BritvaOkkama

Степнов какое-то время не отвечал, а потом строго произнес:

— Так. Сигнал передал, наши выдвинулись. Время прибытия - два пятнадцать, быстрее не получится из-за метели.

Матвей зачем-то кивнул.

— А ты слушай меня, — продолжил Степнов, — успокойся сейчас. Я так понял у вас ЧП на станции, но мне нужны детали. Дыши, Матвей, дыши. Ответь, когда будешь готов.

Матвей снял наушники и прошелся по рубке от стола и до стены. Дверь по-прежнему была заперта и забаррикадирована шкафом для верности. Там снаружи по коридору в красном свете аварийного освещения бродило что-то жуткое.

Оно было почти невидимо, но Матвей вовремя заметил. Если бы не различил искажение в воздухе посреди дыма над телом напарника – лежал бы сейчас рядом с Вовичем. Шипение в наушниках стихло, а потом послышался голос:

— Матвей, ты тут?

— Тут я. Успокоился немного. Давай сначала расскажу.

— Нет. Давай я буду задавать вопросы, а ты отвечать на них. Так будет проще. Основной генератор сдох?

— Да, я когда проснулся электричества уже не было, — произнес Матвей уже ровнее. Он мысленно благодарил Бога, что рация работала на бесперебойнике.

— Что с запасным?

—- Не знаю. Из котельной я убежал, — Матвей запнулся и продолжил сглотнув ком, — там на полу Вовича нашел. Мёртвого.

Матвей говорил про Игоря Станиславовича или проще Вовича, начальника маленькой станции и механика по совместительству, с которым они проводили уже четвертую зимовку. За это время он стал для молодого напарника ближе чем просто коллега, почти отцом. Научил обращаться с техникой и работать с приборами, записывать показания и анализировать их.

Вович тоже прикипел к Матвею всей душой и делал для него всяческие поблажки. Брал сложные смены, чаще выходил наружу. Он называл напарника “малым” и никак иначе.

На станциях вокруг и в полевом лагере все знали старого механика, у которого никогда не было никаких проблем на девятнадцатой. Вович ежедневно проверял генераторы и не позволил бы произойти рядовой аварии.

— Сердце? — спросил Степнов.

— Нет, — произнес Матвей и замолчал. Ему показалось, что он услышал шуршание  из коридора. Как будто кто-то царапал дверь снаружи. Дыхание вновь участилось, по ногам побежали мурашки, а по спине вдоль позвоночника потекла капля пота.

— Как понял? — спросил Степнов.

— Его тело, — начал Матвей сам не веря в то, что говорит, — оно высушено, как будто он мумия или в земле пролежал несколько лет. Кожа и кости. И еще знаешь, что?

Степнов молчал.

— Я видел в котельной что-то…

— Рябь в воздухе, — продолжил Степнов и глубоко вздохнул.

Рация работала на удивление хорошо. Обычно она передавала сигнал с базы с помехами, перебивая часть слов. Но Матвею казалось, что он даже слышит интонацию говорившего. На секунду Матвей оторопел и отстранился от рации. Показалось, что все происходящее – чья-то плохая шутка или продолжение сна. И действительно: Матвей проснулся двадцать минут назад и очень долго не мог сбросить сонные оковы. Только там, в котельной, он окончательно пришел в себя. Запаниковал. Сбежал.

— Ты не пугайся только. Всё хуже, чем я думал, — произнес Степнов, — сейчас слушай меня…

И тут пошли помехи. Как будто кто-то специально глушил сигнал. Обрывки слов долетали до станции смешиваясь в кашу.

— Сейчас…врага. Холод и … Сколько сейчас …

Матвей выругался и попросил повторить.

— Сколько градусов? — ему удалось выхватить два слова из общей массы шума.

— Снаружи тридцать два, внутри тринадцать, — ответил Матвей, сверившись с приборами.

— Отбой, — произнес Степнов, — ни… не …. Помехи. Перейду на …

И стало тихо. Матвей почувствовал что пот на теле, что выступил от волнения, начал остывать. Он помнил правила поведения при замерзании. Обычно на станции они ходили в футболках и шортах, но теперь стоило утеплиться. Тот, что бродит по коридору – внушает ужас, но он снаружи.

Холод же в любом случае проберется внутрь. Холод рано или поздно убьет, если просто ждать. При отсутствии электричества  температура на станции уже через час опустится на десять градусов. Начал работать беспощадный таймер. Можно было попытаться запустить резервный генератор или растопить буржуйку на кухне, но для этого потребуется выйти наружу.

— Сука, — шипел Матвей, надевая вторую кофту, благо в радиорубке стоял шкаф с теплой одеждой. Жаль, что теплые носки висели на сушке в жилой комнате. Пришлось замотать ноги чем попало.

— Эй, ты тут? — раздалось снова из наушников. Степнов перешел на другую частоту, — Матвейка, ответь. Не пугай.

— Тут, куда я денусь, — ответил Матвей пытаясь придать голосу бодрости. Получилось плохо.

—  Ты там утепляйся давай, сколько найдешь, лицо замотай. На пол не ложись и не садись, холодный пол быстро тепло высосет. У тебя там случайно термоса нет?

— Нет. Чайник на кухне, но толку с него…

— Береги ступни, ладони, пах, подмышки и шею. Они в первую очередь остывают. Растирай сухими руками.

— Знаю. И ты что-то знаешь! — добавил Матвей, вспомнив про рябь, — Что там, снаружи?

Степнов молчал, как будто взвешивая, что можно рассказать. Наконец проговорил:

— Это не важно. Просто запомни, что выходить из рубки тебе нельзя. Ни в коем случае, ни под каким предлогом. Никак. Понял?

— Почему? Что это, ты знаешь?

— Знаю, Матвейка, но тебе это не нужно. Просто держись. Двигайся, разминайся, говори со мной. Тогда два часа пролетят быстро.

Внутри клокотало от гнева. Матвей был готов выключить рацию и не отвечать. За кого Степнов его принимает? Почему нельзя рассказать правду?

— Злишься? — почувствовал Степнов, — не надо. Я тебе дело говорю. Мне нужно тебе объяснять, почему ты должен только стоять?

