Потертая лампа кота моего

— Мы пропали, Иван Сергеевич! На западе бурно развиваются Тред-Юнионы!


— Спокойствие. Что за паника, Паша?


— Они почерпнули идею у наших ритейлеров, и хотят устроить монополию на труд! Представляете, они объединят большинство рабочих, и те будут ставить единую цену на час труда в разных отраслях! Тогда не только мы будем диктовать цены на рынке, а придется сотрудничать и идти на уступки…


Иван неспешно закурил и поправил золотые часы на руке, сверяясь со временем. Павел, в целом, был неплохим человеком, которого пристроил в помощники его друг. Но, как это и случается, как только Паша понял, что с платного его не отчислят, а за разбитый спорткар расплатится папочка, рвение и труд выветрились из Павлушиного бытия.


Иногда Иван Сергеевич очень уставал объяснять очевидные вещи. Сегодня он был в хорошем настроении — очередное повышение цен на сельхоз-продукцию не вызвало ответных мер плебса. Каждый раз проворачивая подобное дельце, совет директоров не удивлялся пассивной реакции малоимущих граждан, которых, как следовало верить статистике с первого канала, было меньше десяти процентов от населения. И все же, сердце щемил спортивный интерес: «Ну когда же мы перейдем эту границу? Заметят ли? Будут ли волнения?»


История кричала, народ молчал.


А Павлу надо было объяснить азы, надеясь на усвоение материала. Если получится, то парень продолжит благое дело компании. Иван Сергеевич, чуть ли не по-отцовски, осмотрел младшего коллегу:


— Ну, не переживай ты так. Это продвинутый запад, с его концернами, гей-парадами и пособием. А у нас что? Производств осталось мало, в основном сбываем ресурсы. Юнионы начали зарождаться наряду с профсоюзами, а вывело их большое скопление рабочих. Фабрики, заводы, предприятия… Скатертью дорожка! Были технопарки? Стали бизнес центры, торговые дома, паркинги. Негде развестись клопам.


— Но рабочие-то от этого не исчезнут? Они все еще рассеяны по стране.


— Те, что остались — озабочены выживанием. Опасен среди них образованный лидер. А если у него еще и свободное время есть — начнут качать права, воодушевленные и организованные. Вот у нас сейчас МРОТ — восемь тысяч рублей. Наконец-то посчитали самый минимум. За инфляцией уже не угонится. Вот не проиндексируешь зарплату на пару процентов, и сможешь себе дачу нормальную построить, отец зауважает.


— Но у нас же столько образованных по стране!


— А что толку? Над этим умные люди работают, не одно десятилетие. Образование так быстро не развалишь, пока остается поколение, которое может и хочет передавать знание. Еще лет 20, и не останется этой заразы. Видел я этих «ученых», пока по центру ехал, побираются: грязные, потертые. Смотреть тошно. Право на труд они хотят, песенки в переходах поют, торгуют… Хоть три вышки получи, а пентюхать придется на региональное производство за копейки. Страна большая, распихаем помаленьку специалистов. Самых прытких коллеги с запада приберут. Зачем думать о социальном расслоении, когда ты зарабатываешь более чем достаточно?


— И это правда работает? Я знаю, что у нас профсоюзы и ФАС в кармане, но вдруг кто-то из наших решит, что пора наводить порядок и убирать расслоение? Начнет средства производства возводить… А еще этот интернет со своими идейными активистами.


— Протолкнули блокировку, прописали нужные статьи в законе. Но главное — это плюрализм. По каналам истерят «эксперты», засоряя обилием информации и простым, эмоционально насыщенным мнением, а в интернете полно новостных и развлекательных ресурсов. Им тоже надо зарабатывать, а мы с коллегами с радостью платим. Людей недолго волнует счет на воду, ведь всегда есть слезоточивый сюжет про многодетную мать, которая рассказывает про свои злоключения в прайм-тайм, повышая рейтинг телепередачи. Внешние враги, дикие собаки, духовные ориентиры, способ похудеть и бандитские сериалы. А еще ведь надо трудиться и быт обустраивать. Как тут приоритеты расставить и научиться отличать истину от политического ангажирования? Некогда.


