Анатомия советского дефицита: кто на самом деле опустошил прилавки в СССР?2
В сети многие утверждают, будто советский дефицит - это врождённый и неизбежный порок плановой экономики. Попытаемся разобраться, так ли это на самом деле? У всего на свете есть объективные материальные причины. Рассмотрим же, что привело советскую экономику к таким последствиям.
В 1930-е годы номенклатура выпускаемых товаров исчислялась десятками тысяч позиций, и Госплан мог сбалансировать их вручную на счётах. Но к 1970-м годам, с развитием научно-технического прогресса, количество наименований колоссально выросло. Когда академик Виктор Михайлович Глушков вместе с командой Института кибернетики препарировал материальный базис советского производства, они подсчитали всю физическую номенклатуру товаров, узлов, деталей и сырья, производимых в стране. Результат подсчётов показал, что общее число наименований продукции в СССР достигло 24 миллионов позиций.
Скрестив эти 24 миллиона позиций с миллионами предприятий-смежников, Глушков математически и экономически доказал руководству страны, что вручную, на бумажках и счетах, этот гигантский массив данных человеческий мозг обработать больше не способен. Госплану требовалось ежесекундно выполнять миллиарды математических операций, чтобы сбалансировать эти 24 миллиона позиций, иначе система неизбежно скатывалась в дефицит и хаос. Возник технологический тупик.
Единственным выходом было внедрение Общегосударственной автоматизированной системы учёта (ОГАС), которую Глушков разработал и предложил. Это прообраз советского интернета и Big Data, способного пересчитывать баланс спроса и предложения в физических единицах, минуя рыночную стихию. Но каста министерских чиновников побоялась потерять свои кресла и контроль над распределением ресурсов. Они планомерно похоронили проект беспрецедентной автоматизации. В итоге бумажная система захлебнулась в миллионах отчётов, породив хаос и хронический дефицит сырья на заводах.
Параллельно с этим министерская бюрократия нанесла сокрушительный удар по второму важнейшему контуру советского базиса - промысловой кооперации. Сталинский плановый базис был устроен диалектически верно: государственные гиганты ковали сталь, строили электростанции, танки и тракторы, а гибкие автономные артели моментально закрывали бытовые, быстро меняющиеся потребности общества.
К началу 1950-х годов в СССР действовало более 114 тысяч артелей, объединявших два миллиона человек. Они давали стране около 6% всей валовой продукции, производили 40% мебели, 70% металлической посуды и огромное количество мелких бытовых вещей. Более того, артели успешно занимались и высокими технологиями. Ленинградская артель "Радист" выпускала первые советские ламповые радиоприёмники и знаменитые телевизоры КВН-49. Артели имели собственные КБ, лаборатории, санатории и детские сады. Они исправно платили налоги государству, а весь чистый доход распределяли строго по труду между членами кооператива.
Всё изменилось, когда к власти пришла хрущёвская команда. Буржуазные историки любят рассказывать, что реформаторы всё сломали по глупости, но материалистический анализ находит за этим решением обычный шкурный интерес чиновников. Партийной верхушке хотелось полностью рулить всеми деньгами и ресурсами в стране. А успешные артели в эту картину не вписывались. Они сами зарабатывали, сами делили доходы между мастерами и не бегали в министерства на поклон за каждым рублём. К тому же гибкие кооперативы своей эффективностью наглядно обнажали неповоротливость государственных заводов-гигантов.
Чтобы запустить в производство новые туфли или мебель, госзаводу требовалось целый год собирать подписи и согласования в министерских кабинетах. Артель же могла принимать такие решения на своём внутреннем собрании. Далее, за пару дней она меняла свои лекала и мгновенно давала людям то, что им нужно.
Вместо реформирования громоздкого чиновничьего аппарата, номенклатура пошла по пути абсолютной централизации: в 1956–1960 годах этот автономный сектор производства был полностью ликвидирован. Все артели принудительно национализировали, а их предприятия, КБ и фонды безвозмездно перешли в ведение государственных министерств.
Цель номенклатуры была достигнута - они подмяли под себя весь базис, но материальные последствия для общества оказались катастрофическими. Государственные заводы, заточенные под миллионные валовые нормативы, физически не могли оперативно реагировать на мелкие нужды граждан. Из магазинов моментально исчезли качественная одежда, обувь, мебель и бытовые мелочи. Стремление чиновника рулить каждым гвоздём закономерно родило тот самый знаменитый советский дефицит.
