"Тим Талер, или Проданный смех" Джеймса Крюса
Я, конечно, был тот еще слоупок - и то, что все эти три книги иллюстрировал один и тот же художник, обнаружил уже взрослым.
Более того, я понял, что и виденный, но так и не прочитанный в детстве «Тяпкин и Леша» Майи Ганиной,
и страшный "Крошка Цахес" Гофмана,
и сказки индейцев «Сын утренней звезды»
и многие другие мои детские книжки – это тоже он.
Вернее, она – Ника Георгиевна Гольц.
И открытие это совершенно закономерно привело однажды тогда еще сорокалетнего мужчину, в котором где-то глубоко прятался тот десятилетний мальчик, к подъезду старого сталинского дома, стоящего на холме над Москвой-рекой.
Потому как Ника Георгиевна оказалась, во-первых, жива (а ведь те книжки и во времена моего детства были уже далеко не новыми), а, во-вторых, в ответ на просьбу об интервью первым делом оговорилась: «Только, если можно, после четырех. Видите ли, я рисую только при естественном свете, а зимой темнеет рано и времени для работы очень не хватает». Художнице Нике Гольц, на секунду, тогда было 84 года.
Уже встретившись и поговорив, я наконец-то нащупал никак не дававшийся мне образ Ники Гольц. Видите ли, писать очерки про художников очень сложно. Мало того, что биография у них, как правило, довольно однообразна – «родился, учился, всю жизнь рисовал». Так еще и открываются они по настоящему не в интервью и не в разговорах.
Художник приучен воплощать себя в картинах, он знает только этот язык, а другими обычно владеет плохо. А мне-то что делать? Писать про живопись это, извините за избитое сравнение, и впрямь примерно то же, что танцевать архитектуру. Поэтому я обычно пытаюсь примерить каждому из своих героев некую маску, найти подходящий ему образ. Вот когда он находится – дело обычно тут же идет на лад.
Пока я собирал материал, я никак не мог поймать образ для Ники Гольц. Маялся, маялся, а встретился – и осенило. На самом деле Ника Гольц - вдовствующая королева из сказки.
Знаете, эдакая не властительница даже, а хозяйка своего «маленького-премаленького», как у ее любимого Андерсена, королевства. Правит она им все уже забыли сколько лет, ей уже давно никому и ничего доказывать не надо, свое право быть здесь хозяйкой она подтвердила тысячу раз. Поэтому вроде как и можно бы позволить себе немного отойти от норм этикета.
Но – нет. Во первых, ноблес, извините, соближ, а во-вторых – порода мешает.
Знаете, есть такие дамы, которых, сколько бы им не было лет, назвать «старушкой» язык не повернется. Безукоризненно прямая спина не даст, да пропитавшее насквозь чувство собственного достоинства – несмотря на искреннюю доброжелательность хозяйки, о дистанции вы не забудете никогда. Это не спесь – упаси боже – это именно что достоинство, право на которое выслужено долгой и непростой жизнью. Вот Ника Георгиевна – из этой когорты.
Этот аристократический образ пришелся впору очень впору еще и потому, что Ника Георгиевна, в отличие от большинства других детских художников, почти сплошь детей машинистов да библиотекарей, что называется, «из приличной семьи».
Ее отец, Георгий Павлович Гольц, был знаменитым архитектором 20-х - 40-х годов, академиком архитектуры и удивительно разноплановым художником. Как вспоминала сама Ника Георгиевна: «Меня всегда поражало, как он мог одновременно и полноценно работать над несколькими проектами. Это было и восстановление Смоленска, и мемориальный центр в Сталинграде, адмиралтейство в Москве, постановка "Электры" для Театра им. Вахтангова, кукольный спектакль для Ленинградского театра "Золушка" и т.д.».
