Первое Провидение. Часть 2⁠⁠

Первое Провидение. Часть 1

Катэр почувствовал, как его мутит. Ни священные тексты, ни жестокость учителей, ни рассказы жрецов – ничто не могло подготовить его к омерзительному зрелищу, что предстало перед ним. Он почувствовал, как каша склизким комком поднимается по пищеводу, и его вот-вот вывернет. Катэр качнулся, повернулся к обрыву спиной, сделал несколько шагов прочь. И врезался в чью-то твердую грудь. Подняв мутный взгляд, Катэр увидел перед собой стареющего Волка. Шерсть на его голове тронула седина, грудь обтягивал добротный синий кафтан.

– Это ты что ли отпрыск моего семени? – голос у Волка оказался низким и глубоким, но слова выходили невнятными. Из пасти пахнуло сырым мясом, и Катэр сжал рот рукой. – Да уж, от твоей матери другого ждать было глупо.

Сзади раздался едва слышный хруст костей.

– Отец? – слабо проговорил Катэр, и тут же его лицо взорвалось болью: Волк огрел юнца короткой толстой тростью, что держал в руке. Катэр согнулся, приложив руку к щеке, пошатнулся, но устоял. Рот заливало кровью.

– Я не отец тебе, отродье! У меня другие сыновья, а ты… Семя, – в тоне Волка сквозило неприкрытое презрение. Но вдруг его голос изменился, стал немного мягче. Он подцепил юнца тростью за подбородок, заставил поднять голову и посмотреть в глаза. – Но я дам тебе совет. Убей в себе человека. Выпусти на волю волка. И тогда ты победишь, – он стукнул по челюсти Катэра набалдашником в виде черепа какой-то птицы, и у того клацнули зубы. – А если нет, то ты обделаешься перед Хозяином. Хотя бы подпортишь ему ужин, и то дело.

На этом Волк закончил и, опираясь двумя руками на трость, направил взгляд вперед, туда, где Хозяин совершал Жатву. Катэр последовал его примеру: покачиваясь, он повернулся и заставил себя смотреть. Твари нельзя было отказать в изощренности, он убивал людей самыми разными способами, напиваясь кровью и страхом. И с каждой минутой в душе Катэра умирала какая-то маленькая часть. Он со всей беспощадной ясностью осознал, что не хочет себе такой участи.

***

У Куницы были серые глаза, это Катэр запомнил так же ясно, как запоминал каждое важное событие. Когда ему стукнуло шестнадцать, к этому прибавились новые знания: от неё пахло ягодами, и губы её были сладкими на вкус.

Куница появилась в обители на исходе зимы, когда с неба валил колючий снег вперемешку с пеплом. Она принесла жрецам выделанные шкурки.

– Отец заболел, кашляет уже четверть луны. Ох, – Куница шумно выдохнула, увидев в коридоре Катэра. Это короткое нежное “ох” разбило жизнь Катэра на “до” и “после”. Куница стояла перед ним, раскрасневшаяся с улицы, темные пряди выбились из-под шапки и прилипли к щекам, на ресницах застыли капли растаявшего снега. Её чувственный рот дрогнул в попытке улыбнуться, и Катэр пропал.

– Тебя опять били? – спрашивала его Куница. Пришла весна, грязь покрылась серебристой травой, больше напоминавшей мох. Жрецы вскопали поля, и от них пахло жирной землёй. Катэр тайно встречался с Куницей ценный лунный цикл.

– Я стал неосторожен. Слишком поздно возвращаюсь в обитель, они замечают.

Куница рассматривала его плечи, покрытые свежими следами от розг, и хмурилась, но в глубине глаз притаился порочный огонёк удовольствия. Отдавала она себе в том отчёт или нет, но ей нравилось, что Катэр страдал ради неё.

– Ты должен уходить раньше, – проговорила она. – Нельзя, чтобы…

– Можно, – он в порыве чувств обхватил её лицо своими большими руками. – Плевать на них. Я не променяю и минуты…

Куница не дала ему договорить. Подалась всем телом вперёд, накрыла его губы своими губами.

– У меня осталось так мало времени. Я хочу всё отдать тебе, – выдохнул Катэр, когда она наконец отпрянула. Первая любовь, всепоглощающая, абсолютная, не оставляла места для размышлений, и предназначение превратилось в аксиому.

– Ну вот ты опять об этом, – Куница поджала губы. – Я не хочу, чтобы ты выходил против… Против…

– Но таково моё предназначение, – криво усмехнулся Катэр. С ней он научился улыбаться. – Я рождён для этого.