Матвей рявкнул в микрофон:

— До пошел ты, мудак.

— Я этого не слышал. Помехи были, — ответили серьезно, — тебе нельзя спать, Матвей. А скоро очень захочется…

Палец нажал на кнопку выключения. Последний источник света в радиорубке погас. Матвей продолжил одеваться в свете фонарика, найденного в столе, слушая свое частое дыхание. Снова стало тихо, только метель шумела за окном. Злость на Степнова немного погасила панику, слегка прояснила сознание, но не успокоила. Сердце все так же бешено стучало.

Среди завывания метели и шуршания курток раздался знакомый голос. Слабый и едва различимый откуда-то снаружи.

—- Малой, ты где? — Вович звал его, Матвея. Или это только казалось? — мне холодно тут. Помоги…

Хриплый голос внушал надежду. Как в первые дни зимовки, когда Вович взял неопытного радиста под свое крыло. Просто так, без всякого умысла. “Я знаю, что оно тяжело по началу”, — хрипел Вович, — “Помогу тебе, чем могу. Это, считай твой второй дом теперь”

— Малой…иди сюда в котельную, подсоби встать…

Матвей решительно отодвинул шкаф и открыл дверь радиорубки. Фонарик аккуратно осветил пространство вокруг. Ничего, только двери помещений вдоль стен. Матвей двигался медленно, пытаясь различить любые подозрительные искажения пространства. Пропитанный красным светом воздух был недвижим. Может оно ушло? Тогда стоило попробовать спасти Вовича и попробовать запустить запасной генератор.

Двигаясь приставными шагами вдоль стены, чтобы в случае опасности нырнуть в помещение, Матвей дошагал до двери котельной и нисколько не сомневаясь открыл ее и вошел в проем. Он не заметил, что на знакомом деревянном корпусе двери с металлическими набойками, которые когда-то приварил Вович, на уровне глаз было выцарапано чем-то острым число 19.

Пространство комнаты как будто жадно всосало Матвея внутрь. Но это была не котельная. Дверь за спиной растворилась, отрезая путь к отступлению. Запах пота, мочи и разложения ударил в нос. Матвей поежился, в комнате холод пробирал даже сильнее, чем на станции.

Освещенная одной тусклой лампочкой комната по виду напоминала притон. На полу валялись бутылки, окурки и перепачканные пакеты. В углу комнаты лежал матрас с простыней, под которой кто-то лежал. Матвей не понимал, где оказался, но заметил, что пространство вокруг немного рябит и развернулся, чтобы убежать максимально далеко из этого места, но так и остался стоять, оглядывая сплошную стену с выцветшими обоями. Единственным возможным выходом из комнаты оставалось окно, заклееное пожелтевшими  газетами.

Матвей подумал, что сошел с ума. Все произошедшее за день напоминало затянувшуюся галлюцинацию. Он даже ущипнул себя, но боли не было.

— Матвейка, сынок, помоги, — из под одеяла показалась седая голова человека, которого Матвей не сразу узнал. Голос напомнил что-то далекое из детства. Огромную фигуру с большими и крепкими руками. В голове всплыл момент, когда они с отцом пошли в парк и долго гуляли, разглядывая уток на пруду.

До того, как папа исчез навсегда.

Периодически он появлялся в их с мамой жизни, но появления эти не приносили радости. Вид угасающего безвольного  алкоголика всегда вызывал у Матвея омерзение.

Обоссаный и грязный, с клокастой бородой он лежал сейчас на грязном матрасе и просил о помощи.

— Я не могу подняться, сынок. Помоги мне, — хрипел он тихо, —  все тело отказало. В больницу мне надо.

Матвей некоторое время разглядывал отца, пытаясь понять, почему видит его здесь, на станции. Тряхнул головой, размял озябшие пальцы.

— Подойди, прошу. Я не вижу, но знаю, что это ты, — старик смотрел в потолок пустыми  бельмами глаз. По бельмам этим от центра к векам расползались трещинки, — посмотри, что у меня под одеялом… там что-то есть.

Матвей заметил, что под одеялом что-то копошится, разрастаясь. Сдерживая отвращение, он двумя пальцами откинул простынь с тела. На животе и груди отца сидело несколько тощих, почти скелетов, крыс. С перепачканными кровью мордочками и бусинками белых глаз они жадно в остервенении грызли плоть, пытаясь проникнуть внутрь.

— Матвейка, что там. Я не вижу, —- отец рассмеялся, —- что-то щекотит.

Одним движением ноги Матвей откинул крыс в сторону, но они тут же вернулись, не обращая никакого внимания на него. Их интересовала только вкусная требуха. Тем временем из углов комнаты к матрасу устремились серые вереницы крыс.

— Щекотно, — засмеялся отец, когда в его щеку впились острые зубки, — сын, говори со мной.

Пищащие твари облепили отца бесконечно ерзая, умываясь и вгрызаясь все глубже. Скоро всё пространство пола заполнилось копошащимися тварями. Матвей давил ногами, пинал, отбрасывал. Крысы лопались, оглушительно вереща, но меньше их не становилось.

— Ты не хочешь со мной говорить. Злишься, — произнес отец все еще таращусь в пустоту. Его веки твари уже обгрызли и принялись за щеки, — я понимаю. Подвел тебя и маму. Сдался.

Матвей вспомнил, как папа с таким же виноватым видом пытался ему маленькому объяснить, почему их бросил. Мельком взглянул на него, вытянутого на матрасе и едва сдержал рвотный позыв: от кожи почти ничего не осталось, пальцы ног и рук обглоданы до костей. Огромная черная крыса пыталась впиться в глаз, задорно виляя длинным хвостом. Отец не мог пошевелиться и сбросить их, не чувствовал боли, иначе уже умер бы.

— Мне нелегко пришлось, знаешь, — отец снова истерически рассмеялся, а потом закашлялся, — Видеть как ты растешь, а я сам падаю. Ноги побереги сынок, я почти кончился уже.

Звук бесконечного шуршания и писка смолк. Остался только кислый запах грязного тела, оседающий на языке. Все вокруг замедлилось. Матвей видел, как движение серых тварей замедлилось. Он стоял босой на полу и пытался двинуть ногой, но не мог. В тусклом свете лампочки ему показалось, что пальцы ног побелели.