Артельную деятельность они законодательно запретили, но человеческие потребности невозможно отменить указом сверху. Раз легально шить хорошую одежду или делать качественную мебель стало уголовным преступлением, этот сектор моментально ушёл в подполье. И этот слом базиса мгновенно деформировал общественное сознание. Сталинский артельщик был легальным тружеником, стахановцем и орденоносцем. Хрущёвско-брежневский подпольный «цеховик» автоматически стал преступником. А нелегальному производству была жизненно необходима защита от карающих органов государства.
В этот момент начался циничный классовый выгодообмен. Подпольный цеховик больше не мог платить легальные налоги в бюджет, т.к. его деятельность стала незаконной. Вместо этого он был вынужден платить "налог" коррумпированному чиновнику, милиционеру и секретарю обкома. Запретив артели, государство само вытолкнуло гигантские финансовые потоки из легального поля в карманы перерождающейся партийной номенклатуры. Теневой капитал и государственные чиновники срослись в криминальном экстазе.
Итог погрома артелей оказался трагическим:
При Хрущеве уничтожают легальные артели. Так ломается здоровый экономический базис.
Рождается подпольный мастер (цеховик) и коррумпированный аппаратчик. Здесь происходит деформация социального сознания.
Криминализируется бытие всего общества: дефицит порождает "несунов", а теневые капиталы — рэкет и ОПГ.
Финальным аккордом разрушения планового базиса стали губительные косыгинские реформы 1965 года. Обывателю сегодня трудно понять, что план и рынок - это принципиально несовместимые вещи с диаметрально противоположными задачами. Чтобы увидеть, как должен работать здоровый плановый организм, достаточно вспомнить, что происходило в стране при Сталине. С 1947 по 1954 год каждую весну, аккурат к 1 апреля, советское государство регулярно и масштабно снижало розничные цены - и это были не однодневные рыночные распродажи вроде "Чёрной пятницы", а официальное, постоянное удешевление стоимости жизни на весь следующий год. Снижались цены на продукты питания, одежду, лекарства и товары первой необходимости. И в этом не было никакой магии, просто за счёт модернизации станков и роста производительности труда снижалась себестоимость производства. И плановая система не прятала эту прибыль в карманы директоров, а напрямую возвращала сэкономленные ресурсы обществу через удешевление жизни. Гражданин шёл в магазин и материально ощущал, что его честный рабочий рубль стал весить больше. Это была работа планового аппарата на полную мощность.
Попытка хрущёвско-косыгинских реформаторов внедрить рыночные механизмы в этот социалистический организм - это всё равно что залить высокооктановый бензин в тяжелый дизельный двигатель. А потом, когда мотор заклинит и разнесёт от детонации, с умным видом рассказывать всем вокруг, что дизельный двигатель сам по себе плох, неэффективен и обречён на слом. У них просто изначально разные физические задачи.
В ходе реформы 1965 года советские заводы законодательно заставили гоняться за прибылью и рентабельностью в рублях, вместо выполнения плана в физических единицах (штуках, метрах). И дизель плановой индустрии мгновенно задымил от чужеродного рыночного топлива. Директорам предприятий стало материально выгодно производить дорогой товар и катастрофически невыгодно - дешёвый. Зачем обувной фабрике шить 100 тысяч пар простых и надёжных детских сандалий по 2 рубля, если можно прикрутить к туфлям пластмассовый бантик, назвать их "писком моды" и выкинуть на прилавок по 20 рублей? По бумажным отчётам министерств прибыль колоссальная, план в рублях перевыполнен, руководство получает премии и ордена.
А в реальности из магазинов полностью исчезала простейшая, необходимая людям номенклатура товаров. Рыночная погоня за прибылью внутри планового контура сделала невыгодным сам технический прогресс. Теперь заводам стало незачем снижать себестоимость продукции, ведь это уменьшало их валовую прибыль в денежном выражении. Система сама начала штамповать дефицит и консервировать отсталость.
Вспомните фильм Гайдая "Иван Васильевич меняет профессию", где Шурик мечется по Москве в поисках дефицитных транзисторов и радиодеталей, а ушлый спекулянт из-под полы продаёт ему копеечный узел втридорога. Это не художественный вымысел, это суровая экономическая реальность позднего СССР. Как только в плановые контуры внедрили показатель прибыли, дельцам стало материально выгодно искусственно придерживать самый ходовой, качественный и дефицитный товар на базах снабжения. Зачем выбрасывать его на полки магазинов по фиксированным госценам, если можно припрятать, создать искусственный дефицит, а затем продать "вчёрную" через спекулей с наценкой в триста процентов?
