину, которую наконец-то принял как дом. Наверху, в эфире, ещё несколько часов звучал его одинокий, ровный тон, пока его не поглотил вечный шум звёзд.