Резко обдало холодом. В окно что-то ударило.

— Матвей!!! — вопил кто-то снаружи, — проснись!!!

И под хохот отца потолок закружился над головой и пол ушел из-под ног. Все резко стало серым и Матвей упал.

Голос Степнова в наушниках надрывался. Рация была включена. Матвей проснулся резко, вдохнув и сначала не понял, где находится. Он сидел в рубке за столом с рацией.

— Да, — проблеял он в микрофон.

— Говнюк, блядь! — орал Степнов, — напугал. Ты спал?

— Да, — повторил Матвей.

Микрофон разразился потоком брани.

— Я не помню, как уснул… — оправдывался он. Потом осмотрелся: шкаф так и стоял перед дверью закрывая проход, — мне снилось, что я вошел в котельную.

— Не выходи из рубки даже во сне, идиот! Он только этого и ждет. Не спрашивай, просто верь мне.

— Хорошо.

— Говори со мной!

— Хорошо.

В голове шумело. От выкриков Степнова голова болела еще сильнее. По всему телу гуляла дрожь. Хотелось завернуться во что-нибудь.

— Температура сколько?

— Шесть, — ответил Матвей, бегло взглянув на термометр.

— Мы говорили и ты вдруг захрапел, проспал минут двадцать где-то. Проверь пальцы сейчас же. Чувствуешь их?

— Вроде как да, — ответил Матвей, глядя на подушечки пальцев на руках. А вот с ногами дело обстояло хуже.

Скинув обмотки он принялся растирать побелевшие пальцы. Сначала ничего не чувствовал, как будто мял чужую плоть, а потом пришла боль. Он заскулил.

— Боль – это хорошо. Пока болит - не уснешь, — произнес голос в рации.

— Что мне делать?

— Говори со мной. Двигайся, особенно через боль. И самое главное – не выходи из комнаты.

— Ты не говоришь мне всего. Как я могу тебе доверять? Кто там, снаружи?

— Давай так: когда приедешь сюда на базу и я за рюмкой чая тебе всё расскажу.

Матвей не ответил. Он прокручивал сон в голове, пытаясь понять, что он значил. Про отца он не слышал уже много лет.

— Не молчи! Что тебе снилось? Что-то мерзкое из детства, да?

— Ну почти, — замялся Матвей. Не хотелось говорить. Он с трудом встал, морщась от боли в ногах. Попытался размяться и присесть, но чуть не упал. Его шатало.

— Он, сука, всегда так делает. Не верь ему. Играет, блядь, ломает.

— Кто он?! — крикнул Матвей в микрофон, — откуда ты про него знаешь?

— Если снова окажешься во сне, не пытайся проснуться или убить себя. Это бесполезно. Просто внимательно слушай. Я тебя вытащу.

— Как?

— Если сможешь услышать меня, то сразу проснешься. “Баренцбург” – это наш условный сигнал. Услышишь его — все закончится.

— Что это?

Сознание плыло. Только разговор с Степновым не давал утратить связь с реальностью. Матвей зевнул.

— Поселок на Шпицбергене. Я там служил, но это не важно. Повтори!

— Баренцбург…

— Молодец. Разомни ноги пока. Не садись ни в коем случае. Убери стул.

Матвей послушно отбросил стул в угол комнаты. Встал, опершись на столешницу.

— Расскажи что-нибудь о себе. Семья есть?

— Есть, — ответил Матвей, встрепенувшись, — жена Маша и дочка Софья. Еще и года нет.

— О как, — сказал Степнов, — жене тяжело, наверное с такой мелкой. Вот скоро вернешься домой…

— Вернусь? — тихо спросил Матвей.

Он ждал, что еще скажет Степнов, но его голос опять утонул в помехах. Шипение из наушников смешивалось с шумом метели.

Снова вспомнился Вович: он всегда боялся замерзнуть на смерть. Относился к холоду как к серьезному противнику, как к живому человеку.

Матвея колотило.

Хитрый холод забирался под одежду, царапал кожу когтями. Атаковал с разных сторон и крепко обнимал, вытягивая жизнь по капле.

Хотелось пить. За чашку горячего чая Матвей отдал бы полжизни. Выдыхая пар, Матвей вспомнил про термос, оставшийся в жилой комнате.

Не помня себя, он, шатаясь, пошел к выходу из рубки. Шкаф уже был услужливо отодвинут. В коридоре также горело красное освещение. Матвей не торопился, он двигался еле передвигая ноги, кутаясь в шарф и куртки. На двери комнаты висела табличка с номером станции – 19.

Матвей встрепенулся. Он был уверен, что ее не было раньше. Это была не спальня. И снова подступившая паника вытащила из забытья.  Нужно было срочно вернуться в рубку.

Но дверей в коридоре стало слишком много. Они были похожи одна на другую и шли подряд на стене, потолке и даже на полу. Матвея приглашали войти.

Он зажмурился и попытался услышать заветный зов Степнова, но только метель звала его снаружи.

Открыв глаза, Матвей увидел как плывущая реальность прямо перед ним обретает новый черный цвет, формируя силуэт. Он почувствовал холодные пальцы на горле.

Плечом он выбил какую-то из дверей и ввалился в новое пространство.

Знакомое на этот раз. То была маленькая кухонька в его нынешней квартире. Матвей был готов. Он не пытался найти выход, а просто сел на пол, закрыл глаза и стал прислушиваться.

Звенела посуда. Знакомый голос напевал песенку без слов. Нежный, любимый голос жены. Ох, как Матвею хотелось вернуться домой. Не во сне, по-настоящему.

Еще слышалось гуканье дочки. Матвей представлял, как она сидит в кресле, потягивая ручками. Открывать глаза было страшно: ничего хорошего он все равно не увидит. Из посторонних звуков был какой-то гул или шипение.

Вдруг раздался звон разбитого стекла. Матвей вздрогнул и открыл глаза: Маша накладывала в тарелку мясное пюре, а Софушка ждала, сидя в детском кресле.

