130

Цикл "Гришка". Лесавка увела

Ссылка на прошлые части:

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)


Есть в народе примета одна: как бабье лето в силу войдёт, держать надо ухо востро – какие паутинки по воздуху несёт. Короткие да тонкие, будет осень как осень, со своими заботами да радостями. Ну а коли длинные, толстые, да блестящие, что за каждую ветку цепляются, значит леший с лешихою свадьбу задумали, дочерей своих замуж отдавать хотят. Вот и ткутся наряды кисейные, да фата свадебная, а и горе тому, кто кортеж тот свадебный встретит, или, гостем на свадьбу попадёт. Ведь, окрутит нечисть, да так, что дай бог, ноги унести. Водой болотной опоит, которая мозги, не хуже самогона затуманит, на закуску грибочков подсунет, само, что ни на есть несъедобных, а то и дочку свою сосватает, когда для потехи, а когда и со злым умыслом.

Впрочем, как старики говорят: «По любви жениться – женой всю жизнь гордиться, а без любви жену взять, счастья в жизни не видать». А какая жизнь с нечистью, опоить любовью может, а вот счастья навряд ли принесёт. Ей мирская жизнь не по нутру, а так, утеха для души бесовской, рано или поздно, чёрное родство к себе позовёт. Человек мается потом всю жизнь, а и жизни той останется – хвостик с маковкой.


***


Жили на краю посёлка Сашка да Пашка – два брата - погодки. Мамке их давно пора бабкой стать да внучат нянчить, а они не торопятся. Обоим уже за тридцать, а всё никак судьбой своей не обзавелись. Вроде, из себя мужики видные, работящие, на стопку не падкие. Жили, правда, всегда по старинке. Мальцами ещё были, пацаны на велосипедах катаются, да в чужие огороды за подсолнухами ныряют, а они всё с отцом по хозяйству. Подросли когда, молодёжь по углам обжимается, а они то с мамкой за грибами да ягодами, то с отцом на охоту. Охоту любили очень, отец много всякого знал, на советы не скупился. Ну а как возраст уже подошёл, сверстники семьями обзавелись уже, многие поразъехались, а братья так и остались – молчунами да одиночками. Мать, бывало, ругала их: «Не найдёте невест от бога, так черти вам сыщут». А им что, где найдёшь этих невест, когда дома хозяйство большое, мать-старушка, да возраст не яблоневый цвет.


***


Дом домом, а решили они как-то развеяться, по лесу побродить с ружьишком отцовским, не столь ради охоты, сколь ради тишины и красот лесных.

Знакомые красоты давно уже кончились, вокруг места чужие, сюда они и с отцом ранее не хаживали. Будто сам леший завёл.

Место, куда забрели сегодня братья, давило на них мрачным ощущением присутствия чего-то чужого, непонятного и враждебного. Бурелом на каждом шагу: поваленные деревья с вывороченными корнями, похожие на зелёные щупальца диковенного зверя, так щедро они мхом обросли. Мешанина из веток, опутанных высокой травой, огромные пни с торчащими острыми осколками развороченной древесины.

- Эка занесло, ни зверя, ни птицы, - в сердцах выдохнул Павел, зацепившись за корягу.

В ответ Сашка только что-то буркнул себе под нос, оглядываясь в поисках тропки, которая выведет их из этого бурелома. Внезапно слух уловил позвякивание, очень на звук колокольчика похожее. Да и звук такой ясный, явно близко совсем. Но ещё большее удивление вызвали весёлые нотки гармони, да лошадиный топот, слаженный и чёткий, будто тройка лошадей по дороге мчится. Это в таких-то местах, где и тропки не видно среди зарослей, да поваленный сухостой на каждом шагу! Тут и самого смелого оторопь возьмёт. А весёлый шум всё ближе и ближе, вот и речь человеческая слышится. Кто-то песню поёт под звуки гармони, да не просто песню, а частушки с приколами. А в ответ смех, да такой задорный, сам бы выскочил и запел, или, хотя бы подивился на весельчаков, что в тайгу гулять заехали.

Пашка-то помоложе, любопытство посильней страха гложет. Стал он шею вытягивать, чтоб на то веселье хоть глазком взглянуть. А Сашке, не столь любопытно, сколь боязно, да рассудок подсказывает, что нечисто здесь. Неоткуда людям с гармонью в таких дебрях взяться, места дикие, необжитые, дымком от костра не несёт, шашлыком не пахнет, да и темнеет уже, само то, к огоньку поближе, да потише вести, а не шастать с песнями-плясками, не пугать лесных обитателей. Он брата дёргает, мол, давай схоронимся, не к добру весь этот шум посреди лесных чащоб. У самого предчувствие нехорошее, в ушах от звуков весёлых шумит, голова тяжестью наливается, слабость по телу пошла и противная дрожь в конечностях. А вот с Павлом всё наоборот, будто подменили: глаза заблестели, приосанился парень, заулыбался, напевать себе стал под нос и полез из бурелома, прям навстречу людскому говору. Ну а Сане что делать, он за братом двинулся, не бросать же его в незнакомой компании. Готов он был сто раз поклясться, что не было ранее полянки на этом месте, они с братом продирались здесь недавно. Вон две сосны, сцепившиеся вместе корявыми сучьями, вон дерево, с корнем вывернутое, а вот зарослей густых нет, трава низкая, мягкая, настоящий островок для отдыха. На краю полянки лошади, лентами да цветами украшены, сбруя новая, чудная, такую только на картинках у богатырских коней видели. А мелкие бубенчики прямо в гриву вплетены, чудно! Ни повозки, ни телеги какой. Посреди поляны скатерть на траве, а на ней! Павел слюну сглотнул: грибочки солёные, мясцо жареное в пряной подливке, рыба да дичь, соленья всякие, каравай с хрустящей корочкой, пирогов видимо-невидимо, ну и огромные бутыли с высокими горлышками, уж понятно с чем. Молодёжь тут рядом шумит да приплясывает. Ну а те, что постарше, во главе стола сидят, да речи ведут. Вроде, и ничего сверхъестественного, а странности в глаза кидаются: стол от снеди ломится, от кушаний пар идёт, а костра-то нет, на чём стряпали? Здесь и парни, и девушки, а транспорта и близко не видать, на чём сюда ехали? Да и одёжка какая-то не такая, на старинный манер, что ли, сарафаны с каймой да рубахи с воротниками узорчатыми. У девок венки из цветов, а волосья не прибраны, да и парни не стрижены, отрастили лохмы до плеч. Но ещё больше поражало то, что обувки на них никакой, это в лесу-то.

Появление двух охотников на поляне не вызвало у весёлой компании ни удивления, ни особых хлопот, будто изначала они званными гостями были. Как и положено подошли братья сначала к старшим, поприветствовали, о здоровье справились. Дедок, что во главе стола сидел, головой махнул, предлагая присесть, отдохнуть да голод уталить. Тут же девка чернявенькая и чарки поднесла. Пашка залпом выпил, за снедью полез, а сам с чернявой глаз не сводит. Сашка только губы помочил да хлебом простым закусил.

- Чего так? – усмехнулся дедок, - али не по вкусу? Коли гостем пришёл, так не обижай. У моего семейства нынче радость большая – дочку замуж отдаём.

Сашка про себя думает: «Впору внучку провожать, а он дочку, вот тебе и дедок».