В перестройку этот мародёрский механизм развился до абсолютного абсурда. Когда кооперативам открыли право внешнеэкономической деятельности, теневой капитал начал буквально высасывать ресурсы из страны. Пользуясь тем, что внутри СССР розничные цены на продовольствие, бытовую технику, металл и нефтепродукты искусственно удерживались государством на низком уровне, спекулянты начали скупать эти товары внутри страны и целыми эшелонами гнать за бугор. Там всё это продавалось за твёрдую валюту втридорога, обеспечивая дельцам астрономические барыши, а собственное население оставалось стоять перед пустыми прилавками с талонами в руках. Дефицит конца 80-х был не следствием пустоты советских заводов - это был результат сознательного, хищнического высасывания товаров теневым рынком ради капитализации будущих хозяев жизни.
В 1991 году эта криминальная теневая надстройка окончательно сокрушила советскую систему. Подпольным буржуа стало просто тесно и душно под гнётом советского законодательства. При развале СССР было громко объявлено, что наступает эра "равных возможностей", и каждый честный гражданин теперь может сказочно обогатиться на свободном рынке. Пропаганда пригласила всё 290-миллионное население к стартовой черте экономического забега. Однако организаторы этого шоу умышленно умолчали о главном: у них самих и у верхушки теневого рынка уже имелись крупнейшие стартовые капиталы, десятилетиями копившиеся в подполье за счёт дефицита.
Пока обычный советский человек, воспитанный на идеалах честного труда, затягивал кеды и собирался честно стартануть забег на своих двух, к нему на стартовую линию с рёвом подкатывал конкурент на гоночном болиде. Теневой делец, компрадор и переродившийся номенклатурщик сидели в креслах своих авто, заправленных миллионами неучтённых рублей, связями в министерствах, готовыми схемами вывода активов в офшоры и ОПГ. И эти "атланты" на самых серьёзных щах собирались честно состязаться в скорости с обычными работягами. Они выиграли этот заезд до его начала и превратились в нынешних олигархов, рантье и компрадоров-перекупов. Это один из самых наглядных и трагических уроков истории о том, как искусственное уничтожение гибкого экономического базиса способно полностью переродиться в разрушительную надстройку и уничтожить великую сверхдержаву изнутри.
Подведём материалистический итог. Появление тотального дефицита в СССР было обусловлено тремя конкретными историческими факторами:
Во-первых, это отсутствие технологий автоматизированного учёта и достаточных вычислительных мощностей для ОГАС, из-за чего бумажный Госплан не вывез в усложнившейся экономике.
Во-вторых, это административный слом гибкого гражданского базиса — принудительный погром и национализация 114 тысяч промысловых артелей, державших на себе большую часть товаров широкого потребления.
В-третьих, это губительное внедрение рыночных законов и показателя прибыли в плановый механизм, что превратило заводы в спекулятивные конторы, которым стало выгодно придерживать товар ради маржи.
Советский дефицит позднего периода - это не имманентный порок социализма, а прямой результат слома гибкого экономического базиса и разрушительного внедрения рыночных законов в плановый механизм.
Ага, еще вспомним что СССР был разный для всех. В РСФСР приходилось ездить в Москву за колбасой. В УССР и всякие там сср нетрадиционной национальности все было замечательно со снабжением.
Какие нахрен 24 миллиона товарных позиций?
Насчёт артелей согласен, разгром артелей - государственное преступление.
Ой, а чего не с НЭПа начали, ведь при нем не было плановой жкономики и, внезано, дефицита.
Вместо наукообразного ковыряния в носу, можно открыть сатирические журналы Крокодил разных годов и посмотреть на тогдашнюю злобу дня.
Бракоделы, пьяницы, прогульщики, несуны, ...
Знаменитое "советское качество" - о чём?
Перед нами прекрасный образец исторического детектива: виновные найдены заранее, мотивы приписаны, улики подогнаны, а в финале выясняется, что социализм был совершенно здоров, просто его неправильно кормили. Не хватило компьютеров, Хрущёв расправился с артельщиками, Косыгин принёс прибыль - и вот вам пустые полки. Остаётся только спросить: если всё настолько просто, почему факты так настойчиво мешают этой красивой картине?
1. Госплан не справился с 24 миллионами позиций? Срочно изобретём советский интернет!