— Ох, какая я растяпа, — сказала Маша, обращаясь к дочке, — разбила стакан, сейчас мы его уберём. Матвей заметил, что глаза жены были точно такими же прозрачными с трещинками, как у отца. И у Софушки тоже.

Пока жена сметала осколки в совок, Матвей осмотрелся. Кухня была в точности такой, какой он ее помнил: занавески на окнах, вмятина в дверце холодильника, наклейки на столике детского стульчика. Оттого все происходящее воспринималось настолько реально. Матвею приходилось одергивать себя, чтобы вспомнить, что всё происходящее на этой кухне – сон.

Софушка, заметив папу, начала радостно гукать и тянуть к нему ручки.

Собрав осколки, жена вывалила их на стол и принялась раскатывать скалкой, все также жизнерадостно напевая. На столе уже стояла тарелка с пюрешкой, дочка видимо уже проголодалась и стала хныкать.

— Почти готово, Софушка, — произнесла Маша сметая осколки стакана в тарелку. Тут же зачерпнула ложкой немного пюре и, подув, поднесла ко рту Софьи. Дочь открыла рот, перебирая ручками, приняла ложку, попыталась проглотить пюре, но тут же жалобно заплакала.

Матвей наблюдал за этой картиной, замерев от ужаса. Он даже перестал дрожать.

Софья ревела изо всех сил, изо рта на нагрудник лилась кровь. Она пыталась высвободиться из кресла и отворачивалась от второй ложки.

— Надо кушать, чтобы вырасти большой и сильной как папа, — щебетала Маша силой засовывая ложку в рот дочери, — вот так…

Она проталкивала пальцем стекла в горло дочери. Кровь лилась все сильнее. Крик Софьи заглушал все остальные звуки, но звучал он не долго. Девочку сначала стошнило кровью, а потом она уронила голову на столик, замолчав наконец.

—- Что же я наделала! — притворно запричитала Маша, — вот был бы наш папа дома. Он бы рассказал, что я сделал не так.

Она ни разу не посмотрела в сторону Матвея, хотя он подошел уже довольно близко.

—  Заткнись! — крикнул Матвей, — я знаю, что ты – не она.

—- Ты дома, Матюша, — всплеснула руками жена, — ну проходи скорее. Раздевайся. Пойдем чай пить.

Матвей быстро подошел к ней и тряхнул, что есть сил. Хотелось выместить всю злобу на этом фантоме.

— Ты не скучал по мне, милый? — спросила Маша, пытаясь высвободиться, — Жалко, что только здесь видеться будем теперь…

Матвей ударил ее по щеке.

— Ты не знаешь, что с нами стало пока тебя не было? — засмеялась жена

Вестей из дома, действительно, давно не было. Матвей на секунду задумался, но тут же оттолкнул жену.

— Все хорошо дома, — прошептал Матвей себе под нос и тут же добавил, обращаясь куда-то наверх  — ты меня не проймешь, падла!

— Ой, Матюша… неужели Степнов не передал?

Перед глазами заплясали красные круги.

— А ты спроси у него! — голос жены звучал всё громче, — что с нами стало? Про пожар спроси. Кто виноват, что нас больше нет?

Маша схватила нож со стола и провела себе по лицу,оставляя кровавую борозду.

— Ты нас не защитил! Ты всегда не рядом, когда нужен! — верещала она, продолжая резать кожу и мясо на лице, — хочешь кусочек меня, муженёк? Ты почти всю меня сожрал за эти годы.

Ноги предательски подкосились. Матвей упал на колени и закрыл лицо руками. За визгом жены, он слышал только белый шум. Нужно было немедленно проснуться. Он без остановки шептал слово, которое отпечаталось где-то в памяти:

—- Баренцбург…Баренцбург…

Он чувствовал, как слово, отражаясь от стен обретает силу и превращается в эхо. Он почти мог различить его среди потока брани, что сыпала Маша.

— Баренцбург — услышал Матвей наконец и ухватился за него, потянувшись.

И тут же снова очнулся перед включенной рацией, передающей белый шум.

Дрожащими непослушными руками он надел наушники и вызвал базу.

Степнов ответил почти сразу.

— Матвей….ты как там? Я уже голос сорвал.

— Что с моей семьей? — едва слышно ответил Матвей.

— Что с семьей? — удивился Степнов, — всё нормально с семьей. А почему спрашиваешь?

Но в его голосе не было прошлой уверенности. Как будто что-то сломалось.

Матвей уже совсем не чувствовал ступней. Руки почти не слушались, холод подбирался к груди. Даже пар изо рта уже не шел.

— Ты полчаса продержись, дружище, наши уже…

— Врешь, — прервал его Матвей, — ты всё время врёшь. Зачем?

— Потому что это сейчас не важно. Важно выжить сейчас. Нельзя сдаваться.

— Что с Машей? Что с Софой?

— Это не важно…послушай меня.

Матвей резко встал на ватных ногах, сбросив наушники. Он почувствовал усталость, что навалилась на него свинцовым одеялом. Всё больше не имело смысла. Ни Вович, ни станция, ни жизнь самого Матвея.

Он не помнил, как оказался на улице. Почти раздетый он очнулся снаружи станции. Холод обжег легкие, проникая внутрь. Матвей улыбнулся и пошел навстречу белой пелене, чтобы она, наконец, приняла его в свои объятия.

Среди потоков поднятого ветром снега он заметил что-то черное. На склоне снежного бархана, заметаемая снегом, виднелась одинокая дверь с горящей надписью 19 на ней. Матвей был уверен, что за ней скрывалось счастье и освобождение.

Внутри было тепло. Но боль от окоченевших конечностей не пришла. Матвей сел на пол и подхватив пластикового оранжевого коня, принялся катать его по паласу. Его не удивляло, что его руки стали очень маленькими, да и весь он сам стал крошечным. Снаружи комнаты шумел телевизор, а мама звенела тарелками на кухне.

В углу комнаты стоял его маленький диванчик с пятнышком от зеленки на спинке. Он случайно оставил этот след, когда болел ветрянкой.

— Матюша, ты уже зубы почистил? Пижаму надел? — мамин голос звучал ласково, — я проверю.