- А то! – будто по мыслям прошёлся старик, - у меня ещё три на выданье. Глядишь, может, и ты зятем станешь.

Говорит, а сам буравит парня недобрым взглядом. Сашке и так не по себе, а тут от взгляда мороз по коже.

- А чего костёр не зажжёте, прохладно, не май месяц. Огонь уют и тепло принесёт да чаю горячего. Скоро совсем стемнеет, ничего видать не будет. Я и веток сухих сейчас быстренько соображу.

Хотел Сашка встать, да зад, словно в землю врос. Пашка уже с чернявенькой в пляс пустился, его брат сроду таким не видал, а на Сашку и не глядит вовсе.

«Когда набраться успел», - думает брат, а сам всё встать пытается.

- Геть! Вам бы всё костры жечь! Не боись. Тьма глаз не выколет, и зад не отморозишь, а чайку горячего тебе и так поднесут, - с нескрываемой злобой сказал дед и присвистнул по-молодецки.

Тут же поляна озарилась мягким ровным светом, льющимся из-под каждой травинки, будто сотни светлячков зажгли свои фонарики. А вот и вожделенную кружку с горячим чаем подносит молодуха. Венок из листьев и ягод украшает головку, а улыбка так и проникает в сердце, заставляя трепыхаться, как лесная птаха в клетке. Дурманящий аромат травяного чая приятно защекотал ноздри, и Сашка отхлебнул добрую порцию, обжигая губы и расплываясь в блаженной улыбке. Его неудержимо клонило в сон, как-то сами по себе отступили на задний план Пашка, весёлая гулянка в самом сердце чащобы, мучительное тревожное чувство, и вот уже сознание отключается, заваливая Сашку на бок, носом чуть ли не в чашку с квашенной капустой.


В себя он пришёл от тревоги, которое зачастую вырывает человека из крепкого сна, заставляя напрягаться каждый мускул от необъяснимого предчувствия нависшей опасности. Приоткрыв глаза, Сашка увидел, что веселье продолжается, но смахивает оно уже не на праздник души, а на чудовищную оргию нечисти, собравшейся в одном месте. Гостей поприбавилось, но вот теперь увидел парень совсем другой облик, от которого кровь стынет в жилах. Безобразные тела, больше напоминающие полусгнившие колоды с крючковатыми руками-ветками бегали по поляне, словно играя в какую-то дьявольскую игру. На колодах умостились карлики, обросшие зелёной слизью, и громко улюлюкали, подгоняя свой транспорт яростными ударами прутьев, зажатых в маленькие кулачки. Женщины с рыбьими хвостами извивались по примятой траве, создавая хоровод из голых торсов и блестящих серебристых хвостов. В середине этого хоровода скача и подбрыкивая волосатыми ногами резвились существа со звериными мордами, сверкая рубиновыми глазами и скалясь на «гостей» омерзительными ухмылками. Бешеная скачка только набирала обороты, по воздуху носились тени, напоминающие киселеобразную массу, и поливали всех дождём, состоящим из слизняков и пиявок. Огромный столб, как показалось сначала Сашке, зашевелился, затрясся в громовом смехе и изрыгнул из открывшегося чрева водопад мутной зелёной жижи, вперемешку с мелкими рыбёшками и болотными гадами. А в самой середине поляны стоял Пашка и обнимал сучковатую корягу, нашёптывая образине, по-видимому, ласковые слова, такое умиленное было выражение его лица, обрамлённое венком из дурман-травы.

Сашка попытался отползти подальше, но на его плечо легла тяжёлая рука, издающая острый запах раздавленных груздей и прелых листьев.

- Куда, соколик, собрался? Молодых вон, подарками одаривают, а ты что?

- Нет у меня ничего, - зло прошептал Сашка, - знали бы, стороной вашу свадьбу обошли.

Старичок засмеялся и показал на Пашку.

- Куда привело, туда привело, ему, вон, нравится.

Сашка с мучительной тоской посмотрел на брата, вьющегося вокруг нечисти, осознавая, что влипли они, по самое не хочу. Снова нахлынула страшная слабость, превращая тело в бездушное дерево, лишая возможности соображать и шевелиться. «А мамка как же? Все глаза уже, наверно, проглядела, она же хворая, мамка-то наша!» - только и успел подумать Сашка, погружаясь в кошмарное забытьё.


***


Очнулись братья, когда солнце высоко поднялось над верхушками деревьев, громко заявляя о ясном тёплом дне. Лесные птахи деловито порхали, насмешливо поглядывая бусинками глаз на Пашку, который скорчился у корня поваленного дерева. Ни поляны, ни травы-муравы, как был бурелом, так остался. Голова у Сашки трещала так, как будто пил он всю ночь и не по маленькой. Пашке было и того хуже, кишки выворачивало наизнанку. Чёрная земля, пережёванная трава и другое дерьмо изливалось из желудка назад, окропляя лесную твердь. Ни рюкзаков, ни старенького отцовского ружьишка, да и упоминаний о ночном пиршестве не было. Вот только на сухой ветке рядом с Пашкой висел веночек из увядшей  травы, когда-то украшавший макушку парня. Сейчас он напоминал пучок пожухлых стебельков, насаженных кем-то на острый сучок.

- Ты как? – обратился старший к Пашке, превозмогая тошноту, – ну ты и нажрался вчера.

- На себя посмотри, у самого нос дерьмом оброс, - бросил в ответ тот и согнулся в новом приступе рвоты.


Выбирались из чащобы долго, сил на разговоры не было, часто останавливались, чтобы передохнуть и испить водицы из лесного ручья. Ночь казалась теперь наваждением, принесённым дурным гнилостным воздухом, не могли ж они и впрямь лешего встретить, да гостями на свадьбе гулять. Когда начались знакомые просеки, выдохнули с облегчением: «Вот они места родные, выбрались таки!»


Никому о том случае не рассказывали, чего людей смешить. Если Сашка окунулся в домашние заботы с головой, стараясь не вспоминать, свидетелем какой куролеси был, то младший, Пашка, приуныл, будто тяготило его что. Нет, нет, да и погрузится в думки свои, глядя на лесные просторы, раскинувшиеся за селом. А вот по весне, вообще чертовщина твориться стала. Встанут рано утром, а весь двор мхом усыпан, словно кто нарочно накидал, под крыльцом лягушки квакать стали, у ворот лукошко с жёлтыми листьями да поганками стало частенько появляться. А потом каждую ночь на забор веночек стали вывешивать, да не из цветов, что бабы вплетают, а из травы простой ла молоденьких веточек. Мать увидела, за сердце схватилась: «На кого из вас лесавка глаз положила? Говорила, от бога жену не найдёте, так нечистый сосватает!»

Пашка хотел рассказать, да брат отговорил, люди взрослые, старого человека пугать не надобно, сами разберёмся. А с чем разбираться? С травой да лягушками? Пашка мрачнел с каждым днём, говорил брату, что чернявенькая зовёт его, знаки подаёт, обещал де да клятву давал, что венцом скреплена. Говорил, что жизни без неё нет, белый свет не мил. Сашка слушал и сомневался, всё ли у брата с головой в порядке. А вот как граница весны с летом обозначилась, пропал Пашка. На двор вышел вечером, а назад не воротился. Искали, конечно, по окрестностям, да и вглубь забирались, власти розыск вели, да и народ в стороне не остался. Только поиски эти ни к чему не привели. Сгинул меньшой, оставив престарелую мать да брата своего, а баловать престали. Мох во дворе, венки на заборе больше не появлялись, да не знал никто про них, кроме Сашки да матери.