В общем, знаменитая «сталинская аристократия» с их квартирами в «высотках», служебными ЗИСами, загородными дачами, властным голосом, ночными бдениями, инфарктами в 50, работой на износ и ежеминутной готовностью ответить головой за любой промах. Мир этих людей художница знает не понаслышке – училась маленькая Ника в знаменитой «Московской опытно-показательной школе имени П. Н. Лепешинского» в Обыденском переулке. Это была школа, где получали среднее образование дети вождей из «Дома на набережной», а в классных журналах были фамилии из официальных передовиц газеты «Правда».
Вот как об этой школе вспоминает одноклассница Ники Георгиевны: «Надо сказать, что дети наших вождей в поведении ничем не отличались от нас и в наших глазах не были КЕМ-ТО. Многие же из них уже тогда были по-своему несчастны: директор школы Николай Яковлевич Сикачев частенько кричал расшалившемуся Алешке Микояну (учился со мной в параллельном классе): "Смотри у меня! Отца вызову!".
Мать Алешки часто бывала в школе - она была в родительском комитете. Звали ее Ашхен - скромная и красивая седая женщина. Юра Жданов, как, и его папа, любил пианино и на переменах частенько играл на нем. Сережа Аллилуев учился с Янкой в классе, на переменах тихонько ходила кругами по залу Талочка Андреева с толстой длинной косой под руку со своей подругой Дездемоной. Помню и Юрочку Каменева - чудесного мальчика…
Когда ехали к монастырю, я рассказала Ляле и Саше про Нику Гольц, что была вот такая высокая худенькая девочка в классе, которая всегда оформляла стенгазеты и любила рисовать стройных коней с длинными тонкими ногами, и что она теперь известный художник. Рассказала Ляле с Сашей, как один раз Ника «выручила» меня на биологии, и мы долго хохотали... Ника подсказала мне, лучшей ученице по биологии, какое "отличие пчелы от осы". Она не думала, что я повторю ее шутку и зашептала: "Пчела более цивилизованное животное". А я, дура, повторила. Весь класс ржал, Ника была в отчаянии, а Мария Николаевна, преподаватель биологии, стояла в потрясении и молчала...».
Кстати, если вы посчитали мою героиню «папиной дочкой» вроде тусовщиков из заполонивших телеэкран отпрысков советской элиты, то ошибаетесь.
Во-первых, у «сынков» и «дочек» есть один родовой признак, от которого им не избавиться при всем старании – они навсегда остаются «младшими». Они всегда в тени родителей, и эту приставку – «Бондарчук-младший», «Алексей Герман-младший» им не содрать даже вместе с кожей.
Ника Гольц же если и не превзошла отца в известности, то по крайней мере встала рядом с ним. Я своими ушами слышал, как на выставке "Мастера русской графики XX столетия: Георгий Павлович Гольц" в ГМИИ имени А.С. Пушкина одна из посетительниц громко объясняла по сотовому: «Я на выставке. На выставке, говорю. Гольца. Голь-ца! Да нет, не Ники Гольц, а ее отца, он тоже художник, оказывается, был».
Возможность выбраться из клетки «громкой фамилии» зависит от множества факторов, в том числе, наверное, и от того, какую судьбу вытянет отпрыску аристократического рода провидение. Если так, то Нику Георгиевну можно назвать «лишенной наследства». Судьба ей и впрямь выпала не самая простая.
Она рисовала с детства, а потом окончательно стало понятно, что это не блажь и не хобби, у ребенка действительно есть талант. Тогда в 1939 году Ника Гольц переходит из своей элитной в среднюю художественную школу. А потом…
Здесь я опять вынужден немного отвлечься. Когда я разговаривал с замечательным художником Анатолием Елисеевым, я спросил его мнения – как он объясняет себе знаменитую «волну 60-х» в нашей детской иллюстрации. Ведь тогда действительно появилась великая, не побоюсь этого слова, плеяда детских художников. Помимо самого Елисеева и его частого соавтора Михаила Скобелева, тогда в искусство иллюстрации детской книги пришли Май Митурич и Борис Диодоров, Генрих Вальк и Евгений Мигунов, Ника Гольц и Геннадий Калиновский, братья Трауготы и Виктор Чижиков, Эрик Булатов и Олег Васильев, Сергей Алимов и Виктор Пивоваров… Такого одновременно вспыхнувшего созвездия талантов просто не было ни в одной стране мира.