Матвей неотрывно наблюдал, как на паласе остаются следы от колесиков коня.

Когда в комнату вошла мама, Матвей оторвался от своего занятия  и просто потянулся к ней. Она подхватила его, легкого как пушинку на руки и уложила на расправленный диван. Тут же взяла пижаму, висящую на стуле, и принялась одевать сына. Эта пижама казалась Матвею незнакомой: на черном фоне стояли веселые улыбающиеся снеговики. Это была не его пижама.

Но мама была настойчива, а Матвей слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он обнял маму и не хотел отпускать.

— Ну что ты, сынок. Давай баиньки. Завтра в сад рано вставать.

Матвей кивнул.

— Споешь мне колыбельную про медвежонка? — спросил он.

Мама уложила его на живот и укрыла одеялом, сама села рядом. Она гладила его по спине и едва слышно напевала:

Ложкой снег мешая,

Ночь идет большая,

Что же ты, глупышка, не спишь?

Нежный мамин голос звучал тихо, но наполнял все пространство вокруг. Мягкая рука гладила по спине, даря тепло и в этом тепле было скрыто все, что нужно Матвею.

Спят твои соседи -

Белые медведи,

Спи скорей и ты, малыш.

Боль ушла. Ушла тревога. Матвей уже не был полярником, замерзающим на станции. Он был ребенком, у которого впереди целая жизнь, которую можно прожить как хочешь.

Мы плывем на льдине,

Как на бригантине

По седым суровым морям.

Глаза закрылись сами. Тело легко покачивало на волнах. Матвей представлял, как плывет на льдине, но ему совсем не холодно. Плывет туда, где мама всегда жива и рядом.

Вдруг в окно комнаты что-то бухнуло. Потом еще раз.

— Что там, мамочка? — спросил Матвей, не открывая глаз. Мама не ответила, она продолжила петь.

И всю ночь соседи -

Звездные медведи

Светят дальним кораблям...

И снова воображаемые корабли понесли мальчика по волнам долгожданного сна.

— Малой! — приглушенно послышалось с улицы, — выходи гулять!

Голос звучал по-детски звонко.

— Ночь уже. Гулять поздно, — ответил Матвей, — да, мама?

Мама не ответила, продолжая гладить по спине.

— Малой, хватит спать уже! — раздалось с улицы, —  Пошли перекурим.

Матвея так кто-то называл. Он уже не помнил, кто и когда, но мысль эта засела в голове и разрушила очарование сонного заплыва с медвежонком. Потом Матвей почувствовал, что мамина рука больше не теплая и мягкая. Она корябала холодными кристаллами, принося только боль.

Матвей открыл только один глаз немного и сквозь трепещущие ресницы увидел, как черная тень склонилась над его крошечным телом и жадно пила. Матвейка не замер, нет. В детстве он был очень храбрым мальчиком, поэтому быстро вскочил с постели и выбежал из комнаты.

И тут же магия разрушилась. Вернулись боль и усталость. Вернулось прежнее взрослое тело и морозный жар. Он кое-как спустился по лестнице до выхода. Под балконом на лавке сидел Вович и курил привычную Приму без фильтра.

— Ого, малой! Чего-то ты совсем раскис, —- сказал он укоризненно,  протягивая ему пачку.

Матвей упал рядом с лавкой на спину и кажется впервые увидел черное звездное небо.

— Мне больно, Вович, — проговорил он с трудом, — я устал.

Вович воткнул ему папиросу в зубы и поджег.

— Ну и хули теперь делать? Ложиться и умирать?

— Не могу бороться.

— Всегда вроде мог, а тут чего-то сдался, — укоризненно сказал Вович, — ты же всегда держал удар почище меня. Помнишь, кто медведя от станции отпугнул?

— Эту тварь я не могу отпугнуть.

Вович схватил Матвея за руку и легко поднял. Усадил на лавку, привалив спиной к стене.

— Слушай, Малой, я тебе не отец, но пизды тебе ввалить могу даже будучи мертвым. Хватит страдать. Делай, что должен!  Заебал!

Матвей молча кивнул. Пепел с папиросы упал но штаны.

— Тварь эта играть любит, как я погляжу. Шанс дает. Видать любит, когда жертва сама к ней идет в руки. Так пользуйся. Меня она сразу наглухо чикнула.

— Как она тебя? — спросил Матвей, разглядывая лицо напарника. Тот совсем не изменился: те же морщины и прищур.

— Со спины. Не важно теперь, —  Вович ухмыльнулся и продолжил, — самое главное – это твоя жизнь, малой. Борись за неё.

Он улыбался своей добродушной улыбкой, сверкая фиксой на переднем зубе. Единственное, что выбивалось из реальности — из его рта не шёл пар.

— На хрена мне такая жизнь? — устало произнес Матвей, — семьи больше нет. Что-то случилось с ними. Степнов, падла молчит.

— Кто такой? — спросил Вович.

— Радист с базы, — ответил Матвей автоматически. Он пытался вспомнить как давно знает Степнова и не мог.

— Не слыхал о таком. Я так тебе скажу: твоих я тут не видел. Может и неправда всё это, а?

В голове что-то щелкнуло и наконец встало на место. Пришло осознание. Злость снова заклокотала в висках. Но на этот раз трезвая, чистая злость.

Матвей последний раз затянулся и выплюнул окурок в снег. Выдохнул пар и произнес:

— Ну что? Шанс ещё есть?

Вович пожал плечами:

— Пока ты дышишь – есть.

— Спасибо тебе, друг, — произнес Матвей, тяжело вставая.

— Спасибо – много. Свечку поставишь за упокой, когда домой вернешься, — произнес Вович и с оттяжкой ударил Матвей в скулу.

Матвей не успел увернуться. Удар пришелся в челюсть и мир вокруг разлетелся, как зеркало. Осколки дома, лавки, неба смешались с красным светом аварийки. Матвей вздохнул и поперхнулся холодным воздухом.

Стол. Шипение рации. Тусклый свет. Плюс пять на термометре. И ощущение, что тело почти отказало. Матвей поднял голову со стола и посмотрел на часы с установленным таймером: радио станции “Сомнус 19” подало сигнал SOS полтора часа назад. Если кто-то его принял – оставалось ждать еще минут сорок, как минимум.

