СВО и Джиннчик
История началась не в 2022-м, а раньше, с той мысли, что если уж куда-то идти, то только с ним — с Джиннчиком. Моя немецкая овчарка была не питомцем, а боевым товарищем: умным, преданным, частью меня. Когда объявили мобилизацию, я пошел в Сургутский военкомат с четким условием: мы — вместе. Я и собака. Мне вежливо, а потом и не очень, объяснили, что такого понятия, как «личная собака мобилизованного», в штатном расписании нет. «Животных не положено».
Три года. Каждый каждый год, как по зову инстинкта, я звонил или приходил. Спрашивал одно: «Есть вариант с собакой?». В ответ — отказы, смешки или молчание. Но в ноябре 2025-го, видимо, мое упрямство сравнялось с чьей-то потребностью в людях. Мне дали добро. Без восторга, по-казенному: «Явиться на отборочный пункт в Ханты-Мансийск».
Прошел медкомиссию в холодных коридорах сборного пункта. Мне вручили отношение — листок с печатью, билетом до города Чебаркуль и сухой строчкой «направляется для прохождения дальнейшей службы». Ни слова о том, кто будет со мной неразлучен все эти годы. Я начал метаться по кабинетам: «А как с собакой? Кому звонить? Кто меня встретит? Где он будет?». Ответ был один: «В отношении не указано — значит, вопрос не наш». Стена. Глухая, бюрократическая стена. Страшную картин я представлял перед глазами: я на КПП части, а мне говорят: «Солдат, заходи. Пса — на улицу. Или в приют».
Вечером того же дня, в Сургутской квартире, мы сидели втроем: я, жена и Джиннчик, положивший тяжелую голову мне на колено. Говорили без громких слов. Жена молча смотрела на меня, а потом на собаку. И я все понял. Отправлять его в неизвестность, на верную гибель или в лучшем случае в чужой тепляк, — это был бы не поступок мужчины, а эгоизм. Предать друга, чтобы служить Родине? Какая-то кривая логика.
На следующий день, 17 ноября 2025 года, я вернулся в военкомат. Отношение то самое, с которым я прошел все круги, порвал на глазах у своего куратора и выбросил в урну. «Куда по дальше», — буркнул я в пространство. А вместо этого подписал контракт. Чистый лист. Без условий, без привязок. Отправят куда надо — и ладно. Свобода от ожиданий — странное чувство.
Дальше — лязг механизмов большой машины. Автобус из Ханты-Мансийска в Екатеринбург. Мотострелковая часть, где пахнет машинным маслом и стылым бетоном. Потом гул военного борта, Украина за иллюминатором, тряский «пазик» по разбитым дорогам. Приемка в мотострелковой части: выдали обмундирование, обули, оформили. Казалось, судьба предрешена: окоп, БМП, пехота.
Но судьба, видимо, ценит крутые повороты. Как-то вечером на территорию закатили несколько камазов с десантуры. Они что-то решали с командованием, косясь в сторону новоприбывших. Один из них, с взглядом сталью, приметил меня. Разговор был коротким: «Служил? Спортивный? Хочешь в дело, а не в гарнизоне гнить?». Я кивнул.
Так меня переприцелили из мотострелков в десантно-штурмовую роту. Без собаки, но с каким-то новым, жёстким внутренним стержнем. Я шел на войну не по мобилизации, а по контракту. Не с другом, но за него тоже. А еще — с мыслью, что если выживу, то вернусь к нему, к своему Джиннчику.
А что было дальше… Дальше началась настоящая работа. И это уже совсем другая история. Если интересно — расскажу.
Фотографии:
1. С Джиннчиком на кухне за несколько дней перед отправкой.
2. Сходил к барберу на стрижку (теперь я лысый).
3. Прикупил военную форму.
4. Дружище провожает это возле Сургутского военкомата.
5. С вещмешком который сохранил после срочной армии, в гостинице Ханты-мансийска готовлюсь уезжать в Екатеринбург.
6. Получил кое какие вещи в Ханты Манчийске ( много чего выдали в ХМАО в этом плане молодцы ). Позывной думал будет Дух (в честь друга который погиб на СВО), но в итоге сейчас другой позывной.
7. Это я с непальцем зовут Азиз, общались с ним через переводчик это мы уже в Екатеренбурге, он тоже уходил с города Ханты-Мансийска там мы и познакомились.