***


Года три прошло. Старший брат женился, ребятёнка завёл на радость себе да матери. Та о внуках мечтала, вот и сбылась мечта на старости лет. О Пашке вспоминали, всё надеялись, что знак подаст или сам вернётся. Мёртвым его не видели, значит живой, с той надеждой и жили. Саня родных мест покидать не собирался, работал, хозяйство держал, дочку растил. На работе с пареньком одним сдружился, Гришкой звали. Паренёк молодой, а начитанный, про него слава по посёлку шла, что дар ему с рождения дан. Никто толком объяснить не мог, что за дар такой, но в одном соглашались: может парень болезни лечить и дома от худого очищать, не хуже попов. Сам Гришка отмахивался да посмеивался, что преувеличивают люди много. А Саню мысли точат о брате пропавшем, с тем и подошёл как-то к Гришке. Всё, как есть, на духу рассказал. И про встречу среди бурелома, и про поляну, и про пляски нечистые, про старика да угощение, да ещё, как потом с братом чуть живые выбирались. Не забыл про чертовщину сказать, коя дом мучала, пока брат в неизвестность не сгинул.


Что леший в лесу хозяин, этим никого не удивишь Любит попугать, с дороги отвести, в чащу непроходимую человека засунуть, может и помочь, коли нужду в этом большую увидит. А вот братья, видать, на самую свадьбу нагрянули, когда нечисть лесная да болотная тешится. Сашка угощением побрезговал, вот дурман от него стороной прошёл, зацепив самую малость. Пашка себе волю дал, мало того угощался от всей души, так ещё в лесавкины объятия попал, обещания в любви давал, да позволил венком их скрепить.

"Ка бы сразу знать, вовремя кинуться, отвести беду можно было, а сейчас поздно. Черень так просто своё не отдаст, времени много прошло. Даже если получится вернуть, то не Пашка это будет уже, оболочка одна бездушная, по рукам и ногам клятвой связанная, про родных своих забывшая. Нужно такое, живущим мирскими заботами? Сказать это в глаза, надежды последней родных лишить, а надежда большую роль в жизни играет."

Гришка долго смотрел на Сашку, тщательно подбирая слова, чтобы не разбудить чувство вины, за то, что брата лесавка увела, не лишить надежды, которая в сердце жила.


«Знаешь, Саня, что я думаю? Сидит твой брат сейчас где-нибудь живой-здоровый, жизнью умудрённый. Переживает, мучается, что вот так, впопыхах на поиски счастья ушёл. Родные места, всё равно назад потянут, потому как, сколько человек на чужбине не ходит, а в родительский дом возвращается. Настоящее счастье в родном доме зарождается, и живёт там, и ждёт, и будет ждать. Время нужно, чтобы человек это понял, время».


(Продолжение следует)

Дубликаты не найдены

Отредактировала ltomme 3 месяца назад
+6

Ждееем)

+3
Благодарю за рассказ
0
@dianaviugina, ну что там с гришкой?
раскрыть ветку 1
0

Работаю над другим рассказом "Странные дети", Вообще-то, думала, что Гришка всем поднадоел, хотя две части практически готовы. Отпуск кончится через неделю, думаю - начну выкладывать снова.

0
Как всегда крутяк!
Похожие посты
102

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)

Затянутое тёмной пеленой от догорающих селений, солнце опустилось за кромку горизонта. Кочевники зажгли костры и выставили караулы, не давая даже мыши проскользнуть, не то, что человеку. Пленных, разделённых на небольшие группы не кормили, не давали пить, зато щедро охаживали плетьми, если во тьме раздавались плачь или стенания. Притихли измученные дети, матери забылись в тяжёлой полудрёме, сейчас над станом проносились непривычные звуки чужой речи да храп лошадей. Яромила зябко поёжилась от свежести ночного ветерка, спину и плечи жгло, как будто в раны, оставленные нагайками, насыпали соли. Она понимала, почему Урган оказался в немилости, понимала, какое оскорбление нанесла себялюбивому половцу, она не стонала от боли, не строила надежд, не шептала слова молитвы. Затёкшее тело ныло, но душа не покорилась. Яромила знала, какая участь ожидает её в плену и представляла, как мёртвой хваткой вцепится в горло басурманину, будет грызть, рвать ненавистную плоть, но никогда не покорится и не будет рабыней.

«Эх, ягодка, зачем в горло, лиходея не порешишь, а себя загубишь», - раздался тихий шёпот совсем рядом.

Яромила удивлённо вскинула глаза, всматриваясь в лицо склонившейся над ней женщины. Сгустившийся мрак мешал рассмотреть, но по говору и обращению девушка поняла, что рядом с ней. не молоденькая сверстница. «У нашей сестры есть кое-что и получше стрел калёных, знать только надо, когда и как пользоваться,» - продолжал шептать голос. – Сила твоя не в глазах голубых, да не в руках точёных, испокон веков сила женщины в волос её вплетена, что оберегом считается. Оберег этот силу детям даёт, да мужнину жизнь сохраняет, коли знает хозяйка, кому доверила судьбу свою. А в тяжёлую годину послужить может лучше острого ножа, будет крепче верёвки да проворнее птицы».

Шёпот этот, действовал на Яромилу убаюкивая, как материнская песня в детстве, отгоняя напряжение и ужас пережитого, обволакивая молодое тело сном и покоем.


Утро огласило половецкий стан криками и проклятиями. Безжалостные пинки подымали пленников с земли, нагайки рассекали воздух и опускались на измученных людей, заставляя их стонать и извиваться. Кончак сам осматривал каждого пленного мужчину, подбирая тому дело или заставляя демонстрировать своё умение в схватке с лучшими воинами. Иногда он довольно кивал головой и тогда пленника уводили, давая исполниться милости хана. Иногда он сдвигал брови и делал едва заметный жест рукой, и тогда половецкая сабля опускалась на голову несчастного, окропляя землю кровью неугодных. На стенания женщин никто не обращал внимания, их судьба была уже предрешена великим. Кончак не забыл своего обещания. Когда солнце поднялось над станом, к группе женщин, теснившихся друг к дружке, подошли два воина, довольно прихлопывая рукоятками плетей по голенищам. Яромила несколько раз осматривала своих соседок, пытаясь понять, кто говорил с ней этой ночью, но все женщины были на одно лицо – грязные, измученные, с печальными безжизненными глазами. Сильные пальцы сомкнулись на плече девушки и швырнули её под ноги хану, который как гора возвышался среди своих воинов. Кончак долго и внимательно смотрел на Яромилу.


- Дайте ей лук, - прогремел его голос. – И ты сын, покажи, как воевал.

