История одной любви. Финал⁠⁠

Глава 3

Где-то могли рушиться империи, свергаться правительства, начинаться войны, а в родном доме все было по-прежнему. Здесь ничего не менялось: тикали часы, на кухне ритмично капало из прохудившегося крана, и медленно полз по квартире яркий фронт. Тени массово сдавались победителю, непокорных уничтожали на месте. Как одеяло ни пыжилось в изображении защиты, утренний луч все равно лез в глаза, и вновь вспомнились ядерные взрывы из сна. Настроение соответствовало, глаза не удивились бы, окажись за окном выжженная постапокалиптическая пустыня. Машенька упорхнула погулять с Захаром, а перед уходом распахнула шторы. Не из вредности. Так в нашей семье заведено: настал новый день, отворяй окна. Папа с мамой на рассвете разошлись по работам, чтобы вновь встретиться за поздним ужином. Тишина радовала, покой нарушало лишь нестерпимое солнце. Вновь заснуть не удастся. Вялое потягивание не взбодрило, и я отправился готовить кофе. В смысле, что растворять в кипятке, другого у родителей не водилось. Ударная доза в меру возможности прочистила мозги, и тут раздался звонок в дверь.

Ночью Костя успокоил, но до этого хорошо запугал, поэтому бросаться ктотамкать желания не возникло. Перемещение в прихожую логичной позой вопроса не завершилось, помешала другая логика, связанная с безопасностью: если глянуть в глазок, затемнение выдаст, что внутри кто-то есть.

– Кваздапил, это я, – донеслось снаружи.

Никому другому я бы не открыл. Но это был мой друг. Брат Хади. Брат моей любви. Вот так, оказывается, у любви имеются родственники. Любопытное наблюдение. Нужно будет обдумать эту тему детальнее, вдруг я на пороге эпохального открытия в психологии или хотя бы филологии?

Вернувшийся со свадьбы Гарун много дней меня избегал, звонки и сообщения оставались без ответа. И вот он пришел. Сам. Настало время чего-то серьезного.

Дверь распахнулась.

– Привет, – сказал я, рука дернулась для пожатия, но встречного движения не произошло.

Он знает, понял я. После того, что случилось на свадьбе, и после моих признаний нетрудно связать факты. Вывод напрашивается единственный.

Можно все отрицать. Доказательств именно моей вины не существует. Но я не мог отрицать. Это было бы предательством.

Застывшая фигура не двигалась, на меня с болью смотрели черные глаза.

– Я тебе верил как брату. А ты… – В поднятой к поясу руке блеснул нож.

Я глядел спокойно, в голове дул сквозняк. Ничего нигде не всколыхнулось. Нож. Обиженный брат. Все правильно. Я всегда знал, что так будет, просто отгонял это знание. Бесстрастный голос почти без моего участия сообщил:

– Прости.

– Такое не прощают.

– Извиняюсь, неправильно сказал, точнее будет – сожалею. И все понимаю.

На душе было противно, словно там прорвало отстойник, и теперь отовсюду капало. Ноги почему-то задрожали, страшно захотелось сесть. Несколько шагов, и безвольное тело в позе ждуна раздавило угол дивана. Гарун нервно бухнулся рядом.

Говорить было не о чем. Он знал, что делать, а я знал, что он сделает. Просить пощады – унижать себя. Пощада традицией не предусмотрена. Пальцы Гаруна судорожно крутили сталь, черный взгляд прожигал в стене буквы. Мене, Текел, Фарес, как на библейском пиру. Время разбрасывать камни, и время собирать камни. Все пройдет, и это пройдет. И очень скоро. И воздастся каждому по делам его. Кажется, я готов. Аминь.

– Давай. Не тяни. Я виноват, и это будет справедливо.

А ведь все не так плохо. Мы с Хадей – жертвы традиции. Традиция нас разъединила, она же соединит. И неважно, что там, за чертой. Главное, там – она, моя при жизни не состоявшаяся любовь. Мы все равно будем вместе. И будем счастливы. По-своему. Возможно. Или не будем. Но – вместе.

Клинок замер в руке бывшего друга. Он выговорил, стараясь не глядеть на меня:

– Слушай… Никогда не спрашивал… Потом уже не придется. Ответь на один вопрос. – В паузе он машинально поиграл ножом, перебрасывая из руки в руку. – А почему «Кваздапил»?

Я тоскливо усмехнулся.

– Старая история. Совсем мелким играл на улице, и мама крикнула на весь двор: «Саня, ты квас допил?» Я в ответ как заору: «Да-аа!» Пророческим это «да» оказалось.

На меня вскинулись темные глаза, Гарун громко фыркнул. Затем что-то внутри него надломилось, и неудержимый заразительный гогот сотряс стены. Я вынужденно подключился. Когда так смеются, нельзя не подключиться. Как в старые времена мы захохотали – дружно, в голос, не в силах остановиться, но глаза боялись встретиться, а сердца грохотали канонадой, про которую известно, что один из снарядов точно прилетит в цель. Смех напоминал езду на велосипеде: как только перестанут крутиться педали – упадешь. И мы это понимали.

Я сто раз слышал, что смех продлевает жизнь, но даже подумать не мог, настолько это верно.

Смех продлевает жизнь.

Смех – жизнь.

Смех.

Жизнь.

Смех.

Вот и закончена история о том, что жить друг с другом, уважая не нравящиеся тебе традиции, можно, а, не уважая, нет. Текст в одном флаконе на днях появится на сайте ingvin.ru на странице «Другие книги».

Уважаемые читатели и горячо любимые подписчики, до встречи на другие темы. Ближайшая – о Настоящей любви. К человеку, к алкоголю, к играм на грани и за гранью. Но только о Настоящей.