Сказки старого бобра (часть 2)⁠⁠

Спустя десять минут утомительных поисков, отсчитывания сдачи с тысячи, улыбок и бесконечных кусочков печенек, мы с Гришей выходим из «Универсама», и он зачем-то направляется в ту же сторону, что и я.

– К Макару штоль приехал? – Гришка вышагивает рядом, закидывая в рот соленые орешки, которые выпросил у меня на кассе и засыпал горсть в карман.

– А это так очевидно? – не сразу отвечаю я.

– Секрет выведывать? – Снова подмигивает.

– Я не первый?

– Сто десятый! – Слова из него льются как-то легко и непринужденно, словно слова не имеют ни значения, ни последствий. Странный и непривычный тип. Не знаю, как вести себя с ним, но пока разговор касается дела, нужно быть крайне осторожным. – Ты лучше через пацана его попробуй. Но только не в лоб, а по-хитрому. Он парень себе на уме, начитанный и мастеровитый.

А хороший ведь совет. Я молчу. Проходим мимо усадьбы Винокурова.

– Барина нашего не видал ещё? Он как раз в это время, в самую жару, погулять выходит. Чтобы на глаза сельчанам лишний раз не попадаться. В такое-то пекло все в холодке, а он гулять. Боится стариков наших.

– Не, не видел, – отвечаю только потому, что собеседник ждёт ответа, и запускаю новую порцию легкословестности: – Кто он такой?

– Олигарх. Предприниматель. Глава района. В своё время скупил наши паи, а теперь сдаёт их в аренду иностранцам.

Замечаю то у крыльца, то вдоль стены очередного дома незамысловатые шпалеры, увитые виноградом. Наверняка же Макар делится отростками. Но не факт, что того же сорта, из которого пробовал вино дружбан шефа.

– Он и сам уже не рад, что отгрохал такую дачу себе. Но кому её продашь? Кому она нужна? А построил, потому что ПЛАНЫ у него, видите ли, были. Сечёшь? ПЛАНЫ! В нашем-то селе! – Хохочет, будто выдал забавную историю. – На Ольшанке завод хотел построить по добыче воды.

– Ольшанка? – делаю вид, что интересно и каждый раз мысленно хлещу себя по языку. Зачем я поддерживаю этот разговор?

– Родник в лесу на камушках. Целебный и всё такое. Но он под защитой правил. Старые ни за что не позволят сотворить с ним такое варварство. Поэтому барин плюнул на эту затею и якобы передумал, но мы-то понимаем: отложил в долгосрочную перспективу – так это у них называется.

Думаю: вот маловероятно, что такой, как Винокуров просто взял и отложил. Подключил бы связи, запустив бюрократическую машину, и завод через год с момента возникновения идеи стоял бы на роднике и качал. Но что-то его остановило. Что-то посерьезнее надуманных Правил и воли стариков.

– Так у вас село? – И почему я думал, что деревня? Хотя какая к черту разница…

– Ну да. – Григорий пожимает плечами. – Хочешь, покажу: что да как у нас тут. Поверь: есть, на что городскому посмотреть.

Что-то очень сомневаюсь, но вслух говорю:

– Давай завтра. После обеда.

– После обеда жара. Давай к вечеру тогда ближе. Я все равно собирался пораньше отпроситься с работы.

– Значит вечером. – Ещё лучше: к вечеру-то я уже дома буду. – Где вы тут работу находите? Я думал, в деревнях одни старики и алкаши, а тут молодежь смотрю есть. – Однозначно: я перегрелся на солнышке, язык вместе с мозгом размякли и треплят в обход игнорированию чужих проблем, которое я снисходительно называю сдержанностью.

– В каких-то оно и так, – нотки грусти впервые проскальзывают в речи Григория, – алкаши да старики. Но у нас село особое, и народ тут особый. Молодежь не разъезжается, хотя никто и не держит. Работаем у французов на полях, на заправке, в школе, больнице – работы хватает. Платят, конечно, гроши, но не ради же денег мы живем там, где родились.

– Ну да-да… а  ради чего? – Мне даже смешно становится от его сельской наивности.

Гриша то ли обиделся, то ли просто пропустил вопрос мимо ушей, но несколько следующих минут он идет в непривычном молчании, хотя и хмурости на его лице я особой не замечаю – просто задумался. О чём-то своём.