Такого обращения Ургун, почтительно стоявший за спиной отца, не ожидал. Не пристало ему вступать в поединок с женщиной на глазах у своих и колодников. По обычаю, соперников ставили напротив друг друга шагов на пятнадцать, а по команде каждый должен был стрелять. В этом искусстве половцам равных не было, как кочевому народу, познавшему с детства седло и лук. Сейчас сюда подвели двух пленников, выбранных великим ханом в качестве мишени. С быстротой молнии Урган натянул тетиву и пустил стрелу, почти не целясь. Она вошла в грудь несчастному, пронзив насквозь старое немощное тело. Над станом повисла тишина, все взгляды теперь были устремлены на хрупкую девушку, сжимавшую лук в своих руках. На губах многих играла усмешка, а узкие глаза похотливо ощупывали каждый изгиб девичьего стана. Длинная коса растрепалась, ловя отблески солнечных лучей и играя золотом при порывах лёгкого ветерка. Яромила взглянула в глаза живой мишени. На минуту перед ней возник образ отца, так по-отечески, умоляюще и ласково смотрели на неё глаза незнакомого старого человека, не представляющего никакой ценности для этих чужаков. Тяжёлый лук полетел к ногам Кончака.

- Мой народ старцев почитает, на их мудрости род держится. Лучше колодницей быть, чем стрелу в старика пустить!


Гул одобрения пронёсся над рядами собравшихся воинов. Только Кончак мрачно смотрел на Яромилу, сжав толстые губы: «Будь на её месте мужчина, он, не раздумывая бы, отсёк ему голову за такие дерзкие речи и неудавшийся поединок. Но эта девчонка заслуживает должного уважения. Такие, как она колодницами никогда не будут, их не поставишь на колени, не укротишь нагайками, не сломишь силу духа, подаренную их богами».

- Даже здесь она превзошла тебя, - угрюмо сказал Кончак, поворачиваясь к сыну. – Её стрела попала в цель куда быстрее и точнее, чем твоя.

Ургун, понимая, что опять навлёк на себя гнев отца, побагровев от досады, опустил голову и молча ждал последнего слова великого хана.

То ли выпитый накануне кумыс, то ли гневные слова девушки, проникнувшие в самое сердце Кончака, сыграли свою роль, но его решение стало неожиданным для многих, неожиданным, но твёрдым и беспрекословным.

- Такие женщины рожают сильных воинов и плохих рабов. Лучше биться с достойным воином, чем владеть никудышным рабом. Пусть уходит, и пусть не один волос не упадёт с её головы. Такова моя воля!


Ни один мускул не дрогнул на лице Ургуна, когда он шёл по лагерю позади измученной девушки, которая еле перебирала босыми ногами от усталости и жажды. Такого позора он не ожидал, но и ослушаться воли отца, не смел. Когда лагерь остался позади, а вокруг поднялась высокая не вытоптанная трава, лютая злоба, которая грызла его изнутри прорвалась и вылилась, как гноящаяся рана. Схватив девушку за косу, он обмотал её несколько раз вокруг запястья и резанул ножом, отрезая девичью честь и красоту под самый корень.

«Кому ты нужна теперь, живая, гордая, но опозоренная, - с этими словами Ургун толкнул девушку, и повернувшись пошёл назад. – Окрестные деревни уничтожены, ей, вряд ли добраться до жилья, всё может быть, а голод или зверь дикий своё дело сделают. Он, Ургун, сын великого Кончака, мог бы и не так поговорить с непокорной, но воля отца – закон».

Долго лежала Яромила в высокой траве, провожая глазами белые курчавые облачка, плывущие в небесной синеве. Нет, не жалко ей было отрезанной косы, не пугал её и путь по незнакомым местам. Слишком громко стоял в ушах плач детей и слишком громко свистели калёные стрелы, пронзающие тела её народа. В сознании всплыли слова, которые ночью шептал незнакомый, но родной, по-матерински любящий голос.

Закопаю гребень на чёрном утёсе,

На широком плёсе,

Где жёлтый песок

Оживит волосок.

Гребнем больше не пройду,

Косу не переплету,

Для меня была краса,

Стала смертью для тебя.


***

Ургун шумно опрокинул в себя перебродивший кумыс и довольно облизал лоснящиеся от мяса губы. Слуга, не успевший вовремя долить пенящийся напиток в подставленную чашу, испуганно вздрогнул, когда Ургун с громким окликом потянулся за нагайкой. Захмелевшие глазки забегали, а глотка изрыгала проклятия и ругательства неверному, оказавшемуся столь невнимательному к своему господину. После минутного замешательства, колодник выскользнул за полог прокопчённого и пропахшего жиром жилища, чтобы принести господину очередной бурдюк с кумысом. Ургун набивал рот мясом, то и дело оглядываясь на лежащую рядом плеть, готовый в любой момент излить свою злость на любого, кто окажется рядом с ним. Внезапно, что-то просвистело и с силой ударило по спине, разорвав просоленную рубаху и оставляя на смуглой коже длинный кровавый след. Ургун поперхнулся, закашлялся и обернулся назад, выкидывая вперёд руку. Тут же невидимая сила полоснула по лицу, рассекая губу и бровь. Теперь удары сыпались на него со всех сторон, как будто десятки невидимых рук хлестали плетьми, не давая Ургуну роздыха. Катающийся по мягким шкурам, застилавшим пол, он сначала попытался схватить, невидимого врага, но яростные удары только обжигали ладони, оставляя на них кровянистые волдыри. Не пристало воину его происхождения звать на помощь, но страх перед невидимкой, настолько проник в его сердце, что горло само по себе испустило хриплый вопль, в котором смешались боль, ужас и мольба о помощи. Секунды, и вот уже волосяной кляп проник в глотку и заскользил вниз живым комком, разрывая нутро и сдавливая горло изнутри неумолимой железной хваткой.

Охрана, выставленная снаружи, слышала шум и непонятные звуки, но никто не захотел попробовать плети или сабли господина, находящегося в ярости от немилости его отца. Колодник, вернувшийся в шатёр, уронил бурдюк тут же, у порога, увидев исполосованное иссиня-багровое лицо хозяина, из раскрытого рта которого, выползала большая жёлтая змея. Грязно-красная мгла медленно опускалась на стан, захватывая каждый пядь степи и окутывая всё непроглядной зловещей дымкой.


Лекарь долго и сосредоточенно осматривал лежащее тело Ургуна, прищёлкивая языком и ловко орудуя грязными пальцами. Из горла был извлечён большой кусок мяса, опутанный склизкими волосяными пучками. «Подавился», - пробормотал он, обращаясь к собравшимся, и задумчиво стал осматривать многочисленные раны, оставленные невидимой нагайкой. Рассечённая кожа обнажала глубокие рубцы, покрытые запёкшейся кровью. Казалось, что на теле половца не осталось ни одного живого места, с такой силой прошлась сыромятная плеть.

«Не иначе, колдовство, мой хан», - дрожащим голосом лепетал лекарь, боясь взглянуть в глаза Кончаку. Скоро над станом половцев пронеслась весть, что сын великого хана пал жертвой колдовства, по-видимому, той самой молоденькой ведьмы, которой Кончак даровал жизнь и свободу. Во все стороны были отправлены лучшие воины, которые вернулись ни с чем, сетуя на ночную темень и страшный заговор, наложенный на лошадей, отказывающихся повиноваться своим всадникам. К утру следующего дня стоянка опустела. Признав свершившееся дурным предзнаменованием, Кончак уводил своих людей в глубь родных степей, увозя награбленное и оставляя гнить на чужой земле лучших воинов из личной охраны Ургуна. Воинов, которые позволили принять его сыну такую глупую позорную смерть, недостойную наследника великого хана.


***

- Вот с тех времён наш род своё начало и берёт, шумно выдохнула старушка, грустно посмотрев на Гришку. – А что коса, Яромила и без неё свою судьбу нашла, любовь, она штука такая! Что, мужик, не человек что ли, не поймёт, в какое время жизнь свою живёт и с кем судьбу свою связывает.