Шипение прервалось.В наушниках послышался голос Степнова:

— Проснулся-таки… молодец.

Сквозь шум волны пробился тихий смешок.

— Угу, — подтвердил Матвей и поднялся на трясущиеся ноги.

— Тебя никто не спасет. Сигнала не было.

— Не пизди, — ответил Матвей, сжав зубы,чтобы не стучали, — ты играешь по правилам.

— Умный мальчик. Хочешь знать, кто я? — голос звучал теперь ровно. Почти механически.

— Похуй вообще, — отмахнулся Матвей, — я знаю, что ты здесь. Но ты меня больше не возьмешь.

— Посмотрим, — произнес голос, — все вы в конце выбираете благостный сон.

— Я буду первым, кто остался — произнес Матвей, осматривая стол в поисках подходящего предмета.

— Ты не знаешь с кем говоришь, ничтожество, — в голосе не было надменности или грубости. Сухая констатация факта.

— Да, да, — произнес Матвей, — очень интересно.

— Даже если я позволю тебе выйти отсюда, как ты можешь быть уверен, что твой сон закончился и ты не спишь в радиорубке замерзающей станции? Как ты поймешь,что твоя жизнь не бесконечный сон?

Матвей усмехнулся.

— Во сне не бывает больно. Сам же говорил, — произнес он и из последних сил воткнул плоскую отвертку в руку, лежащую на столе. Послышался хруст пробитой кости. В глазах мелькнула белая вспышка и всё поплыло. Кровь полилась на столешницу, но тело накрыла отрезвляющая боль.

— Любопытно, — произнес собеседник.

Но Матвей его не слушал. В порыве ярости он навалился всем телом на ручку, вгоняя отвертку глубже в стол.

Теперь Матвей был уверен, что не уснет больше. Рука пульсировала, напоминая, что он находится в реальности.

— Знаешь, почему я просто не убил тебя? — спросила тень, — потому что ваша станция особенная. Мое любимое число – девятнадцать. Знаешь почему?

— Мне похуй на твои загадки, — повторил Матвей и выключил станцию.

Следующие полчаса он находился на грани жестокой реальности и кошмарного сна. Как только он закрывал глаза обессиленный и падал на пол, нервы пробитой руки подавали сигнал в мозг и Матвей тут же просыпался и вставал на ноги.

Это был его персональный ад. Тень шелестела рядом. Шептала в ухо, пытаясь сломать. Ему то и дело чудились пугающие силуэты в разных углах рубки. Одно оставалось неизменным – Матвей не сдвигался с места и не спал.

Шум метели все нарастал. Матвею казалось, что он никогда не слушал настолько оглушающей метели. Однако в момент, когда он уже находился на краю, послышался посторонний звук. Предметы на столе завибрировали, а шум приобрел циклический характер.

Когда дверь рубки выбили снаружи, Матвей уже не мог говорить связно. Он не мог правильно назвать свое имя и бесконечно повторял: Морфей, Морфей...

Когда его, завернутого в термоодеяло грузили в вертолет спасатели, он не смыкал глаз, таращась в удаляющийся домик станции. Ему показалось, что на крыльце он заметил черный силуэт, который махал ему рукой. Взлетая, вертолет оставил позади пережитый кошмар.

Он не помнил лиц людей, что тащили его на носилках, он не помнил, как его растирали спиртом и заворачивали в одеяло, он не заметил, что рука перестала болеть и пространство перед его закрывающимися глазами слегка подернулось рябью.

Я поднялся из кресла и от движения полов моего халата затрепетали язычки свечей. Подойдя к окну, дотронулся до бархата тяжелой шторы и подавил желание одернуть ее.

— Пусть так оно и будет. Все отобранные люди осведомлены о правилах поведения?

Вальтер кивнул.

— А гости? Ты уведомил их о недопустимости полного поглощения?

— Да. В приглашении это предупреждение выделено особенным образом.

Это излишний шаг на вид. Каждый вампир знал, что люди - не скот и не блюдо. С момента открытия миру мы заключили неписаный контракт о недопустимости убийств для соблюдения баланса. Но всё чаще мы, вампиры, упиваясь властью, допускали полное поглощение. Люди знали об этом, но пока не проявляли открытого недовольства.

Только пока.

— Все остальное готово?

Вальтер, стоя на вытяжку, в строгом костюме снова кивнул.

— Я настаиваю, чтобы ты не принимал в этом участия, мой дорогой. Что бы не случилось.

Вечером я появился перед гостями в золотом платье с длинными полами и узорчатой остроконечной маске. Белоснежная кожа рук, ключиц и груди, увлажненная маслом, переливалась в свете канделябров. Я не спеша спустился по лестнице, прошел сквозь пестрый, сверкающий строй восторженных гостей и расположился в центре зала. Когда заиграла музыка, я легко поднялся на носки пуантов и взмахнул тонкими руками.

Танец Тиррения – это то, чего каждый раз ждали мои гости. Но в тот вечер, который должен был стать последним, я выбрал особенный танец. Это был символ нашего великого существования и яркого заката. Я порхал на носках, изображая трепет и угасание.

Когда я, вскинув руки, опустился на пол и длинные светлые волосы пали на плечи, раздались громогласные аплодисменты и восторженные крики.

Поднявшись, я поклонился гостям и внимательно осмотрел их. Все до одного здесь были вампирами. Знакомыми  и из новообращенных. Каждый из них имел столько денег и власти, что ни одному из смертных и не снилось.

За аперитивом я обходил публику, и как пристало настоящему хозяину, старался охватить вниманием всех. Я порхал между стайками гостей, что пили из тонких бокалов свежую кровь, и говорил с каждым.

Особенно я выделил его величество, первого и единственного правителя наших земель. Он стоял гордо возвышаясь над всеми, источающий истинную силу, под руку со своей очередной  пассией из новообращенных.

— О блистательный Тиррений, вы прекрасны, как и всегда, — пропела она и потянулась, чтобы поцеловать меня в щеку.

Ее тут же одернули сзади. Этот жест был не к месту.