– А мне вот тоже хотелось бы знать, – вдруг спрашивает попутчик, таинственно улыбаясь, – как вам, городским, живётся у себя в коробчёнках?

– Квартиры со всеми удобствами, – важно парирую я, – вот как это называется.

– Да я не об тех коробочках! – бросает весело Григорий и, сверкая озорным взглядом, сходит с дороги на примыкающую тропу, машет рукой: – До завтра! – оставляя меня на мгновение в глупой прострации.

Но лишь на мгновение. Голову ещё не хватало забивать смыслом деревенского юмора. Нужно подумать о том, как с максимальной пользой провести завтрашнюю встречу. И добить этот день в наблюдении за сараем, заросшем плющом и называемым домом Макара, – вдруг хозяин покажется. Или лучше не переть перпендикулярно желанию старика с тяжелым, как змеиное дерево, характером? Не сделать бы хуже. Шеф сказал: этот тот случай, когда нужно прогнуться, ради результата, не давить. Когда задание касается работы, он не такой покладистый – незаменимых кадров нет, любая светлая голова склонится под грузом денежных знаков. Но тут случай особый: увлечение. И напор лишь может навредить.

Не помню: увлекался ли я чем-нибудь… Марки? – нет, никогда не понимал страсти к маленьким картинкам на зубчатых бумажках. Что ещё собирают? Единственное увлечение в жизни превратило меня в того, кем я являюсь. И лучше бы я собирал марки. Бездушные зеленые динозаврики никогда не променяют тебя на коллекционера, который пообещает почаще открывать альбом и любоваться ими.

Несколько собак, и не все из них выглядят бестолковыми, привязываются и провожают меня беспорядочным лаем. Почему их не было, когда я искал Макара? Выжидали, усыпляя мою бдительность. Да. Почему нет? Провожают почти до «гостиницы». И лишь после метнувшегося с лавочки сурового взгляда тёти Вали, сторожевые псы-убийцы удаляются, поскуливая с досады. Всё это время, пока за мной тащился рой лязгающих челюстей, я ждал подлого укуса за ляжку. Твари наверняка натасканы  перегрызать чужаку сухожилия, чтобы тот в мучениях полз до ближайшего крыльца, где его из жалости добьёт из охотничьей двустволки алкаш в рваной майке и сдвинутой набекрень ушанке. Возможно, на одном из этапов суждения закрался перебор в оценке, но по ощущениям выходило именно так и никак иначе.

Я почти готов расцеловать тётю Валю, но легко сдерживаюсь.

– Щи-то стылые поди уже! – бранится хозяйка, поднимаясь и зазывая меня за дом. Там в тени, посреди двора стоит самодельная беседка из бруса и металлического штакетника, покрытая обрезками от коричневого профнастила.

Боже, как же защемило в животе, когда она открыла крышку кастрюли на столе и стала наливать ароматные щи в тарелку. В этот момент остановилось время, казалось, что даже вальяжно прогуливающиеся куры, замерли и перестали кудахтать. Но нет, оно просто замедлилось – вот Тётя Валя поворачивается ко мне…

Сбрасываю оцепенение, снимаю рюкзак и усаживаюсь за стол. Деревне не удастся заарканить меня. Жалкому арома-гипнозу из смеси чистого воздуха и неведомых запахов не потеснить сухие цифры, холодный расчет и реки пива перед телевизором одинокими вечерами.

Пока я ем, стараясь не замечать готовности вкусовых рецепторов сдаться в вечное рабство, замечаю другое: Тётя Валя самодовольно на меня таращится, облокотившись о стол и подперев щедрые щеки руками. И одаривает той улыбкой, которая одновременно ничего не значит и содержит в себе груз многозначительности.

Теория Жорика…

Нет! Жорик – недалекий подхалим, ежедневно сыплющий теориями. Вера в его теории сродни вере в плоскую Землю.

– Сколько с меня?

– Завтра рассчитаешься. – Машет рукой: мол, пустяк. – Утро вечера мудренее.

– Вы же говорили, что плата вперёд.

– Передумала.

Так, нужно ретироваться и немедленно.