- Получается, что та самая коса, которую половец до корню отсёк, да от которой смерть принял, сейчас здесь своё место нашла. Так как же она назад-то попала?

- А вот этого я не ведаю. Испокон веков волосу женскому сила дана. Для кого просто красота, а для кого и оберег. Яромила слова заговорённые знала, только вот до меня они не дошли, а коса эта оберегом всегда у нас считалась, потому и хранилась, от матери к дочери передавалась. Знаю, что потеряешь её, беды она может наделать, а особо, если обидят душу женскую. Для тебя это, может, всё шутки да байки, а для меня, сынок, ответственность да тяжёлый груз. После меня дочка с внучкой его нести будут, лишь бы найти окаянную. И чего это внук-то мой так на неё осерчал?

К дверям салона подошла девушка и хмуро посмотрела на стоявших у дверей, доставая из сумочки ключи. Старушка оживилась, опять полезла в карман за измятыми бумажками, залепетала что-то, сбивчиво прося продать вещицу, которую по незнанию принёс внучок-дурья башка. Девушка непонимающе таращилась на старушку, явно погружённая в свои думы. Ещё бы, хозяина в собственной постели удушили, всех девчонок с работы по сто раз опрашивали, что дальше будет, неизвестно, а тут старушка со своей косой. Может, и правда, реликвия семейная, провались она пропадом, вещица красивая, а жути нагоняет.

Девушка зашла за прилавок и, покопавшись в коробке, вытащила злополучную косу, при виде которой у старушки глаза заблестели и начали испускать неподдельную радость. «Она, она, голубушка», - заулыбалась старушка, протягивая деньги. – Хватит, доченька?» «Доченька» разочарованно посмотрела на мятые бумажки: «А, почём купила, потом и продаю»

.

Старушка бережно вынесла свою пропажу и с гордостью показала Гришке. «Надо же, время только на пользу пошло, вон как переливается, как живая», - восхищённо подумал тот, касаясь золистых волос. В какой-то момент ему показалось, что коса зашевелилась, пытаясь обвить его протянутые пальцы, но старушка уже укладывала её в пакет, появившийся из того же кармана старого плаща.

Гришка долго смотрел старушке вслед, дивясь очередному жизненному уроку, но видел уже не семенящую мелкими шажками старую женщину, а гордую высокую девушку с голубыми дерзкими глазами, сжимающую в руках тяжёлый лук.


(Продолжение следует)


Ссылка на прошлую часть: Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Показать полностью
149

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

«Ариадна», - гласила яркая вывеска над одним из самых посещаемых салонов красоты. Шумный город кипел, наваливался на людей своими радостями, проблемами и нуждами. Проблемы проблемами, а вот красота всегда требовала жертв. И жертвы приезжали, приходили и просто забегали. Уютная атмосфера, прекрасные мастера своего дела, широкий круг клиентуры, всё способствовало поднятию имиджа этого заведения. Стрижка, укладка, маникюр, вау! Всё для самой прекрасной половины человечества! Был здесь ещё не менее примечательный уголок, предлагавший милым дамам широкий ассортимент накладных локонов, париков и всякой другой бутафории, делавшие принцесс королевами. Как говорится, на всякий вкус и кошелёк. А вот и товар, в общем, особым спросом который и не пользовался, но в силу своего происхождения, имел довольно разные ярлычки ценников. Косы чёрные, рыжие, русые, косы цвета платины ждали своих покупательниц. Сделанные из тонкого нейлона и других искусственных волокон, разной длины и толщины, они были умело размещены на самом видном месте этого царства красоты. Но в этом царстве была и истинная королева – натуральная, безжалостно покрывающая все карты напыщенного лоска. Золотистая коса, цвета спелой пшеницы, несомненно, когда-то украшавшая настоящую женскую головку, не знающая щипцов для завивки, красок, масок и бальзамов для волос. Постороннему показалось бы, что срезана она была только что с деревенской краснощёкой девахи, вскормленной свежим воздухом, солнцем и молоком, так бросалась в глаза она своей свежестью, здоровым блеском и довольно внушительной длинной. Сейчас, такой на современных барышнях не увидишь. История её появления тоже была не совсем обычной.


Дело в том, что принёс косу молодой парень, пряча лицо под капюшоном серой толстовки. Проскользнув через стеклянную дверь, он развязно вытащил из рюкзачка это сокровище и помахал им перед носом девушки, стоявшей за стойкой. «Ввот, принёс, может, купите, уступлю ппо дешёвке», - заикаясь, пробормотал он, не глядя на девушку. Та, сначала, неодобрительно покосилась на пришедшего, потом оценивающим взглядом окинула предлагаемый товар. «Чёрт возьми, хороша», - подумала она, отметив толщину и блеск. – Чуть-чуть поработать, и можно весьма неплохо продать, натуральные волосы всегда были в цене. Нет, не пустить на наращивание, оставить, вот так, как есть, во всяком случае, пока».

О цене договорились быстро. На вопрос о том, откуда такая красота, парень что-то невнятно промямлил, типа сестра модную стрижку сделала, отрезав надоевший хвост под корень, а потом сгрёб трясущимися руками деньги и исчез за дверью, в хаосе бьющей через край жизни. «Ага, сестра отрезала, жди», - усмехнулась девушка, желая незамедлительно показать приобретение всем мастерицам, создающим шедевры в этом уютном уголке.


Золотистая коса вызвала удивление и восхищение многих, кто находился сегодня в салоне. Отливающие здоровым блеском волосы заструились между пальцев, знающих в этом деле толк. «Шикарная вещь»! – воскликнула одна из клиенток, с завистью оглядывая косу и мысленно сравнивая её со своими жиденькими локонами, повидавшими, казалось всё на своём веку. Нина, так звали девушку, которая сейчас провела удачную сделку, отошла в свой уголок и положила косу на ворох локонов, торчавших из огромной коробки. Занимаясь привычными делами, она поминутно оглядывалась, удивляясь, что же так влечёт её к этому олицетворению женской красоты. Сначала её показалось, что золотистый оттенок растворился в разноцветной массе локонов, и коса уже стала светло-русой, потом этот цвет потемнел, налился чернотой, и вот уже на Нину смотрит этакая гадина, которая пытается медленно сползти с края коробки. Девушка помотала головой, пытаясь избавится от наваждения. Нет, всё как было, никаких изменений и перемещений не наблюдалось.