– Какая чушь! – воскликнула Куница. Взметнулась под его насмешливым смелым взглядом. – Ни у кого нет предназначения. Ты сам себе хозяин. Ты можешь бросить этих нудных стариков и уйти… Нет! – серые глаза её вспыхнули от новой идеи. – Мы можем уйти! Давай сбежим, Катэр, – она вновь оказалась в его объятиях, тонкая, подвижная, словно самая настоящая куница. – Вместе. Я стану твоей женой.

– Я читал, – проговорил Катэр, прижимая девушку к груди, – что когда-то землю покрывала высокая зеленая трава, и деревья росли высокие-высокие, до небес. Иногда я думаю, а что, если где-то сохранилось такое место? Чтобы в нос не лез пепел. И женщины не отдавали детей на корм чудовищам…

– Я бы искала такое место с тобой, – проговорила Куница, ластясь, прижимаясь всем телом. – Только не уходи. Не сдавайся Ему.

Эта идея на долгую луну захватила мысли Катэра. Жрецы заметили, что он стал еще более груб и молчалив. Тренировки почти забросил, откликался не сразу, а все больше смотрел вперёд и о чём-то думал. Фантазии, одна смелее другой, захватывали его воображение. Он мечтал о солнце, слепящем глаза, таком, о котором читал в книгах. О просторах ласкового синего моря. О тёплом доме, где пахло бы чем-то, кроме земли и железа, чем-то приятным. Но чаще всего – о Кунице, о её руках, губах и крепких ногах, которые будут обхватывать его бедра, как только он назовёт её своей женой. В то время серые дни очередной ненастной весны окрасились для Катэра золотом. Несмотря на приближение очередной Жатвы, он гнал от себя тревожное предчувствие беды.

Одним утром в дверь обители раздался стук. Кто-то неуверенно поднял и опустил железную лапку стукала три раза, после чего в дверь просунулась лохматая голова Кабана, брата Куницы.

– Я вот шкурки вам принёс! Лучшей выделки.

– Вот как? – спросил Ансель, принимая внушительную увязку. Катэр стоял рядом, пряча усмешку: мальчишка напоминал ему о Кунице. – Я оплачу всё разом в следующую луну, подойдёт?

– Простите, брат Ансель, но нет. У нас же свадьба, сами знаете. Нам нужны деньги.

– Ах да, – спохватился Ансель. – Твоя сестра замуж выходит. Говорят, жених дал за неё двух ослов и два отреза тканей?

– А ещё три бочки жреческих вин, и вяленое мясо, а еще сундук…

Кабан говорил что-то ещё, Катэр не запомнил. Он аккуратно убирал шкурки в сундуки, не подавая виду, как сильно у него кружится голова. Пальцы предательски дрожали. В ушах зазвенело, а в груди расползлась тьма, будто ему сейчас выдрали сердце и бросили свиньям. Краски поблекли и время загустело, как кисель, давая прочувствовать каждый укол боли.

У Кабана была всего одна сестра.

***

– Это моя вина, – говорил брат Ансель, подливая себе сидра. В виде исключения он налил и Катэру, но тот не притронулся к чаше. – Я не рассказал тебе о женщинах. Я был уверен, что тебя это не коснётся. Твоя судьба, твоё предназначение… – он скорбно покачал головой. – Но я ошибался. Эта гниль поглощает каждого.

Катэр сидел на кровати, подтянув ноги и положив руки на согнутые колени. Он смотрел в стену напротив, сжав губы в тонкую полоску. Катэр не знал таких слов, которые описывали бы глубину пропасти, которая открылась перед ним. От слов Анселя мутило: за ними угадывалась неуёмная и неизбывная страсть к женщинам, порок, виновным в котором жрец считал не себя.

– Видишь ли, женщины – что Хозяин. Они ненасытны. Хотят обладать единолично, безраздельно. Не важно, что это: хозяйство или деньги. Или мужчина. Понятия чести, долга, самопожертвования – это всё им непонятно. Неподвластно, – Ансель сохранял строгий вид, но речь его чуть спотыкалась на сложных словах, выдавая состояние жреца. – Женщин интересует только сегодняшний день, их плотское удовольствие. Удобство. Брось всё, откажись от долга ради сытной еды и похоти. Они не могут постичь…

– Ансель, – прервал его Катэр.

– Да, брат мой?

– Когда следующая жатва?

– Через две луны.

– Достань мне новые мечи, Ансель. И моли богов обо мне.

***

Катэр стоял посреди жреческого круга. Лучшие из братьев надели красные мантии – дорогое, трепетно хранимое облачение. Они опустили капюшоны и читали молитвы, осеняя грудь кругом. Катэр поднял голову, посмотрел на закопченный потолок, прикрыл глаза. Скоро его облачат в хорошо подогнанный кожаный доспех, подадут остро наточенные мечи. Его изрисованное ритуальным орнаментом лицо окропят чистейшей водой, прочитают последнюю молитву. И на этом его жизнь в обители закончится. Что бы ни произошло в Долине Смерти, жизнь его прежней не будет.