– Пойду, пожалуй, подремлю. – Встаю. Благодарю за еду. Подхватываю рюкзак и спешу к соседнему дому.

– Правило не забудь!

– Ага: тапки к тапкам – помню!

Весь остаток дня я нежусь в одних трусах в разложенном кресле, потягиваю пиво, глазея то в пузатый телевизор, то в окошко, и незаметно проваливаюсь в сон.

Вскакиваю, будто что-то проспал. На часах – десять, на улице – сумерки. Ощупываю себя. Постепенно наливаюсь и заполняюсь. Разминаю плечи, кручу башкой.

Вдруг меня пронзает резкое осознание пропажи. Бросаю взгляд туда, где оставил смартфон. Фух, – выдохнул: лежит на месте, на краю стола. Включаю свет и корю себя за то, что подцепился дешевым крючком суеверия местного разлива. Спешно одеваюсь и выхожу во двор, чтобы отыскать туалет.

У меня не было никаких сомнений, что он должен походить на покосившийся гроб, стоящий на торце, и находится где-то подальше, в самом конце огорода. Так и есть. Зато вместо ожидаемого овального отверстия в полу меня встречает «царский трон»: стул с выдолбленной седушкой и встроенным пластиковым унитазом. Устилаю края тройным слоем туалетной бумаги и, поморщившись, усаживаюсь. Дверной крючок на месте – закрываюсь. В полнейшей тьме нащупываю на полочке зажигалку. Надо было телефон взять. Но высечь огонь не решаюсь, представляя, как бы это может выглядеть снаружи, сквозь щели в обшивке сортира.

Слышу приближающиеся шаги. Мягкие и частые. Зачем-то закрываю глаза и выговариваю четко, уверенно:

– Занято.

Шаги замирают. Но лишь на время. Невидимка подходит к туалету. Открываю глаза и пытаюсь разглядеть в узкую щель в двери хоть что-то. И тут происходят два события, почти одновременно, и одно сильнее другого запечатывает меня в холодный кокон страха и дрожи. Помимо свойственного уличному туалету запаху, к которому я уже успел привыкнуть, меня обдает резкой вонью псины. А густой, раскатистый рык, последовавший за запахом, возникает одновременно и внутри меня и там, снаружи, за дверью. Длится это всего две-три секунды и, что бы за существо не рычало, оно внезапно прекращает и убегает.

Дрожащей рукой я поднимаю выроненную зажигалку. Когда успел её уронить? Чиркаю, ещё и ещё. Искра выбивается, но газа почти нет. Всё же вспыхивает, но я тут же задуваю огонь. Успокойся, ты жалкий трус! Это просто одна из тех собак, что бежали за тобой днем. Да, это нормальное объяснение. Вполне. А кто ещё? Просто большой пёсик. Прибыл, чтобы пометить угол, испугался полуночного засранца, порычал для приличия и был таков. Ну… Да.

Успокаиваюсь. Но выхожу минут через десять. И прямиком к дому, сквозь уплотняющуюся синеву, постоянно ощущая, как спину буравит тысяча глаз, спрятавшихся в крапиве пяти сотен мерзких насекомоподобных, и каждый из них размером с собаку.

Уже с порога отважно оборачиваюсь: «За тапками моими пришли?! Хренов вам тачку!» Само собой, они читают мысли и заглатывают мой воинственный настрой, давясь и поджимая хвосты.

Кроссовки убираю к сланцам, у лавки с ведрами. Джинсы, рубашку и носки – в шкаф, пахнущий нафталином и одеждой, слежавшейся годами. Принадлежности для чистки зубов – в отведенное для них место. Смартфон ставлю на зарядку рядом с кнопочным, старинным «1100». Рюкзак – в сундук, к сумкам, которые обнаружил там ранее. Коньяк убираю в холодильник, к бутылке, судя  по запаху, со спиртом. И не потому, что так положено по правилу. Просто холодненьким он идёт лучше. Сажусь на край кресла, обдумываю. Ах, да, снимаю часы и вешаю их на «мельницу». Ложусь, стягивая с кровати тонкое одеяло, пялюсь на своё отражение в зеркале. Минут через пятнадцать  внутреннего отрицания всего на свете, трусы отправляются к рубашке и джинсам. Я идиот. Но уж лучше я проснусь голым, потому что сам разделся, а не по какой-то другой причине. Выключаю свет.