Правитель, соглашаясь, склонил голову и поднял бокал в мою честь. В любой другой вечер я расплылся бы в улыбке, но внутри меня бушевала буря, сметающая всё напускное.

В разгар вечера Вальтер жестом приглушил музыку и объявил начало ужина. Из дверей прямо в центр зала вывели молодых людей в белых полупрозрачных одеяниях по последнему слову моды. Такая одежда добавляла торжественности ужину и красиво подчеркивала цвет бесценной крови. По моей задумке белый цвет должен был напомнить гостям о невинности людской сущности и призвать к умеренности.

— Превосходно! — раздалось со всех сторон. Гости, не торопясь, начали обходить людей, присматриваясь.

— Прошу прощения, дорогие гости, — возвысил я голос, — всего несколько секунд позволю занять ваше внимание…

Все замерло, повисло гнетущее молчание.

— Благодарю вас за то, что сегодня разделили со мной это вечер и эту трапезу! — услышал я свой голос со стороны, —  да начнется пир!

Но совсем не это я хотел сказать. Мне следовало напомнить о договоре, но я не смог преодолеть страх.

Вальтер, удалившийся на балкон, выжидающе смотрел на меня. Я кивнул ему, подтверждая намерение. От меня не укрылась разочарование в его глазах.

А потом грянули скрипки, и всё заволокло багровым туманом. Гости, оскалившись, бросились на несчастных и испуганных людей. Каждая из жертв, была осведомлена о том, что останется в живых и потеряет лишь часть своей крови, но…

Сквозь завесу тумана, вызванного истинным голодом, я ощущал, как рву зубами нежную кожу, разрывая когтями белые одежды. Я ощущал, как наполняюсь вожделением и неистовой страстью. Я видел пол, залитый пурпурным и красные всполохи высвобожденной силы.

Кто-то схватил меня сзади за плечи и притянул к себе. Незнакомка сорвала с меня маску и вцепилась мне в губы. Мы срывали с друг друга платья, чтобы слиться, как звери, прямо среди прочих тел гостей и остывающих тел безвольных тварей, что сполна насытили нас.

Вальтер смотрел на меня с балкона, он так и не присоединился к веселью. Я заметил его, оторвавшись от ненасытной самки, что успела разорвать мне шею своими когтями. Мой фамильяр ждал только одного кивка. Хотя бы знака глазами, но я не подал вида.

Когда все гости удалились, уставшие и очень довольные, я позвал Вальтера за собой и прошел в зал, где еще не убрались после состоявшегося приема. Пролитая кровь уже свернулась местами.

Мне ничего не пришлось объяснять Вальтеру. Все же я не ошибся в нем. Я оставил его на лестнице и, спустившись в центр, обнаженный и стройный, повторил свой танец.

Никто не в праве решать за других. Лишь остановив зло в себе, можно выжечь его во всем мире. Только тьма в себе, а не в других, мешает нам видеть, что за ней. За все время своего паразитического существования я ослаб и даже на исходе мне не хватило духа решить все самому.

На последнем па сверху на мою трясущуюся фигуру полилась освещенная вода, привезенная из предгорий. Я таял и думал о том, как это все же прекрасно.

Вода очищала следы наших прегрешений, смывая с пола чужую кровь.

Дружелюбный бармен приветствует меня и предлагает поставить мой багаж за стойку, чтобы никому не мешать. Киваю и передаю свой тяжелый чемодан. Мужчина ловко подхватывает его крепкой рукой. На его обрюзгшем лице много морщин, он выглядит слишком старым для бармена. Но улыбается он чертовски обаятельно.

— Виски? — спрашивает он чуть громче уровня музыки.

Снова киваю. Прямо угадывает мои желания.

Когда я прикладываюсь к стакану и делаю первый глоток, дышать становится несравненно легче. В голове немного проясняется. Наконец, я спрашиваю:

— Где я сейчас? — и тут же кривлюсь, понимая как странно это звучит.

Бармен пожимает плечами. Я замечаю на его груди бейджик - “Олег”.

— В “Вентиляции”. Странно звучит, да? — он усмехается.

— Мне нужно домой. Я устал с дороги и у меня болит голова.

— Понимаю, — кивает Олег, — а куда ты ехал?

— Это сейчас не важно. По делам.

Он как будто сдерживает улыбку, едва заметно вытягивая губы в трубочку.

— Так а дом твой где?

Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, потирая щеку, образ или хотя бы какую-то детальку о своем доме. Но не могу.

Музыка сменяется. На этот раз человек поет более разборчиво что-то про аиста-марабу. Рядом со мной присаживается на стул молодая и очень красивая девушка. Ее длинные русые волосы спадают на обнаженные плечи. Её короткое черное платье выглядело бы слишком фривольно на любой другой. Эта девушка носит его так, как будто это платье создано только для нее.

Пока она заказывает воды, я наблюдая как подпрыгивает кончик её капризного тонкого носика. Как красиво мелькающий свет стробоскопа наполняет ее ключицы. Они похожи на  маленькие озера.

— Мы знакомы? — спрашивает она дерзко, глядя прямо мне в глаза.

Я пользуюсь тем, что песня меняется и отвечаю в тишине:

— Возможно, не помню — и тут же продолжаю, стараясь не разрушить магию, —  у тебя красивые глаза, знаешь. Золотая обрамление радужки, очень необычно. Напоминает подсолнух или какой-нибудь еще цветок.

Она фыркает.

— Уже проходили. Романтики - не мой тип.

Забрав воду, она, повернувшись на каблуках, уходит.

Бармен смотрит на мой пустой стакан.

— Повторить?

За вторым бокалом я оставляю попытки что-то припомнить. Мне почему-то абсолютно не страшно. Как будто так и должно быть.

—- Ты всегда плыл по течению, да? — спрашивает меня бармен.

Я пожимаю плечами, ничуть не удивившись его вопросу.

— Не переживай, я такой же. Фаталист. Понимаю тебя. Чему быть, того не миновать.

— Да говно я унылое, а не фаталист, Олег, — отвечаю я, потирая глаза. — застрял тут. А мне домой надо, срочно. Но сил вообще нет.

— Успеешь еще, — произносит бармен и смеется почему-то, — хочешь включу тебе чего-нибудь для настроения?