А пока он стоял посреди храма в одних нижних штанах, с обнаженным торсом, по которому хной вывели вязь древнего языка. В жаровнях горели травы, наполняя воздух тяжелым ароматом. Жрецы бубнили священные тексты всё громче, быстрее. Катэр поднял руки, развел в стороны и, подчиняясь всеобщему воодушевлению, стал выкрикивать вместе со всеми:

– Но придёт день, и явится на свет сын человека и волка, и будет он таким сильным, каких не было ни до, ни после, – слова эти, которые он произносил тысячи раз, вдруг обрели особый смысл, вызвали сильный трепет, почти экстаз. – И в день, когда луна взойдет над его головой в шестнадцатый раз, выйдет он напротив Хозяина и вступит в бой смертельный!

Когда чтение окончилось, вперёд выступил брат Ансель. Он причинил столько боли Катэру, сотни раз ругал и наказывал его, но в последний день Катэр был рад видеть его подле себя. Ансель протянул своему послушнику чашу, и тот принял её с поклоном.

– Я растил тебя, как сына. И мне больно отпускать тебя сейчас. Просто знай, что так будет лучше для всех.

– Я знаю, Ансель, – голос вдруг оказался сдавленным, сиплым.

– Так выпей вина, Избранный, наречённый Катэром! И исполни своё предназначение.

Ансель жадно смотрел, как Катэр подносит чашу к губам, как делает глоток, потом ещё один и ещё. С улыбкой принял пустой сосуд обратно. Некоторое время они смотрели друг на друга.

– Мне пора, – проговорил Катэр.

– Да, брат мой.

Катэр сделал шаг вперёд – и рухнул на пол в самом центре круга. Жрецы одновременно двинулись к нему.

– Свяжите его хорошенько.

***

Снова шёл дождь. Холодные капли стучали по обнажённой спине, украшенной священными узорами, текли по спутанным волосам. Шлепали по грязи, забрызгивая лицо. Катэр застонал. Ему было холодно. Голова раскалывалась, язык распух и отказывался шевелиться. Во рту было горько.

Невероятным усилием воли Катэр разлепил глаза. Перед ним блестела чёрная грязь. Впереди торчал частокол обуглившихся стволов, а за ним – башни замка. Он лежал в Долине Смерти, и руки его были стянуты так сильно, что онемели пальцы. Катэр попытался подняться на колени. Для этого ему пришлось упереться головой в землю, и он дважды упал лицом в склизкую грязь. Подняв наконец голову, он увидел перед собой Хозяина.

Теперь он не был бесформенной массой, о нет. Хозяин принял форму рыцаря высотой в тридцать футов. Ноги его, непропорционально вытянутые, едва касались земли острыми носами сапог. Руки длиной по колено сжимали призрачное копьё. Под забралом клубилась тьма, и в ней горели два оранжевых огня. Вокруг головы образовался венец из стрел или, скорее, длинных зазубренных копий, напоминавших лучи солнца, какими их рисовали на старых гравюрах.

– … молим тебя! Приди и прими наше подношение! Наполнись силой и прими нас в лоно своё. Сотри этот мир и поведи нас… – зычные призывы жрецов достигли слуха Катэра. Вот как, жрецы подготовили Хозяину знатное подношение, лучшее из всех, что он когда-либо получал. Но это было не важно. Катэр стоял на коленях в грязи, полуобнаженный, задрав голову кверху, и сердце его заходилось от восторга при виде Хозяина. Ему захотелось вдруг разрыдаться, и припасть к его сапогам, и молить об избавлении.

Но на самом грани сознания бился тревожный огонёк, который не могло заглушить ничто: ни страх, ни аура Хозяина, ни яд жрецов. И то была ярость. Гнев от предательств, что обрушивались на его спину одно за другим.

Мать, что бросила его.

Ансель, что унижал и наказывал.

Учителя, что мешали с дерьмом.

Отец, что ударил его по лицу.

Куница, что легла под другого за тряпки и вино.

Братья, что предали его.

Гнев этот снёс внушенное Хозяином желание преклониться, как сель сновит лачуги. Все это было слишком для юного Катэра, и сердце его не выдержало.