Сон не идёт долго. Ворочаюсь, щелкаю вкл/выкл на пульте от телевизора, снова ворочаюсь. Потом начинаю вспоминать вкус наваристых щей, предполагая есть ли в ингредиентах чеснок и лаврушка, и, наконец-то, засыпаю.

День второй

Через открытую створку окна утро без спроса и стеснения проникает под покрывало, будит свежестью и трелью птиц.

Хотел бы я так просыпаться всегда.

Оказалось, что у Тёти Вали за курятником есть душ. По виду огромная высокая подарочная коробка, раскрашенная карточными мастями разного цвета, с розовым бензобаком литров на двести пятьдесят сверху. Не хватает только бантика сбоку. И почему я вчера не догадался спросить о душе? С внутренней стороны на двери нарисована цыганка из Бременских музыкантов, вода – сама Бодрость. Проверив работоспособность конструкции, я бегу обратно в дом, прячу в кулак носки, чтоб заодно их простирнуть, хватаю зубную щетку и тюбик пасты и снова – босиком в душ.

Водная процедура отрезвляет: шеф, требующий выполнения задания, и дед Макар, прячущий за спиной саженцы винограда, наседают на плечи и откладываются скулящей горечью в душе.  Давлю их в зародыше: я вам не школьник с чувством вины за невыученный урок.

Выхожу – в мокрых трусах с заправленными в них носками, и натыкаюсь на хозяйку.  Она протягивает мне полотенце:

– А я его ждала к ужину, а он спать завалился! – Полушуткой. – Ну-ка марш завтракать. Кашка ждёт!

– Спасибо, конечно. – Иду мимо, вынимая носки, стараюсь быть вежливым: – Я утром обычно кофе и всё. Без кашки.

Лицо Тёти Вали преображается: всякую игривость, добродушность и гостеприимность, как рукой снимает:

– Без завтрака будешь отрабатывать оплату на огороде с мотыгой.

Вот интересно, как она собирается заставить меня? Я спокойно держу её уверенный, не терпящий возражения взгляд по пути через весь двор. И выдержал бы. Но не вписываюсь в дверной проём.

Каша вкусная. С мёдом. Ем один.

Из-за дома выходит внук Макара: в сапогах – у одного подвернуто голенище, другой с круглой застежкой и рваным ремешком, штаны солдатские на вырост, туго затянутые ремнём, кожаные ножны с тесаком, чуть короче мачете, судя по размеру этого футляра с изящной вышивкой, рубаха такого же цвета, как моя, только с длинными рукавами и огромной бронзовой булавкой, заколотой на кармане. И главный атрибут: двустволка за спиной.

– Дед с утра уехал в Центр. По делам. Если ещё нужен – приходите вечером.

Чертыхнулся, сплюнул и трёхэтажным матом покрыл всю деревню. Про себя. Потом глубоко вздохнул и спросил:

– А ты куда?

– В лес. Заготовки для хваток кончаются. – Указывает движением головы на кинжал, висящий у пояса.

Я вскакиваю:

– А с тобой можно?!

Пётр разворачивается и пожимает плечами:

– Как хотите.

Пока я бегу за кроссовками, он отходит неспешно на несколько шагов и кричит:

– Если пойдёте, захватите свой рюкзак! Пожалуйста!

– Не люблю, когда руки лишним заняты, – объясняет парнишка, когда мы идём краем огородов, спускаясь к речушке. – А в рюкзачок ваш удобно будет заготовки складывать.

Он меня в качестве грузчика взял? Прицеливаюсь ему в затылок и выстреливаю самым циничным взглядом, на который способен.

Пока спускаемся, я всё высматриваю местоположение виноградника, отмечаю, где восходит солнце. Ага, склон северный, вряд ли здесь. Раз уж придется до вечера куковать, можно с Григорием и местность разведать.

– А ружьё зачем? – Соображаю, как подвести внука к теме виноделия, да так, чтобы не было подозрительно, чтобы он сам всё рассказал, а не я расспрашивал. Давление тут ни к чему. Спугну ещё.