— И, все же, если один из наших решит, что плебс достоин сочувствия?


— Ну, во-первых, он просто дурак. Зачем отстаивать чужие интересы? Хочется почувствовать себя хорошим человеком — переведи сумму в детский дом, приют построй, школу отремонтируй, и хватит самобичевания. Во-вторых, учитывая разобщенность масс и кашу в голове — мы его деятельность заметим до того, как он достучится до электората. Самому образовываться и учиться трудно, да и где истина — фиг разберешь. Идеологи наши хорошо поработали — индивидуализм, финансовые критерии успеха, деградация до обрядов и мистификация причинно-следственных связей, страх перед незнакомым.


— Но… Иван Сергеевич, а зачем все это?


— Вот смотри. Человек не понимает стоимости своего труда, вокруг него — агрессивные государства, в голове Иисус и водка, а обувь теплую зимой носить хочется. Если не зарабатывает — то он неудачник. И всегда будет кто-то круче него, например, мы. И вот он начинает потреблять ту фигню, которую мы рекламируем. Например, резиновые сапоги с принтом и мехом. Даже производить самим ничего не надо — в Китае сделал заказ, вшил брэнд и впариваешь. А пока народ гоняется за модой, духовным ростом, смотрит новости про террористов и умирающих котиков, ты с папой расслабляешься в сауне, а национальный ресурс перетекает за рубеж.


— А что, если они объединяться начнут? Поймут все. Профсоюзы свои организуют, советы там всякие…


Иван Сергеевич помрачнел и нахмурился, осуждая крамолу коллеги. Тот вопрошал абсолютно искренне, и боялся ответить самому себе, ожидая ответа от старшего.


— А вот тогда, Павлуша, придется стрелять. И много закапывать. Благо, не нашими руками. Или называть их коммунистами, нацистами и прочей крупной дрянью. Террористами, например. Или ОПГ. А потом, если не усвоят — опять стрелять.


— Но если их будет очень много? Миллионов пять — десять?


— Тогда будем паковать бриллианты, дружок. Думаешь, мы тут просто так сидим? Никому неохота терять виллы и гараж автомобилей. За рубежом ждут не всех. Там полно таких же, а то и того круче. Целые династии, поделенный бизнес, другие ритуалы и правила. Если ты не в совете крупных международных монополистов, в лучшем случае будешь пахать, как плебей, или жить на пособие. Если откупишься, конечно.


Паша бледнел, за окном темнело. Если бы он знал, какую кашу заварили его коллеги по эксплуатации, то трижды подумал бы о последствиях.

Его изничтожал взгляд Ивана Сергеевича. Словно бы старый, закаленный годами директор, читал самые сокровенные мысли в потемках Павловой души:


— Ты уже выбрал сторону. Не мнись, как девица. Помни: либо ты их, либо они тебя. А все остальное — это байки грязных коммунистов про интернационал, право не угнетать, сотрудничество и братство. Есть лучшие люди, которые должны получать от жизни все, что им захочется. А есть трусливые неудачники, которые чужого не берут.


— Да, вы правы, но…


— Вопросы еще остались? У меня мало времени, я жду Тимура. Будем с ним обсуждать сокращение рабочих мест в социальной сфере, а то изнежились, за государственный счет хотят поддержку получать. Надо их отучивать. Как же туго до них доходит, слава реформам образования.


— Д-досвидания, Иван Сергеевич, — замявшись, Паша покинул кожаный диван для посетителей, и скрылся в коридоре.


И все же, что-то было не так. Но давать краткие и доступные ответы, чтобы все стало просто и понятно, Павлу никто не собирался. А уж тем более копаться в недрах его сущности, извлекая на свет сокрытые от него самого истинные потребности и тягу к познанию.