Анатолий Михайлович подумал и сказал: «Знаешь, мы все были детьми войны, большинство – буквально, остальные – по духу. С физической точки зрения наше поколение было, наверное, не самым лучшим – вечно голодные, недокормленные, болеющие… Но вот с точки зрения духовной, с точки зрения творчества… В общем, нам было о чем рассказать людям. К тому моменту, когда мы стали взрослыми, мы уже многое видели».
Когда я пересказал это объяснение Нике Георгиевне, она согласно кивнула:
- После войны и в конце войны было огромное моральное напряжение, причем очень положительное, тянущее человека вверх. Я училась в художественной школе, еще во время войны и была эвакуирована на Урал со школой, без родителей. И вот работы детей-художников того времени – абсолютно потрясающие. Вот это военное напряжение, какое-то сопротивление внутреннее – оно вызвало такой подъем!
Это сейчас как-то модно снижать, говорить чуть ли не про пораженческие настроения во время войны, но это не так. Был моральный подъем. Мы как сумасшедшие работали. Мы работали в колхозе, мы вязали снопы, мы молотили хлеб, мы резали подсолнухи, и мы работали и как художники. Вот это напряжение, наверное, осталось в нас и после войны. И это нельзя преуменьшать. Это нельзя преуменьшать.
Мы как-то вспоминаем только то, что было плохого – а плохого было очень много, были просто страшные вещи. Да что далеко ходить - моя тетя, мне было 12 лет, когда ночью пришли и ее увели, и она не вернулась. В школе Лепешинского в 1938-м чуть не половина детей осталась сиротами. Так что все это было.
Но параллельно был какой-то огромный подъем духа. Были надежды. Была какая-то, не религия, но вера во что-то хорошее. Между прочим, я была пионеркой, но я не была комсомолкой, я не пошла в комсомол. Я не была политически активной, совсем не была, и все равно – повторюсь, подъем какой-то национальный был.
Ну а после войны стали рождаться дети, им нужны были книги. Правда, сначала надо было художником стать. У меня в выборе профессии особых сомнений не было. Я рисовала, рисовала всегда и знала, что буду рисовать всегда. Я помню, когда мы в десятом классе с моими товарищами думали – куда идти… Я ведь кончала не художественную школу, я переехала к родителям и кончала обыкновенную казахстанскую школу в городе Чимкенте.
И вот я тогда всем заявила, что буду поступать в художественный институт, а если меня не примут – я пойду работать в зоопарк. Я очень люблю животных и пойду работать в зоопарк. А потом опять буду поступать. Но меня приняли.
И действительно – в 1943 году Ника Гольц становится студенткой Московского государственного художественного института имени В.И. Сурикова.
- Я не думала заниматься иллюстрацией. Я училась на монументальном отделении в мастерской Чернышова. Думала, пойду, как папа, по архитектурной части, мечтала расписывать здания и вообще заниматься монументальной живописью - мы писали фрески, делали сграффито. Но вышло так, что нашу мастерскую закрыли, там был переворот в институте. Выгнали Герасимова, убрали нашего преподавателя монументального отделения Николая Михайловича Чернышова – потрясающего педагога и прекрасного художника и человека.
И я закончила институт в 1950 году не как художник-монументалист, а просто как живописец - хотя мой диплом был написан темперой и был вполне монументальным.