– Там, где я заготовки срезаю, затон недалече. Бобры. Распоясались совсем, на людей нападают. Здоровые вымахали, с собаку. Это плохо. Из-за химии, которой поля французы обрабатывают. А стрельну, и они не подойдут. Попугать.

Бобры? Становится одновременно и тревожно и спокойно. Если это вообще возможно. Интересно, заходят ли бобры в село? Лисы же, кажется, заходят… за курами. Почему бобры не могут? Но спросить об этом не решаюсь: гоню прочь воспоминание о ночном похождении в туалет, да и велик шанс прослыть глупцом.

Через реку переправляемся вброд, сняв обувь. По мне, так это широкий ручей, а не речка.

– Холодная. – Вода действительно студёная.

– Тут родников много, – поясняет Пётр, показывая неопределённо в стороны по берегу.

Вспоминаю про рассказ Гришки:

– Ольшанка? На камушках?

Парнишка обернулся и с удивлением на меня посмотрел:

– Нет, это другие. К Ольшанке вы и на сто метров не подойдете. Да и мы идём другой стороной.

Понимаю, что это тупиковый путь: расспрашивать про местные достопримечательности. К виноградникам Макара-то я подведу, но есть риск вызвать подозрительность, уж больно рьяно они оберегают свои «реликвии».

Лес начинается сразу после небольшого лужка за речкой. И начинается с пологого оврага. Выбираться с другой стороны мне помогает Пётр. Заметив резьбу на рукоятке ножа, я закладываю новый подход:

– А лезвия ты тоже сам делаешь?

– Да. У нас кузница при школе. Трудовик помогает.

– И зачем тебе это?

– Зачем делаю?

Согласен, вопрос прозвучал глуповатый, но отступить не получится.

– Да.

– Потому что умею. – Пётр немного сбит с толку, словно ему пришлось объяснять, почему же все-таки два плюс два четыре человеку, который, несомненно, это знал.

– Я имею в виду, куда ты потом их деваешь? Есть покупатели?

– Да, приезжает из Центра мужик один, когда штук тридцать набирается.

– Понятно. – Пора переходить к деду, но нужен мостик: слово, которое будет близко собеседнику, а у Петра это оценка всего, что попадает под категорию «хорошо/плохо». – Это хорошо. И у тебя и у деда есть увлечения, и они приносят доход. А как дед начинал?..

– Тихо! – Пётр приседает и, как в фильмах про спецназовцев, крадущихся через непроходимые джунгли, подаёт жест поднятой и согнутой в локте рукой со сжатым кулаком.

Я замираю на месте. Очень хочется прижаться к ближайшему стволу худенькой осинки. Осматриваюсь: должно быть, мы забрались уже глубоко в лес – просвета не видно. В трёх шагах от меня муравейник, дальше трухлявый пень и ствол березы на земле, уже заросший и сгнивший. Смотрю наверх, и голова чуть кружится: так высоко и вольно шатаются от ветра кроны деревьев. Поскрипывают.

– Показалось, – объявляет Пётр, но через три шага, три секунды и один глубокий вдох снова резко приседает. – Стоять! – И добавляет уже шёпотом, приложив палец к губам: – Не, не показалось.

Я сжимаюсь в комок. Прячемся за широким стволом с грубыми бороздами коры.

– Что там? – так же шёпотом спрашиваю я и чуть выглядываю из-за петрова плеча.

– Кабан. – Так сообщает, будто я могу успокоиться, ведь это же не Кровожадный Пожиратель городских пижонов, а всего лишь кабан. – Хорошо, что вдвоём пошли. – Снимает  ружьё. Я напрягаюсь. – Ещё троих надо уложить. Старые велят. Кабаньё нынче расплодилось так, что мама не горюй, а волков у нас маловато – не справляются. – Он садится на землю и заряжает двустволку. У меня начинает самопроизвольно дёргаться веко правого глаза. Тоже присаживаюсь. Зачем он мне всё это объясняет? – Просить вас выгнать зверя в нужном направлении – не прошу: вряд ли знаете, как. – Смотрит на меня вопросительно.

– Не знаю.