Мотаю головой.

Мне кажется, что в глаза насыпали песок, дальше вытянутой руки ничего не вижу.

Лица людей в баре как будто расплываются. Не могу их различить.

После двух стаканов конечности стали как будто свинцовыми. Все тело сковала усталость. Я разминаю затекшую шею.

Меня по плечу бьет кто-то.

Парень, довольно сутулый, но плотно сбитый при этом. У него дурацкая челка, и шрамики от акне на лице. Парень говорит едва заметно пришепетывая:

— Привет, братан! Сколько лет тебя не видел. Ты как тут?

Я удивленно смотрю на него пытаясь припомнить. Суровый вгляд, резкий одеколон, рубашка не по размеру…

Мотаю головой.

— Обознался что ли? Ты не мой братан что ли? Блин, так похож на него.

Он отходит назад и едва различимо продолжает:

— Только старше и потухший какой-то.

Бармен снова смотрит на мой пустой стакан.

— Может со льдом сделать?

— Валяй. Слушай, а где я?

— Ты уже спрашивал.

— Я понимаю, что в зассаном баре. Где этот бар находится?

Олег чешет подбородок, раздумывая. Прямо как я.

— В междумирье. В вентиляции между мирами, если сказать точнее.

Киваю. Немного понятнее.

— А почему это бар?

Бармен снова улыбается.

— А что такого? Так тебе привычнее, нет?

Я со всей силы бью себя по щеке, пытаясь проснуться.

— Ну что ты, сын… не надо так. Это уже не поможет. Видишь же, что всё иначе. Слова музыки можно разобрать во сне? А меню прочитать? — он протягивает мне заламинированный листок.

Я отмахиваюсь.

— Назад можно?

Олег мотает головой.

— А вперед как?

— Тебе бы на поезд, брат, — слышу откуда-то голос того парня.

Потом та самая девушка проводит мне рукой по спине.

— Ну как же он успеет с таким тяжелым чемоданом? — и указывает на мой багаж, стоящий на стойке, — и как же он оставит нас?

Я резко поднимаюсь и хватаю чемодан. Он тут же падает на пол. Невыносимо.

Сажусь обратно.

Бармен наливает мне виски со льдом.

Проходя мимо зеркала в золоченой раме раме, остановился. Пригляделся, потом глаза протер. Зеркало не отражало. Ну то есть отражало все, кроме его, Евграфа фигуры. Как будто и не было его.

Рукой помахал, походил мимо - нет отражения, и все тут.

— Пашка! — закричал он изо всех сил, да не рассчитал и закашлялся.

Перепуганный мальчик с порога залепетал:

— Вы только не ругайтесь, барин, что долго, да только нету вчерашних щей. Только сегодняшние.

Евграф Афанасьевич взревел, надвигаясь на Пашку :

— Куда отражение мое подевали, изверги?

Пока объяснил дураку, что случилось, даже устал. Мальчик тут же принялся искать везде: и за зеркалом посмотрел, и в шкафах, даже под кровать слазил. Нету. Вызвали управляющего Антипа, мужика умного, да домовитого.

— Это что же у нас тут творится? — ругался хозяин на запыхавшегося Антипа, — у меня отражение тю-тю, а ты и не знаешь?

— А, может, украли? — пискнул Пашка.

Евграф Афанасьевич застонал и за голову схватился.

— Никак невозможно, — заверил Антип, стоя навытяжку —  у нас посторонних в доме не было.

Мальчик и управляющий только глазами хлопали, пока хозяин, сидя на кровати размышлял: “Разве можно мне без отражения обойтись? Это и в общество не выйти, и собственную физию не понаблюдать. Эээ, нет. Так не пойдет.”

— Дохтура надо вызывать, — наконец, прервал молчание умный Антип.

— Что ж ты раньше молчал, бестолочь — закричал помещик, —  срочно пошли в город! Да чтобы, как можно скорее, сколько угодно плачу.

Доктор Митин застал больного лежащим в кровати с компрессом на лбу. Внимательно выслушал проблему, покивал, послушал дыхание через трубочку.  Потом зеркальце из сумки достал и убедился: больной не отражается.

Почесал седую бороду и, наконец, выдал:

— Сие есть неизвестный медицине случай постепенного исчезновения человека. Сначала пропадает отражение, потом руки, ноги, голова, а затем и все туловище.

Евграф Афанасьевич после слов доктора вовсе отчаялся:

— Это как же может быть? Отчего?

Доктор, вздохнув, пожал плечами.

Пока вызвали доверенного, да завещание проверяли, тут и день к вечеру. Бедный Евграф Афанасьевич в постели лежа, подняться был не в силах, потому постоянно посматривал в маленькое зеркальце: не вернулось ли отражение. Но тщетны были его надежды.

Ближе к ночи заявился помещик Репов, что вчера у себя принимал. Чуть пьяненький и веселый. Не хотели его пускать, да только он сам прошел. Вломился в комнату и в кресло уселся.

— Ну как поживаешь Евграф?

Несчастный кое-как простонал:

— Плохо, исчезаю совсем. Вот уже ноги холодеют. Доктор сказал: долго не протяну.

— А не терял ничего? — улыбаясь, спросил Репов.

Поднялся, подошел к трюмо и встал так, чтобы с кровати было видно.

Из зеркала на него смотрели два отражения. Одно его собственное, а второе несчастное и измученное евграфово.

— Мошенник! — закричал больной, вскакивая с кровати, - держите вора!

— А вот и нет, —  отвечал Репов, — я его честно у тебя в карты выиграл вчера, когда у тебя наличность вышла. Тому свидетели есть!

Обмер Евграф Афанасьевич. Вспомнил только тогда, что было такое дело.

— Пожалей, душа моя, Никита Семенович… дай обратно выкупить! Что хочешь дам!

— А, вот как ты заговорил теперь, — усмехнулся Репов, — а вот хрен тебе! Мне так больше нравится. Такого ни у кого нет.

И, не медля больше ни секунды, покинул комнату.

От душевных переживаний на следующий день у Евграфа Афанасьевича случился приступ изнеможения и он благополучно помер.