***


Рабочий день подходил к концу, принося всем неумолимое желание оказаться дома, под сенью родной крыши с чашкой горячего чая или бокалом полусухого в руках. Поток клиентов иссяк, превратившись в одиночные фигуры, забегавших в салон что-то подправить, подстричь, или просто поболтать со знакомыми, разнося мелкие, ничего не значащие сплетни. Появление этого полного лысоватого человека, заставило товарок засуетится, забегать, изображая на смазливых личиках милые приветливые улыбки. Пал Палыч, так звали хозяина, не баловал это место своим посещением, но будучи на веселе, позволял некоторые вольности по отношении к работающим здесь девушкам. Мог и крепко выматерить, заметив забившийся под кресло клочок волос или малюсенькое пятнышко на поверхности зеркала, мог и приобнять, чмокнув любую девушку слюнявыми губами. Настроение сегодня у него было приподнятое, отчасти от солидной дозы алкоголя, отчасти от аппетитных закусок и приятного времяпрепровождения, скорее всего, с очередной пассией. Маленькие мышиные глазки забегали по большому залу, по лицам девушек, ожидающих поворота событий неизвестно в какую сторону, а потом губы мужчины растянулись в слащавой улыбке, и он, пробормотав что-то нечленораздельное, звонко шлёпнул Нину, оказавшуюся рядом, по круглой, обтянутой джинсами заднице. Тут же забыв о своей «милой» проделке, он грузно опустился в кресло, издавшее противный скрип под тяжестью холёного тела и разразился хвалебной речью в честь жриц храма красоты, созданного его заботливыми руками и умной головой. «Опять нажрался, боров проклятый», - подумала Нина, отступая за свою стойку, морщась от отвращения. В её ушах до сих пор стоял звонкий шлепок, а задница возмущённо горела от удара толстой пятерни. Такое развязное обращение Нине не нравилось, но, зная, какое переменчивое настроение у хозяина, который мог в любое время указать на дверь со словами: «Ножки в помощь», она решила промолчать, загоняя обиду в глубь нежной женской души. Нервно передвинув коробки из одного угла в другой, девушка остановила свой взгляд на косе, лежавшей на самом верху коробки, провела рукой по заплетённым прядям. «Коса, девичья краса! Вот обмотать бы такой косой толстую красную шею этому борову, пусть бы посмеялся», - подумала она, представив синий вывалившийся язык и красную одутловатую харю с выпученными глазами. Представленное не испугало, не вызвало чувство омерзения, а наоборот, даже настроение подняло. Оказавшись за стеклянной дверью, Нина с упоением вдохнула вечерний воздух свободы и направилась к остановке, совершенно забыв о переживаниях и нахальстве подвыпившего Пал Палыча.


***

Пал Палыч шумно глынькал воду прямо из крана, заливая разбушевавшийся пожар в глотке. Вспоминая, какого шороха он навёл в личном заведении, мужчина с довольной миной погладил обвисшее брюхо и завалился на широкую кровать, наполняя комнату громким храпом и запахом дорогого одеколона, в перемешку с потом и алкогольными парами.

Золотистая змейка бесшумно проскользнула по пушистому ковру, поднялась по ножке кровати и медленно продолжила свой путь, прячась в складках тёплого одеяла. Вот она осторожно коснулась пухлой руки спящего и проскользнула под подушку, оказавшись через минуту на оголённом плече, настойчиво пробираясь к шее, прикрытой складками мясистого подбородка. Скоро змейка, как вязанный шарф крепко обхватила в несколько рядов шею мужчины и начала затягиваться безжалостными петлями, преграждая путь воздуху, сжимая кровоток и ломая гортань. Пал Палыч спросонья царапал грудь, стараясь схватить злополучную удавку, ослабить петлю и вдохнуть глоток воздуха, который требовали его трепещущие лёгкие. Волосяным арканом, накинутым чьей-то сильной рукой, петля медленно, но верно сжимала горло, проникая концом в судорожно открытый рот, забивая его изнутри кляпом оживших золотистых волосинок. Тело мужчины напряглось, босые ноги беспорядочно заскользили по простыне в поисках опоры, глаза вылезли из орбит, позвоночник выгнулся дугой, приподнимая грузное тело, а потом это тело тяжело рухнуло, и только дёргающиеся пальцы ещё несколько секунд выбивали дробь, постепенно теряющуюся в складках мягкого одеяла.


***


Не о дочери мечтал Варун, сын должен род продолжать, опорой да защитником быть, сын должен лес под посевы выжигать, землю обрабатывать да бросать в неё семя благодатное. А тут шестая дочь на старости лет! Времена неспокойные. Хоть род его и небедный, а чего с девок взять, вырастет, вылетит из гнезда, да будет спину гнуть на свою семью, вдали от отца с матерью. А тут ещё половцы! Всё чаще и чаще стонала земля, от топота орды, даже в их глушь всё чаще и чаще доходили вести о выжженных и разграбленных деревнях, что на южной стороне. Даже женщины и дети учились владеть оружием, а бабье ли дело лук со стрелами в руки брать, ей хлебы печь, да детей рожать! Вот и старшая Яромила, туда же, то нож играючи в самую цель вгонит, то стрелу выпустит, что мужику на зависть – меткий глазок у дурёхи. Старый Варун вздохнул, нападут половцы, не отобьёмся, вот и стоит ли подати князю платить, если в нужный момент вряд ли поспеет, да и встанет ли на защиту глухой деревушки, затерявшейся в лесах. А вот половецкий хан хитёр, небольшие отряды везде рассылает наткнётся вот такой отряд на поселение, стариков побьют, закрома разграбят, избы пожгут, а молодых в полон возьмут, а про девок и говорить нечего. Снасильничают, а кого смерть не приберёт, свяжут косами друг к дружке и погонят в степи свои. А такой товар можно было продать, обменять или оставить в личное пользование. Охрана была сильною, следили день и ночь, чтобы «товар» руки на себя не наложил. Мрачные раздумья прервал звонкий смех Яромилы, ярким лучиком промелькнувшим мимо отца. Вот она, душенька, любимица. Замуж бы её скорей, с родителями жениха уж давно сговорено, пусть бы в любви да в счастии пожила. А может, бог сжалится, отведёт беду чёрную, Если бы знал Варун, что беда чёрная уже недалече, не сидел бы, не думал думу мрачную, а собрал бы род свой и двинул на север, в глухие леса, где любая тропка - защитница.


Войско Кончака шло по намеченному маршруту, уничтожая на своём пути большие селения, пополняя запасы награбленного добра да бесконечные вереницы пленных. Воины Кончака довольно улыбались и говорили что-то на своём незнакомом наречии, подгоняя нагайками отставших женщин в рваных рубахах, прижимающих к себе детей. На стоянках их разделяли, не обращая внимания на крики и плач, щедро полосуя нагайками по плечам и спинам жертв, оставляя крупные кровоточащие рубцы. Сам Кончак, давно уже отправил несколько десятков отрядов по окрестностям, приказав привезти как можно больше добычи, во славу предкам и процветания его народа. Несколько отрядов вернулись, присоединившись к основному войску, хвастаясь награбленным и доблестью своих самых сильных воинов. Кончак ждал Ургуна, своего младшего сына, первый раз участвующего в набеге на эти богатые земли. Давно он должен бы уже вернуться, но ни посланные лазутчики, ни время ожидания не принесли хороших вестей. Небольшой, вдвое уменьшившийся и изрядно потрёпанный отряд, вернулся с наступлением сумерек следующего дня. С презрительной ухмылкой Кончак окинул взглядом скудный обоз с награбленным и небольшую кучку людей, тесно жавшихся друг к другу.

- И ради этого ты оставил гнить на чужбине моих лучших воинов? – обратился он к Ургуну, понуро опустившему голову.

- Отец, я знаю, добыча ничтожна, но есть то, что понравиться тебе и усладит твоё взор и тело. Она владеет луком не хуже наших воинов. Многих из них она отправила к предкам своими нежными руками, которые посылали стрелы так же метко, как и твои воины.

С этими словами он выдернул из кучки пленных тоненькую девушку, щёку которой пересекал кровоточащий рубец.