Здесь я опять прерву рассказчицу и напомню, что по крайней мере одна монументальная работа в послужном списке Ники Георгиевны есть - роспись фойе Музыкального театра для детей им. Н.И.Сац, с включением двух панно по эскизам академика архитектуры Г.П.Гольца, отца художницы.
- Но монументалиста из меня не вышло. Дело в том, что когда я училась на третьем курсе, погиб отец. Автомобильная катастрофа, его сбила машина. Нужно было как-то зарабатывать на жизнь – мы остались с мамой, мне 20 лет, я еще учусь, и жили мы на мамину пенсию. Тогда я пошла делать какие-то открытки, календари.
А иллюстрации я рисовала с детства, в общем-то. Когда я была маленькой, я сама придумывала какие-то истории, рисовала к ним картинки и даже сама издавала книги – я их склеивала и писала: «Никаиздат». Но работать в книжных изданиях я не думала, это вышло случайно.
Хотя, если вдуматься, связь между монументальной живописью и книжной иллюстрацией, как ни странно, есть. И те и другие работают над вещью – одни рисуют в книге, другие расписывают стены.
Как иллюстратор я начинала в «Детгизе», у Бориса Дехтерева, который был главным художником издательства и одновременно вел отделение книжной графики в Суриковском институте. Просто пришла с улицы, правда, пришла с художественным образованием. Но связей у меня не было никаких.
И мне пришлось, в общем-то, выхаживать, выхаживать несколько лет. Я приходила, мне давали в каком-то сборнике нарисовать какого-нибудь бегемота или что-то такое. Года два, наверное, я приходила, что-то получала, параллельно делала открытки.
И это, в общем-то, было в порядке вещей – тогда действительно можно было прийти прямо с улицы и даже диплома, по-моему, не спрашивали, были художники вообще без образования. Но, правда, можно было как прийти, так и уйти.
Я как-то случайно присутствовала, когда Дехтерев - вежливо, элегантно - но окончательно отбрил одну молодую, успешную и очень уверенную в себе художницу. Объяснил ей, что иллюстрация книг – это не халтура, а большое, серьезное, настоящее искусство. Так что требования были, и они были серьезными.
Так ведь и сейчас то же самое – можно прийти с улицы. Другое дело, что сейчас таких «уличных» слишком много, такое впечатление, что идут люди не умеющие, не знающие элементарных вещей – и ничего. Рисуют. Издаются.
- Ника Георгиевна, а когда это перестало быть чистым заработком и стало чем-то большим?
- После «Стойкого оловянного солдатика». Наверное, однажды Борис Александрович решил, что я уже заработала себе книжку, и дал мне эту сказку Андерсена. Тоненькую, в серии «Мои первые книжки» - помните такую? Получить первую книжку – это было абсолютное счастье. Потом-то я делала много, но я очень хорошо помню свой тогдашний абсолютный восторг, такое совершенное счастье – я иду с этими двумя листиками машинописного текста и понимаю – у меня будет книжка! Моя собственная книжка!
Никогда потом я больше такого счастья не испытывала.
Ну и пошло потихоньку – мне давали книжки, я их иллюстрировала.
В «Детгизе», я считаю, мне очень повезло с Дехтеревым – хотя я у него не училась, но он был прекрасный редактор. И, надо сказать, очень терпимый человек, очень высокой культуры и с ним было очень хорошо.
Хотя как художник я работала совершенно в ином плане, нежели он сам – это я потом уже поняла, - он был терпим. Он ничего мне не навязывал. И вообще в «Детгизе», который потом стал «Детской литературой», мне ничего не навязывали.
Здесь я опять, надеюсь, в последний раз уже, встряну, и немного поясню ситуацию тем, кто не имеет прямого отношения к истории живописи.
Терпимость Бориса Александровича Дехтерева особенно показательна на фоне тех событий, что в это время происходили. Дело в том, что именно в те годы шла очень жаркая дискуссия между двумя школами детской иллюстрации. Дехтерев был главой так называемого «реалистического направления», а антиподом школы Б. Дехтерева была школа Андрея Гончарова и его ученика - Дмитрия Бисти.