– А вот стрелять наверняка же умеете? – Пододвигает оружие к моей ноге. – Вы из столицы все такие. Зимой к нам много столичных поохотиться приезжают. У вас там тиры, тренажёры…

– Я… ну… э… – Во рту пересохло. И тут я впервые на своей шкуре осознаю всю точность выражения «душа ушла в пятки» –  она реально спустилась в ноги, превратив их в свинцовые, непослушные конечности. Слова тоже ухнули за душой, застряв где-то в трясущемся паху. – Ну да, умею. – Зачем я это сказал? Я же ружья в руках отродясь не держал. Даже от армии закосил, убежденный, что только время потрачу зря. Но удариться в панику и позволить страху взять верх при мальчонке, который никак этот самый страх не проявляет, я не мог. Ну, выбежит на меня из кустов поросёночек. Увижу издалека. Пальну разок, пусть даже мимо. Он испугается и убежит. Ничего сложного. Принимаю в руки охотничье ружье, и уверенность потихоньку возвращается ко мне. – Иди уже. Гони.

Пётр задерживается, с сомнением меня оглядывая, а я сразу же отворачиваюсь и смотрю из-за дерева  туда, откуда, по моему мнению, и должна прибыть жертва расправы.

– Вы не бойтесь. Как только увидите, а он зашумит издалека, садите на мушку, считайте до трех и стреляйте. Если промажете, уходите в сторону, за дерево, только прямо перед ним.

– Ты иди. – Крепче сжимаю приклад и цевьё. – Я справлюсь.

Пётр уходит в сторону и вскоре исчезает из виду за валежником. Я заставляю ноги выпрямиться, поднимаюсь, опираясь о ствол дерева. Потряхивает, но уже поменьше: тяжелое оружие в руках придает силы и даже слегка опьяняет. Пытаюсь вспомнить всё, что знаю о кабанах… Нет – ничего не знаю. И какого лешего я подписался на это? Можно же было отказаться, признаться, что стрелять не умею. Что позорного? Кому и что я пытаюсь доказать? Как же устал быть тем, кем не являюсь. Но иначе нельзя. Тот мямля и слабак, что не смог удержать любимую женщину возле себя, давно мертв. Судьба благоволит жестким,  идущим напролом, без устали и жалости к тем, чьи хребты ломаются по пути. И сегодня это будет хребет кабана.

Я выхожу из-за дерева, вскидываю ружье и упираю приклад в плечо. Лес дышит и постанывает. Лес хочет сожрать меня с потрохами. Каждая травинка, каждая букашка жаждет моего промаха.

Замечаю несущуюся в мою сторону тень боковым зрением. Разворачиваюсь и понимаю: первое – что уже упустил драгоценные секунды; второе – что встал спиной к дереву и не смогу за него спрятаться; и третье – господи,.. какой же он, сука, здоровый!

Уши прижаты, глаза выпучены… как я вообще могу так отчетливо видеть несущуюся тушку трясущегося меха и сала? Несущуюся  прямо на меня. Пасть разинута, текут слюни и он… кричит? Как человек! Нет, это не кабан – я кричу.

– В сторону! – слышу надрывный голос Петра. – В сторону!

Какой же он большой… И красивый…

Грохот выстрела.

– Живой? – Пётр протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Я лежу в ложбине рядом с какой-то корягой. Сильно болит грудь. Жжет в бедре. – Ничего себе не сломали? Ногой пошевелите.

Нога вроде шевелится. Я поднимаюсь. Пётр хлопает по плечу. Беспокойство сменяется улыбкой:

– Первый раз что ли стреляете? Грудь не болит?

Я киваю. Дышу рывками, глубоко. Резкой боли нет. Ребра, видать, целы.

– Кто ж так ружьё держит?

Появляется привкус крови во рту – сплёвываю. Подташнивает. Опираясь на руку Петра и прихрамывая, выбираюсь из ложбины. Он подхватывает ружьё, и мы идём домой.

Весь обратный путь я пребываю словно в бреду: сначала умаливаю перекашивающую дрожь, восстанавливаю дыхание, успокаиваюсь. На задворках сознания мельтешит мысль, что я мог умереть сегодня. Отмахиваюсь, как от комара. Стараюсь не думать вообще ни о чём.

На реке задерживаюсь и умываюсь холодной водой. После уже иду сам. Впереди.

