На краю вертограда коптит фитилёк луны,
распускаются яркие астры далёких солнц.
И бредут друг за другом бесчисленные слоны,
и качают на спинах предутренний чуткий сон.
Эта комната больше вселенной, но так тесна,
что дыханием тёплым парным до краёв полна.
Так светло в ней, что видно как зимняя ночь темна.
Так темно, что один фитилёк осветил до дна
Летит лихой январь в серебряном ландо.
Вчерашнее нельзя сегодня стало можно…
Почувствовать хочу, как ляжет осторожно
твоя ладонь в мою холодную ладонь.
Как сердце, замерев, и пропустив удар,
вдруг бросится частить, как будто убегая,
и губ моих замок откроет слово – да…
Поймала нас зима, давно подстерегая.
Метель качает мир, как одиноко спать,
к утру мой дом в снегу рождественском утонет…
Ты всё успел забыть, но хочешь ли опять
почувствовать мою ладонь в своей ладони?
Ты мне не снишься. Ну и слава Богу,
ещё и там вести с тобой бои…
Иллюзия покоя в забытьи -
вид на одно и то же, только сбоку.
Я заблужусь в своих альдебаранах.
Ты на прямой от дома до метро.
Как наша жизнь устроена хитро
и нас одна пронизывает прана.
Обледенелый город смотрит зло,
дымя в три сотни ртов подземки грязной,
по лабиринтам развозящей с лязгом
людских дыханий влажное тепло.
Темнеет быстро. Фонарей пунктир
отчёркивает рампу под экраном,
где жизнь течёт прерывисто и странно,
покадрово, за окнами квартир.
А мы бредём, оставив за спиной
своих абсцисс и ординат скрещенье…
Двух позвонков троллейбусных смещенье
путь увеличит меж тобой и мной.
В предновогодней суете сует
безумный город раскупает ветошь.
И мишуры сверкающая ретушь
мир превращает в глянцевый буклет.
А я тебе старательно не снюсь,
топя тоску в прогулках, словно в водке.
Но, вопреки тупой метеосводке,
на город снег спускается, как блюз.
Валит густой, нетающий медляк
гитарным соло, саксофонным стоном.
И мы с тобой в нём тонем… тонем… тонем…
И вот - рукой подать до февраля.
Рукой подать, но не подать руки,
камней собрать, объятий уклоняться…
Опять нам сны одни и те же снятся -
обетам и запретам вопреки
Когда ноябрь дурить устанет,
и дань отдаст календарю,
и как слепец поводырю
поверит,
кто кого обманет?
Зима решится наверстать
давно пропущенные сроки,
черкнув следов кривые строки
на глади чистого листа…
С утра откроешь дверь рывком
и удивишься вдруг по-детски -
как мир вокруг уснул мертвецки,
накрывшись вязаным платком.
Как будто в прежние года
зимы на свете не бывало,
как будто так не накрывало,
стирая память,
никогда.
И оступившись, прянешь в снег
так беззащитно, необуто -
то ли шагнув, то ли как будто
шагнув,
то ли ещё во сне…
И совесть – выбеленный холст,
и память чистая страница,
но прочерк это не граница,
хотя, конечно, и не мост.
Вот так стоишь, почти святой,
но всё же, не святее снега,
а он к тебе снисходит с неба
по длинной лестнице витой
Опять не сплю… Барашек номер сто
бредет, качаясь и вздыхая сонно,
в тьму за окном, в мой детский страх бездонный -
где тащит зверь в ракитовый кусток…
Декабрь начнётся с чистого листа,
зима откроет белую страницу.
Фонарь луны - в нём контур странной птицы
и так светло, что можно снег считать.
Всю ночь сличать снежинок триллионы,
двух идентичных так и не найдя,
а небо сыплет их, сквозь ночь цедя,
и вот, уже меж нами бастионы...
Мы не враги, но больше не друзья,
и недоступна связь, и бьют куранты,
и расцвели на стёклах амаранты.
Рой белых мух летит к теплу жилья,
на свет в окне, на золотой зрачок,
где на краю у сна я снова с краю...
Не упрекай меня, что я играю,
прижмись ко мне, мой серенький волчок
нас разводили не дороги
недорогая суета
нам не давали встречи боги
разлук
и с чистого листа
сто раз написанное было
ошибкой каждый прошлый раз
и сердце в рёбра клетки билось
как дождь в слепые вечера
и две дороги в перекрёсток
слились не сразу и не вдруг
и был случайный взгляд так хлёсток
он льнул ко мне как боль к тавру
как лоб горячий к зимним стёклам
к ладоням жёстким шёлк плеча
и в полуночном мире тёплом
луны оплывшая свеча
светила с неба вполнакала
в плафоне облачных клубов
и нас ни в чём не упрекала
любовь
Ты не утонешь в луже, тебя не смоет дождь.
Ты будешь песни слушать, а может быть, споёшь.
Тебя не станет меньше, тебя не съест свинья.
На свете много женщин сговорчивей, чем я.
В их крепко сбитых формах, куда не глянешь – тыл.
Ты позабудешь штормы, тебя затянет штиль.
Так много одиноких, так прост у них успех…
Кто я? - одна из многих.
А ты один на всех
Под одеялом не холодно. Не тепло.
Март предпоследней метелью стучит в стекло.
Сердце похоже на выпотрошенный живот
рыбины мёртвой, которая всё плывёт
в кухонной мойке, вкусив остроту ножа…
Под одеялом не больно лежать, дрожа,
дрожь свою множить, катать её как драже.
Под одеялом, в чешуйчатом неглиже
рот раскрывать, по-русалочьи бить хвостом…
Кончится март и начнётся апрель. Потом
сердце срастётся, съёжится, заживёт.
Но никогда уже рыба не поплывёт