Вы не представляете, какие страстные споры об оформлении книги шли тогда. И в это время пригреть в своем издательстве человека, который де-факто работает в манере «идеологических противников» - согласитесь, это многое говорит о человеке. Особенно на фоне сегодняшних времен, когда оппонентов травят чуть не собаками.
Все, слушайте Нику Георгиевну.
- Потом я еще стала работать в «Советской России». И мне опять повезло – там художественным редактором был Исаак Леопольдович Лифшиц, который позже стал главным художником, и с ним тоже было замечательно работать. С ним я делала «Черную курицу».
Вы, знаете, я, может быть, скажу крамольную вещь, но в те годы было больше свободы. Издательства были смелее, что ли. Брали неизвестных авторов, брали оригинальные рисунки. Не боялись брать тексты, выходящие за устоявшиеся рамки. Я вот считаю, что моя большая заслуга, может быть большая даже, чем художественные труды – то, что мне удалось вернуть в круг детского чтения «Черную курицу» Погорельского. Я просто помню ее с детства, и когда у меня появился какой-то вес, я продавила ее издание, в чем мне очень помогал Дом детской книги.
Целый год я добивалась, чтобы ее включили в издательский план – ее ведь не переиздавали с дореволюционных времен, она как-то выпала. Я сделала ее первой, ее выпустили, и она стала очень популярной. Ее же потом регулярно переиздавали, потом ее Пивоваров взял, да многие ее делали.
- А вообще, была ли какая-то специфика у тогдашней иллюстрации? Что-то, что отличало ее от иллюстрации сегодняшней? Вы ведь одна из немногих, кто может сравнивать – вы и тогда много рисовали, и сейчас активно работаете.
- Тогдашние книжки были очень плохими. Да, да, не смейтесь. Они были плохие по качеству. Там была плохая печать, там была плохая бумага. Они были не роскошные, они были очень скромные. Но они были доступные, они были дешевые, они стоили копейки в прямом смысле слова.
И, конечно, художникам приходилось эту «скромность» иметь в виду. Мы изначально делали рисунки именно с расчетом на это низкое качество. Кстати, именно поэтому они часто так странно смотрятся в издающихся роскошных альбомах – они не рассчитаны на мелованную бумагу, их на плохой надо смотреть.
По бедности все, конечно. Это было очень редко – когда ты получаешь, наконец, свою книгу и у тебя не начинают течь слезы – настолько изданные рисунки отличаются от оригиналов. Некоторые мои рисунки просто угробили – я до сих пор не могу без слез смотреть эти книжки. Много книг печатали черно-белыми. Много книг печатали в два цвета – я, например, к черному могла прибавить какой-нибудь другой цвет, на выбор – оранжевый там, или голубой. У меня много книг сделаны в этой двухцветной технике.
Но вот странное дело – нам, конечно, приходилось очень сильно выкручиваться, но иногда эта необходимость обходить рамки плохой полиграфии давала интересные результаты. И получалось хорошо. Нет, правда, вот это преодолевание препонов давало очень интересные результаты – и в технике, и в композиции – да в чем угодно. Художник рос, он прогрессировал. Я очень люблю книги с черно-белыми иллюстрациями, и мне очень жалко, что они умерли. Сейчас их совершенно не делают. Очевидно, считают, что за них нельзя взять дорого.
Понимаете, эти книги были бедными, но в них была какая-то культура. Причем не только с точки зрения иллюстраций. Редакторская работа была на принципиально ином уровне – да, издана очень плохо, на плохой бумаге, плохо напечатана… Но она прекрасно составлена, прекрасно подобрана, туда не толкали все подряд – как с точки зрения текстов, так и иллюстраций.
- А вот если вернуться все-таки к вашему поколению иллюстраторов. Была ли у вас какая-то общность, общались ли художники между собой, можно ли говорить о какой-то школе советской иллюстрации?