Число номенклатурных позиций впечатляет. Особенно если не уточнять, что именно считали: готовые товары, детали, марки сырья, типоразмеры или все промежуточные компоненты. Миллионы наименований — ещё не доказательство того, что дефицит возник из-за отсутствия вычислительных мощностей.
Плановой экономике нужно не просто знать, сколько в стране гвоздей. Ей нужно определить, какие гвозди, кому, когда и в каком количестве нужны, что произойдёт при поломке станка, изменении спроса или задержке поставки металла. А ещё учесть качество, транспортные ограничения, запасы, сроки производства и тысячи взаимозависимых решений.
Компьютер может быстро пересчитать заданные уравнения. Но он не превращает ошибочные нормативы в правильные, не угадывает неизвестный спрос и не создаёт отсутствующий ресурс. Если завод сообщает, что ему нужно десять тонн стали, хотя на самом деле ему нужно двадцать, автоматизация позволит ошибиться с невиданной скоростью.
ОГАС был серьёзным проектом, а не фантазией, но его внедрение не гарантировало бы исчезновения дефицита. К тому же проектирование и обсуждение автоматизированных систем управления начались задолго до появления современных вычислительных возможностей. История не сводится к формуле «не купили компьютеры - получили пустые магазины».
2. Артели: потерянный рай, в котором всё производилось быстро, качественно и без проблем
Да, промысловая кооперация играла важную роль в советской экономике. Да, многие артели выпускали бытовые товары, а некоторые занимались электроникой. Но дальше начинается фокус: из существования успешных примеров выводится, будто весь кооперативный сектор был универсальным лекарством от дефицита.
Цифры про 114 тысяч артелей и два миллиона занятых требуют уточнения по году, составу сектора и методике подсчёта. Показатели выпуска мебели и металлической посуды тоже нуждаются в первоисточниках. И даже если принять их без споров, они не доказывают, что артели обеспечивали «большую часть» потребительских товаров. Шесть процентов валовой продукции - это, вообще-то, не большинство, как бы выразительно ни звучало перечисление отдельных успехов.
В 1950-1960 годах кооперативный сектор действительно подвергся масштабной реорганизации и национализации. Это можно критиковать за потерю гибкости, инициативы и производственных компетенций. Но тезис, будто все артели были уничтожены одним решением, а вместе с ними исчезло всё мелкосерийное производство, - чрезмерное упрощение. Сельскохозяйственная кооперация, потребительские общества и другие формы кооперации не испарились.
И главное: откуда известно, что именно национализация артелей стала причиной хронического общесоюзного дефицита? Где сравнение отраслей, динамика выпуска до и после реформы, оценка доли артелей в снабжении каждого рынка? Вместо анализа нам предлагают психологический портрет чиновника, который якобы завидовал мастеру, самостоятельно продававшему табуретки. Психоанализ номенклатуры - занятие занимательное, но статистику он не заменяет.
3. Косыгинская реформа: злодейская прибыль и несчастные сандалии
Здесь автор совершает особенно эффектный трюк: смешивает прибыль как показатель эффективности, стремление предприятий к выполнению стоимостных показателей и полноценную рыночную экономику - а затем объявляет их одним и тем же.
Реформа 1965 года не отменила централизованное планирование. Государство продолжало устанавливать задания, распределять значительную часть ресурсов и контролировать цены. Предприятиям расширили хозяйственную самостоятельность, а прибыль и рентабельность стали важнее в системе оценки результатов. Это создавало реальные перекосы: погоню за выгодным ассортиментом, сопротивление снижению цен, предпочтение дорогих изделий и другие способы подгонять показатели под интересы предприятия.
Но из этого не следует, что директору разрешили вместо детских сандалий выпускать туфли с бантиком по собственной прихоти. Ассортимент, производственные задания и цены оставались частью административной системы. Проблема заключалась в противоречивом сочетании плановых заданий, стимулов и ограничений, а не в том, что в социалистический организм тайком залили «высокооктановый бензин».
Более того, прибыль сама по себе не мешает снижать себестоимость: при неизменной цене снижение затрат увеличивает прибыль. Чтобы объяснить, почему предприятия иногда не были заинтересованы в экономии, нужно разбирать конкретные правила ценообразования, пересмотра планов и распределения премий. Метафора про дизель этого не делает.
4. Снижение цен при Сталине: экономика, в которой всё дешевело. Кроме того, чего не было в продаже
Снижение государственных розничных цен в 1947-1954 годах - реальный исторический факт. Но представлять его как автоматическое доказательство превосходства планирования - всё равно что судить о здоровье человека исключительно по температуре, игнорируя остальные показатели.