Когда Хозяин, наслаждаясь человеческими страхами и раболепием, приблизился к нему, на земле уже не было человека. Ему незачем было больше сохранять человечность. Отринув всё, он отыскал внутри себя волка, и принял его, и отдался ему. Яд, что призван был отравить, ослабить человека, вдруг обострил все чувства зверя.  Когда Хозяин протянул закованную в призрачные доспехи руку, Катэр зарычал. Он сбросил веревки, словно труху, и бросился вперёд. Тьма под его руками обрела твердость. Хватаясь за выступы и наросты, Катэр принялся на четвереньках карабкаться по предплечью врага, отталкиваясь пальцами ног. Хозяин распрямился, открыл рот широко-широко, так что челюсть коснулась груди, и издал невеловеческий вопль ярости, похожий скорее на скрип, чем на крик. Жрецы и люди у обрыва попадали на землю, закрывая уши, и ручейки крови потекли сквозь их пальцы, но Катэр едва ли обратил на это внимание. Хозяин мотнул рукой раз, другой, но тот, не надеясь удержаться конечностями, вгрызся в его плоть. В рот потекла чернота, разъедая изнутри щеки и язык.

Катэр зарычал, когда Хозяин оторвал его второй рукой. Два горящих угля впились в него взглядом на несколько секунд, а потом тварь раскрыла пасть, закидывая туда жертву. Катэр не кричал. Он с холодной расчетливостью выждал момент, а потом зацепился за губу и в последнюю секунду вывернулся из-под зубов. Упираясь ногами в скользкий подбородок, Катэр рванул плоть и повис на куске губы, дергаясь, чтобы причинить как можно больше боли.

Хозяин стонал и скрипел, а затем начал меняться. Рыцарь исчез, исчез и его солнцеподобный венок. Под толстыми сильными пальцами Катэра вновь оказалась чёрная масса, которая дрожала, как студень. Он начал соскальзывать вниз, как когда-то давно в карьер, вот только на этот раз помочь ему было некому. Да он больше и не нуждался ни в чьей помощи. Под толщей вонючей слизи он слышал мерные удары чего-то огромного. Там стучало сердце монстра.

Катэр плотоядно улыбнулся. Он позволил себе скатиться ниже, туда, где удары ощущались кожей, и в этот момент от скользкой массы отделилось щупальце и накрыло его. Хозяин отрастил на нём длинные шипы, которые один за другим вонзились в тело Катэра. Тот вздрагивал каждый раз, ощущая, слыша, как рвётся его кожа и органы, и хрипло выдыхал: “Ха!” Когда очередной шип пронзил спину, он закашлялся, выплевывая темную кровь, которая тут же исчезла в теле врага. Хозяин вознамерился оторвать его от себя, но Катэр, собрав последние силы, вгрызся в омерзительную плоть. На его лицо полилась вонючая жижа, а он просунул руки в образовавшуюся прореху. Скорее, скорее, пока тварь не зарастила тело обратно.

Они сплелись плотнее, чем самые страстные любовники. Тварь прорастила пульсирующие шипы в человеческое тело и прижимала его к себе, Катэр протянул руки к самому сердцу и, умирая, цеплялся за сокращающийся комок. И вдруг они замерли. Катэр не услышал слов, скорее ощутил всем телом неизбывное отчаяние проклятой души, измотанной, обессиленной. “Отпусти… меня, – липкая мысль коснулась его разума. – Обещаю тебе силу. Бессмертие. Освободи”.

Хозяин жил долго, невыносимо долго. Он испил сотню миров, принес миллионы душ к ногам своей безымянной богини. Каждый раз он умирал, превращался в ничто и возрождался вновь, не в силах прервать бесконечный цикл. И вот он потянулся к отчаявшейся озлобленной душе в надежде на избавление.

И Катэр ответил. Остатки человеческого в нём вспыхнули раз, второй и бессильно угасли, оставив лишь уголья. Чернота скользнула из гниющего сердца по его рукам, налила чернилами полустертые ритуальные узоры на теле. Наполнила жилы, оплела сердце и зажгла огни в закрывшихся было глазах.

Хозяин издал последний вздох, полный облегчения и скорби, а потом ухнул вниз, превращаясь в лужу вонючей обсидиановой жижи, что пузырилась и впитывалась в землю. Катэр стоял посреди неё на коленях, свесив голову на грудь, и капли стекали по его волосам на останки великого Хозяина.

– Он победил! Победил! Мы свободны!

Крики достигли его слуха, коснулись разума. Катэр вскинул голову, подставляя лицо потокам воды. Потом поднялся, медленно повернулся. На его теле не осталось ран, только потеки крови, да и те постепенно сходили ржавью под дождем.

– Хозяин повержен! – прокричал Катэр, раскинув руки, и голос его донёсся до каждого из людей, волков и лис, до каждого жителя этих проклятых земель. Он дождался, когда восторг достигнет апогея и людишки начнут захлебываться своей радостью, и продолжил: – Меня зовут Катэр. И теперь вы будете служить мне.

Ликование смолкло. Зрители, пришедшие увидеть освобождение или падение избранного, наблюдали, затаив дыхание, как хмурый гигант медленно идёт к кучке жрецов в грязных, некогда красных рясах. Катэр остановился над ними и плотоядно улыбнулся.

– Да начнётся Жатва.