- Общались, конечно, и довольно много. Но тут вопрос немного не по адресу, тут я не показатель. Просто я никогда не была, как сейчас говорят, «в тусовке». Я никогда не ездила в Дома творчества, - просто по семейным обстоятельствам, и вообще я люблю работать дома. Я, наверное, до какой-то степени одиночка. Скорее уже под старость у меня наладились какие-то приятельские отношения с Женей Мониным, Толей Иткиным, с Чижиковым… А они между собой были дружны. Вы же наверняка в курсе – они же в большинстве своем институт кончали у Дехтерева, у них дружба идет еще со студенчества.
И потом, не забывайте еще одну вещь. В моем поколении иллюстраторов, и даже в поколении помладше – тем, которым сейчас семьдесят с небольшим – почему-то женщин почти не было. Вообще не было. Ну я, ну Таня Толстая, она была хороший иллюстратор – а кто еще? Там же одни мальчики были. Это сейчас наоборот – сплошное, простите, бабьё идет в иллюстрацию, бабье царство какое-то.
Поэтому про это вы лучше у мальчишек расспросите, тех, кто еще жив, они вам многое порасскажут, как они куролесили.
- Да, мне уже кое-что порасказывали. Действительно, компания была замечательная. Все-таки не могу отделаться от впечатления, что это было какое-то чудо – как-то так совпало, что вместе собралось – извините за пафос, но отвечаю за каждое слово – блестящее созвездие талантов. Почему все-таки тогда выпало – а потом много десятилетий мы ничего подобного не видим?
- Ну, был же и еще один фактор – почему много художников, причем художников великолепных шло в детскую иллюстрацию? Легче было обойти цензуру. За нами-то, по большому счету, никто не следил, в книжной иллюстрации было несопоставимо легче работать. Были, конечно, книги политической ориентации, но их обычно делали определенные художники, которые это взяли своей темой. А если ты не хотел, условно говоря, рисовать Ленина, ты мог этим не заниматься. Никто никого не неволил. Я в своей жизни не сделала ни одной такой книги, хотя их издавали лучше, за них платили больше… Если ты по каким-либо причинам не хотел – это было не обязательно.
Поймите, я не строю из себя ни борца с режимом, ни святую - иногда я, конечно, брала такие компромиссные книги, которые не очень мне хотелось иллюстрировать. «Муравей Ферда», например, как раз не очень удачная моя книга, и я считаю, что его надо издавать с авторскими иллюстрациями. Они гораздо лучше.
Но вот книги, которые мне совсем не нравились – я не брала никогда. Знаете, кстати, кто мне предложил иллюстрировать его вещи? Сергей Михалков. Я прочла – и отказалась. Хотя, может быть, с точки зрения карьеры я тогда сделала большую ошибку.
- Похоже, что так. Пивоваров, помнится, говорил, что «в детской литературе «сильный мира сего» был всего один - Сергей Михалков. Вот ему и тащили какие-то рукописи и просили, чтобы он написал пару слов; если он не откажется - а это тоже делалось, конечно, через знакомых, - тогда детский писатель получал входной билет в издательство или журнал».
- Да, наверное, так и было. Причем это предложение было сделано, когда я только начинала. Я прочла, и решила, что я не могу это делать. Потом также у меня было с Гайдаром. Мне Дехтерев предложил, он даже сказал – вы, мол, всегда делаете черно-белые иллюстрации, а эту книгу, «Мальчиш-Кибальчиш», мы издадим очень хорошо - подарочную, цветную. У меня даже есть эскизы – они не такие уж плохие.
Я делала их несколько месяцев – и отказалась. Не знаю, почему. Не мое.
_______________________________________
Моя группа во ВКонтакте - https://vk.com/grgame
Ну и чо уж там, в Максе - https://max.ru/vad_nes