Снижение цен проводилось в специфических послевоенных условиях, после отмены карточной системы в 1947 году, на фоне восстановления производства и изменения соотношения государственных и коммерческих цен. Чтобы оценить улучшение благосостояния, надо учитывать не только ценники, но и заработки, доступность товаров, ассортимент и фактическое потребление.
Товар за два рубля - замечательно. Товар за два рубля, которого нет в магазине, - уже несколько менее убедительное достижение. Низкая административная цена не означает, что спрос и предложение сбалансированы. Если цена не меняется при росте спроса или падении предложения, дефицит может проявляться не через подорожание, а через очереди, талоны, списки ожидания и знакомых продавцов.
Именно поэтому история снижения цен сама по себе не опровергает существования проблем советского снабжения.
5. Теневики, спекулянты и магическое исчезновение товаров
Теневой рынок действительно существовал. Были подпольные цеха, коррупция, злоупотребления служебным положением, перепродажа дефицитных товаров. Но автор превращает реальное явление в универсальное объяснение: если товара нет, значит, его придержали ради сверхприбыли.
А если предприятие не получило комплектующие? Если план не предусмотрел нужную модель? Если ассортимент не соответствует спросу? Если продукция выпущена, но не доставлена в нужный регион? Если поставщик выполнил план по валовой стоимости, но сорвал поставку конкретной детали?
В этих случаях компьютеризированный учёт, кооперативы и борьба с коррупцией могли бы помочь, но ни одно из этих средств не гарантировало решения всех проблем.
Ещё занятнее утверждение, будто в конце 1980-х теневой капитал массово скупал товары и эшелонами вывозил их за границу, объясняя этим пустые прилавки. Экспортные операции, деятельность кооперативов и злоупотребления действительно требуют изучения. Однако для тезиса о главной причине общесоюзного дефицита нужны данные об объёмах вывоза, внутренних поставках, производстве и запасах. Без них перед нами не доказанная причинно-следственная связь, а эффектный сюжет о злодеях, укравших всё содержимое страны.
К тому же кризис снабжения конца 1980-х развивался на фоне дезорганизации хозяйственных связей, бюджетных и денежно-кредитных дисбалансов, изменений экономической политики и распада союзных механизмов управления. Свести всё это к аппетитам теневиков — значит заменить историю криминальным романом.
6. Итак, виноваты компьютеры, Хрущёв и Косыгин. А сама система ни при чём?
Вот здесь и обнаруживается главный логический фокус текста. Любой недостаток объявляется следствием неправильной реализации правильной системы. Не хватает товаров? Не автоматизировали. Упало качество? Уничтожили артели. Возникли перекосы? Внедрили прибыль. Разрушились хозяйственные связи? Всё украли теневики.
Но если система десятилетиями воспроизводит проблемы с ассортиментом, качеством, снабжением и реакцией на потребительский спрос, необходимо исследовать не только внешние удары, но и её собственные институциональные механизмы.
У советской экономики были реальные достижения: индустриализация, развитие науки, массовое образование, масштабные инфраструктурные проекты. Были и системные слабости: мягкие бюджетные ограничения, искажение информации снизу вверх, приоритет выполнения формальных показателей, ограниченная самостоятельность предприятий и слабые механизмы обратной связи от потребителей.
Это не означает, что рыночная экономика лишена дефицита или что централизованное планирование принципиально невозможно. Это означает, что ни одна из моделей не освобождается от необходимости объяснять свои результаты.
ОГАС мог улучшить обработку информации. Артели могли повысить гибкость производства. Иная система стимулов могла уменьшить перекосы. Но ни один из этих контрфактических сценариев нельзя выдавать за доказанный способ навсегда устранить дефицит.
Вывод: автор начинает с разумного тезиса - у дефицита есть конкретные материальные причины, - а заканчивает идеологическим кругом: социализм был эффективен, пока его не испортили неправильные социалисты. Это не материалистический анализ, а теория, в которой система всегда невиновна, а виноваты исключительно люди, отступившие от её идеального образца.
Чтобы всерьёз доказать, что советский дефицит был исключительно результатом уничтожения артелей, недостатка вычислительных мощностей и реформ 1965 года, придётся предъявить гораздо больше, чем красочные метафоры, отдельные впечатляющие цифры и воображаемые мотивы чиновников.
Пока же главный дефицит этого текста - дефицит доказательств.