– Может скорую вызвать? – чуть слышно спрашивает Пётр.

Отрицательно мотаю головой, и она, зараза, начинает болеть. Жалящими в виски щипками тюкает до рези в глазах. Всё против меня. Такое ощущение, будто нужные мне нити ускользают. Вот они – ползут, извиваются. Хватаю, но без толку. То ли они скользкие, то ли я. И уже хочется закричать: «Да где этот ваш чёртов виноградник?!» так, чтобы воронье с веток повспархивало.

Доходим до дома деда Макара, и я сажусь на пенёк. Внук сбрасывает сапоги и заходит в сени.

Кричит:

– Дед звонил!

Вижу, как берет со стола телефон и уходит, закрыв дверь.

Сейчас он перезвонит, а тот скажет, что задерживается. К бабке не ходи.

Выходит Пётр:

– Дед задержится у матери до завтра. Утром прибудет.

Кто бы сомневался…

– Вам компотику холодного принести? Или молока?

Я устало отмахиваюсь:

– Да неси что-нибудь. Без разницы.

Солнце начинает припекать. Я снимаю кроссовки и вытягиваю ноги,  разминаю пальцы. Как бы ни хотелось, но придется отзвониться шефу. Странно, но шеф не кричит и не расстроен, а если и так, то скрывает это очень умело. Подозревает деда в набивании цены и рекомендует продолжить обрабатывать внука.

Меня отвлекает детский голос за спиной:

– Ты пахнешь порохом и поросячьей мочой.

Оборачиваюсь и вижу девочку с мягкой игрушкой у березы.

– Ладно. Позвоню, как будут изменения. – Сбрасываю вызов.

Девочка лет восьми в белой майке и фиолетовой юбке в складку. Соломенного цвета волосы забраны в два хвостика по бокам. Одна рука спрятана за спину, а второй держит игрушку. На ногах голубые носочки и сандалии.

– Это мой зайка для обнимашек. А я Маришка.

Что ещё за чудо-юдо? Хочется  прикрикнуть «Сгинь!», но язык не поворачивается, больно уж она светится ярко. Именно, светится. Я жмурюсь и понимаю, что солнце, разбитое на сотни крошечных зайчиков, пробивается сквозь крону березы и бликует на ней, покрывая яркими пятнами. Удивительное, завораживающее зрелище.

– Я тебя нарисую! – сообщает девочка бодренько, устраивается прямо на траву, зайку сажает рядом. В руках у неё откуда-то альбомный лист и карандаши.

Тут выходит Пётр с огромной кружкой холодного молока. Я выпиваю всё, замечая странный привкус. Надеюсь, они ничего в молоко не добавляют.

Киваю на гостью:

– Рисует меня.

– Ромашка молодец, она всех односельчан уже нарисовала, ей в радость каждый новенький.

– Хорошо рисует?

– Увидите.

Девочка время от времени вытягивает в моем направлении руку, будто вымеряет пропорции или что-то ещё, усердно закусывает нижнюю губу, иногда кривится, оскалив ровненькие зубки и щуря глаз. Хочу спросить, отчего её прозвали Ромашкой, но передумываю:

– Так во сколько вернётся дед?

– Часам к двенадцати. Я вас попросить хотел… – Малец отводит взгляд и начинает грызть ногти. – Вы, пожалуйста, не рассказывайте о случившемся в лесу никому. Мне попадёт за то, что дал ружье в неопытные руки.

Я незаметно облегченно выдыхаю: думал, что разболтает сам:

– Ладно. Так я завтра часикам к десяти подвалю? Расскажешь мне: что и как тут у деда устроено.

– Я на зорьке поудить собрался. Вертаюсь как раз к двенадцати.

– Так я с тобой.

– Рано же.

– Ты в окошко стукни, ждать не придется.

Ко мне подходит Маришка и смущенно протягивает лист.

– Уже всё? – Я улыбаюсь, готовясь похвалить детские творческие каракули, но, как только вижу рисунок, мою руку словно обжигает. Я отбрасываю лист и вскакиваю. Негодование и злость во мне резко набирают температуру кипения. Я ненавижу обман! Любое его проявление! Ну, кроме случаев, когда обманываю я. И то только по работе! Но когда обманывают просто так, ради ржачного розыгрыша, или тупо увиливают, придумывая полуправдивые ответы – это бесит до омерзения!