- Хочешь сказать, что эта женщина одержала верх над самыми прославленными воинами? И ты предлагаешь её мне, в качестве услады, подпортив лицо плетью, - гневно закричал Кончак.

Глядя сейчас на эту девушку, никто бы не сказал, что эти хрупкие руки могли натягивать тетиву и пускать стрелы точно в цель, поражая врага. Её разум не помутился при виде сгоревшего отчего дома и порубленных саблями родных, исполосованные плечи не согнулись от ударов нагаек, а голубые глаза смотрели яростно и враждебно, испепеляя хана взглядом, наполненным ненавистью.

Ещё раз взглянув на добычу сына Кончак расхохотался.

-Красивые женщины всегда в цене, а если эта ещё и владеет оружием, то её цена возрастает вдвое. Я посмотрю, что она умеет завтра, а сейчас, прочь!

Подавленный Ургун поспешил скрыться подальше с глаз разъярённого отца, напоследок дав распоряжение своему воину, показывая на хрупкую девичью фигурку.


***


Утро выдалось серым и мрачным. Облака заполонили небо, скрывая отблески солнца и обдавая прохожих редкими капельками дождя. Мрачное настроение читалось на хмурых лицах людей спешащих по своим неотложным делам. Старушка – божий одуванчик, кутаясь в старый потёртый плащ, стояла у стеклянной двери и с опаской и недоверием всматривалась в лица прохожих.

В город Гришка приехал рано, дела по работе, ну и в магазин зайти надо, подарок прикупить по случаю день рождения одной премилой знакомой. А тут… Растерянная, совершенно потерявшаяся, и испуганная фигурка пожилого человека, натолкнула его на мысль, что помощь нужна, простая человеческая помощь.

- Третий день хожу, закрыту и закрыту, а спросить, когда откроют не у кого. Ты, сынок, случаем, не знаешь, когда откроют? – скороговоркой защебетала старушка, когда Гришка подошёл поближе.

Парень мысленно улыбнулся, недоумевая, зачем старушке салон красоты, в который она так стремилась попасть. Но та продолжала щебетать, распознав в Гришке родную душу.

- Внучок мой, дурья голова, третьего дня сюда вещицу одну снёс. Всё бы ничего, да вещь эта у нас из поколения в поколение по женской линии передавалась. Понимаешь, сынок, беда будет, если её назад не вернуть. Вот и хочу назад выкупить. А деньги есть, куда без них, - старушка порылась в кармане плаща и показала несколько смятых бумажек, скорее всего, сэкономленных с и так небольшой пенсии.


(Продолжение следует)

Показать полностью
189

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная (продолжение)

Когда чёрные струйки стали просачиваться под дверью, наполняя горницу удушливым дымом, Фёкла метнулась к маленькому засаленному оконцу. Застучала, зацарапала, захлёбываясь в бесполезных попытках что-то объяснить собравшемуся люду. Дым, подхваченный сухим ветром, клубился и опрокидывался на собравшихся густыми волнами, скрывая их озлобленные лица. Крепкие брёвна трещали, заглушая отчаянные вопли. Задыхаясь, Фёкла упала на пол, закрыла лицо от опаляющего жара и поползла, готовясь принять неизбежное. Среди всякого хлама, разбросанного по полу, рука нащупала железное кольцо, намертво приделанное заботливым хозяином к крышке, закрывающей вход в подполье. Прилагая неимоверные усилия, женщина приподняла её и скатилась вниз, в спасительную темноту, обдавшую не огнём, а запахом земли и сырости.


***

Село Медвежино встретило Гришку криками петухов, да мычанием скотины. Признаться, большего он ожидал. Всё-таки, тоже районный центр, до города рукой подать, места вон какие, а тут запустение какое-то, крайние дома неухоженные, дворы заросшие, на улице – ни души. А нет, появилась душа – мальчишка в стоптанных шлёпанцах неторопливо проследовал куда-то, болтая в воздухе пустым пакетом.

- Мальчик, эй, хлопец, - окликнул было Гришка.

-Чего надо? – раздался недружелюбный голос, и из-за забора показалось лицо немолодой женщины в белом платке. Гришка аж оторопел от неожиданности.

- Да мне бы узнать, как до Поспелово добраться.

- Нет, ты поглянь, и этот туда же. Чем же вас это проклятое место приманывает? От Поспелово с прошлого века даже холмиков не осталось, а вы всё лезете и лезете. Иди-ка, ты парень своей дорогой от греха подальше!

- Цыц, анафема, раскудахталась! Чего человека прогоняешь? Заходи, человек, гостем будешь, - у раскрытой калитки стоял седой старичок, пытаясь улыбнуться обезображенными губами.

Старичок оказался дедом Романом, местным пенсионером, проживающим с дочкой и внуком. Скоро перед Гришкой оказалась тарелка наваристых щей да штоф собственноручно изготовленной дедом наливки. Как не отказывался Гришка, а уважить пришлось, и в первый, и в третий раз. Ух, хороша!

- Ты вот, Гриша, мне разъясни, ради чего ты это к нам приехал и какой у тебя интерес, хороший, али плохой? Знаешь, сколько сюда приезжало за последние-то годы. И телевидение, и молодёжь, и люди учёные. А ничего не нашли, так и уезжали восвояси ни с чем.

- А вот что-то и нашли, фотографии тому доказательство.

Захмелевший Гришка долго рассказывал деду о фотографиях, о горящей всю ночь, а потом исчезающей избе, ну и о скудных фактах, выуженных на просторах интернета.

- Ишь, фотографии он видел. Да у нас в селе дома, как старые газеты каждый год горят. Жертв, правда, не было, а чего горят, шут их разберёшь. И всё ночью, ночью. Медвежино, между прочим, первое место в районе по пожарам занимает, люди боятся, уезжают, эх.

Старик как-то сник, погрустнел, а потом потянулся за наливкой, наполняя рюмки себе да Гришке.

- Много вы приезжие знаете! У нас тут каждая собака про Поспелово ведает, а спроси – ни за что не скажет. А дом тот, и правда, появляется, сам видел, и не только видел, а и внутри побывал.

С этими словами дед расстегнул пуговицу на рубахе и показал Гришке шрам от ожога, опоясывающий грудь.

- Ногам тоже досталось, ну а на лице, сам видишь.

Выпитая наливка разлилась по лицу деда красными пятнами, окрасив правую щёку в синевато-багровый цвет. Стянутая застарелым ожогом кожа, приподняла край верхней губы, накидывая маску вечной ухмылки, а правое полузакрытое веко прибавило к этой маске попытку подмигивания. Багровое ухо, вернее, то, что от него осталось, свернулось безобразным комочком, выставив вверх острый кончик. Гришка подумал, что встреть он деда в тёмную пору, задал бы стрекача, и это в лучшем случае.