Девочка в оцепенении отходит на пару шажков, а Пётр наклоняется за листком.

– Ты посмотри, что она мне подсунула! – Я не кричу, но с плохо скрываемым презрением, цежу сквозь зубы. – У вас не учат взрослым не врать? – И тут же остываю. Переборщил же явно. Она всего лишь маленький ребёнок. Но уже поздно.

Юная художница смотрит на меня, распахнув карие, почти черные глаза, приоткрыв рот и дышит, как рыба, выброшенная на берег.

Сердце сжимается, становится каменным. Отмотать бы время на пять секунд назад. Она же всего лишь маленький ребёнок.

Девочка разворачивается и убегает.

Через минуту молчаливого укора со стороны Пётра и моего неумелого сокрытия чувства вины, перемешанного со злобой, все ещё  ютящейся червем там, под ребрами, внук виноградаря качает головой и присаживается на лавку у дикого плюща:

– Зря вы с ней так. Не понравился рисунок – так и скажите, а что психовать-то?

– Не понравился рисунок? – Я ухмыляюсь. – Ты сейчас издеваешься? Это же фотография! А она хочет, чтобы я поверил, что нарисовала ЭТО за десять минут карандашами? Ладно там предложила поиграть бы в… Ну, во что-нибудь – я бы подыграл! Но это!..

– А вы внимательно рассмотрели? – спрашивает вдруг Пётр и протягивает мне листок.

Я не хочу брать. Я смотрю то на белый кусок бумаги, то на Петра… и не хочу брать. Рука предательски дрожит. И всё же это рисунок…

Всматриваюсь в старательные штрихи, умело выведенные линии… Это просто невозможно. Больно прикусываю губу, надеясь, что это прекратит дрожание рук. Опускаю рисунок.

– Как она это делает?

– Умеет и делает. – Ну вот опять, уже второй раз за сегодня он объясняет мне простую истину.

– Думаешь, она обиделась? – Зачем я спрашиваю? Очевидно же.

– Малышей легко обидеть. – Парнишка достаёт брусок, нож, заготовленные тут же, и начинает обтесывать материал. – Это плохо. Маришка как акация: с виду хрупкая, неказистая, за густой кроной и цветами не виден крепкий и мощный ствол с тугой древесиной. Но это будет потом, когда она вырастет, а сейчас её сломать легко.

– Я не… – Стоп! Нельзя оправдываться и показывать слабину. Возвращаю листок с моим портретом. – Она выдержит, раз такая сильная у неё древесина. И не поломал я её, даже близко нет. Задел слегка. Выдержит.

– Вот не пойму я, из какой вы древесины. – Говорит так, не отвлекаясь от своего занятия, говорит, словно понял, что убеждал я больше себя, а не к нему обращался.

– Я-то? – Сам уже отошел к калитке и высматриваю тётю Валю, машущую мне из окна рукой. – А я так… из опилок. Труха!

Хотел сказать гордо, но получилось ли… И я ухожу. Раздавленный, с червивым тяжелым сердцем, ухающем у самого горла.

Сижу в беседке, жую и глотаю обед, не чувствуя вкуса. Смотрю в одну точку, а тётя Валя что-то рассказывает, отжимая постельное бельё, наверное, важное, о правилах. Звук её голоса возвращается медленно, по мере того, как боль вытесняется жесткими и реальными мыслями о деле – так же мыльная вода стекает из скрученной сильными руками простыни.

– Гришка зайдет за тобой часиков в шесть, а пока можешь покемарить.

Дома у покойной свекрови всегда прохладно. И нет ни мух, ни комаров. Думаю, это от травы, развешенной по углам. А спать под шуршание деревенской тишины за окном – одно наслаждение. Особенно днём.

Снится Петруха, подговаривающий секача обоссать меня, когда я с испугу вырубился после выстрела: «Да я те говорю, он не будет против. Вот, смотри». Стучит мне по лбу три раза.

Кабан смущён и стесняется даже посмотреть в мою сторону: «Да ну, всё равно как-то стрёмно». – «Я тя умоляю! Он же дуб!» – стучит ещё три раза.