- Поспелово это в километрах пятнадцати отсюда, если посчитать, прям у реки когда-то стояло. Сейчас ни за что не угадаешь, что там когда-то деревня была: место ровное, как на ладони, кругом трава по пояс – косить, не перекосить. Я тогда помоложе был, так вот всё удивлялся – какого лешего столько добра пропадает: ни пашут, ни сеют, ни косят. У наших мужиков делянки для покоса похуже, а туда никого калачом не заманишь. Вот и решили мы с одним знакомым по деляночке там отхватить. Всё честь по чести, собрались, выпить взяли, закусить, ну и рано поутру туда отправились. Скажу я тебе, Гриша, покос там знатный, мы весь день там работали, а под вечер на краю костерок развели, разложились, выпили на радостях, решили – переночуем, а с утра опять за работу. Я уже заснул, когда меня знакомый толкать стал: «Смотри, Ромка, что за хрень, или я один это вижу»! Я спросонья сразу ничего не увидел, а потом волосы на голове зашевелились: шагах в двадцати от нас изба стоит, на старинный манер срублена, такие наши прадеды ещё ставили. Мы с приятелем друг друга подталкиваем, а подойти боязно. Потом осмелели, вокруг даже обошли. Место не тронуто, трава к стенам подступает, а изба настоящая, только дверь снаружи деревянным околышем подпёрта. Я этот околыш в сторону, и внутрь, благо, фонарь с собой, а приятель снаружи остался. Всё орал: «Чего там, да чего там?» Ну а чего там, печка огромная, лавки у стен да стол, на столе чугунок да крынки, грязища кругом. А потом я её-то и увидел.

- Кого её?

- Бабу. Куча тряпья на полу бабой оказалась. Я и рассмотреть её толком не успел, кругом как полыхнуло. Мне показалось, что всё разом загорелось, и стены, и стол, и лавки. Я к двери, а она снаружи подпёрта. Я ору, одежда на мне уже тлеет, кожа пузырями пошла, а тут сверху сыпаться стало, опалило, как цыплёнка. Я на карачки упал, и думаю, сейчас балки рухнут, изжарит до самых кишок, завалит и каюк мне. А потом чую, тянет меня за ногу кто-то, да силёнок, видать, не хватает. Я и давай руками, ногами помогать, пополз потихоньку, Дым горло обжигает, пальцы на головёшки натыкаются, вот так и кольцо нашёл от погребицы. Я как внутрь вполз, да по ступенькам скатился, так сразу и выключился.

Руки у деда задрожали, правая щека задёргалась, искажая и так обезображенное лицо. Он опустил голову и шумно выдохнул.

- В себя пришёл уже на больничной койке. Знакомый мой, потом уже рассказал, что дом полыхал да трещал так, что никто бы там не выжил. Долго горел, и пропал, а на том месте не то, чтобы зола, даже трава как стояла, так стоять осталась. А я на траве этой, шкура моя во многих местах слезла, обнажая красное мясо, ко мне и подойти было страшно. Так что знаю я, какие руки у смерти, раскалённые, вот какие.

- Ну, в больнице ведь спрашивали о том, что случилось.

- Известное дело, спрашивали. Ты думаешь, знакомый мой не рассказал? Кто поверит? Перепились мужики, костёр разгорелся, пока спали, вот и подсмалило. Выкарабкивался долго, ответы долго искал, и вот слухай, какое дело узнал. Деревня та не от лесного пожара сгорела. Вроде как, её одна баба ненормальная сожгла. В отместку те, кто в пожаре выжил, в её избе же закрыли и подпалили. Изба пыхнула, и нет её, а стоны и крики, местные ещё долго слышали, и всё из-под земли. Баба та вроде ведьмой была, а кто после того рядом селиться будет, кого горе, кого злость, а кого, может, и совесть замучила. Не стал народ заново деревню подымать, разъехались, расселились по соседним деревням, а большая часть у нас, в Медвежино осела. Праправнуки их до сих пор здесь живут. Изба ведьмы той каждое лето по ночам появляется и горит, а к утру исчезает в сполохах зари. Кто это слышал, кто видел, кто приврал, только, никто не знает, в какую ночь она появится, и что всё это значит.

- Километров в пятнадцати отсюда, говорите, Поспелово стояло? Дорогу покажите? Появится, не появится, на месте разберусь, за этим и приехал.

- Да ты что, Гриш, взаправду туда собрался, место-то проклято!

Долго дед Роман отговаривал Гришку, выпытывая, какой интерес у того к этому делу. А какой у Гришки интерес, он же в лоб ему не зарядит, что видит всякое, и может немалое. Про подполье слова в душу ему запали, может, дело всё в нём. Золой от пожарища запорошило, землёй с годами засыпало, травой поросло, скрыв, скорее не тайну, а деяния рук человеческих. Покопаться бы, поискать!

- А и чёрт с ним, с тобой пойду, поди, второй раз-то огнём пугать не будут, - резко сказал дед, хлопнув по столу ладонью.

Теперь пришлось отоваривать деда, хотя места незнакомые, чужие, одному Гришке и заплутать недолго. Выдвигаться решили рано поутру, дед ради такого случая даже решил выгнать из гаража свой москвичонок, как он сказал: «Старая рухлядь, но надёжная». С вечера загрузили в эту симпатичную рухлядь две лопаты, как настоял Гришка, канистру с водой, чтоб до реки не спускаться и двинули, как и договаривались на рассвете. Бодрая, не смотря на свой возраст, машина быстро доставила их почти до места.

- Главная дорога щас прямо пойдёт, а нам направо. Овраг минуем, а там и Поспелово, вернее угодья травяные нетронутые, а от деревни только слухи остались. Берём лопаты что ли? – дед Роман вопросительно посмотрел на Гришку.

- Сам возьму, - ответил парень, нагружаясь тем, что засунул в багажник заботливый дед.

Минут через двадцать они уже прошли овраг и остановились на краю огромного луга, щедро усыпанного цветочным ковром.

- Пришли. Мы тогда здесь и косили.

- А изба где появилась?

- Шут её знает, трава кругом, может здесь, а может, там.

Гришка почесал в затылке. Перерыть пол луга в планы не входило, а начинать с чего-то надо. Пока он осматривался по краю луга, исследуя местность, дед сидел в высокой траве, притихший и напряжённый, вспоминая ту страшную ночь, оставившую на его теле глубокие страшные рубцы.

Метрах в десяти от их маленького лагеря, наткнулся Гришка на довольно странный участок: вроде и трава такая же, а всё не так. Кругом разнотравье, а здесь лопухи да повилика, кругом всё жужжит да стрекочет, а здесь даже цветочка не видать. Чахлые листья лопухов к солнцу тянутся, а жизни в них нет, то ли повилика высасывает, то ли место само нехорошее. «А, была не была», - сказал сам себе Гришка, возвращаясь за лопатой. Скоро срубленные лопухи полетели в стороны, обнажая пласт серой твердыни. Копать было трудно, не хотела земля приоткрывать завесы, пуская незваных гостей. Часа через два работы лопата звякнула, ударившись о железо. Из земли показалось толстое ржавое кольцо, прикреплённое к почерневшей деревянной крышке.

Солнечные лучи проникли сквозь раззявленный лаз, освещая небольшую низкую клеть, заваленную сгнившими рассыпавшимися кадушками и глиняными горшками. Вот он, голбец русский, сделанный на совесть для хранения запасов. Толстые брёвна, опоясывающие стены, хоть почернели и прогнили, но каким-то чудом сдерживали натиск оседавшей годами земли, не давая засыпать злосчастную клетушку. Опасаясь быть заваленным ненадёжным сводом, Гришка осторожно спустился на дно подполья. Застоявшийся дух гнилья и сырости шибанул в нос, обдавая его могильным тленом. За обвалившимся закромом он увидел человеческий остов в истлевших лохмотьях. Неестественно вывернутые рёбра ощетинились, будто желая пронзить любого, кто спустится в эту гробницу. Череп, изъеденный временем, застыл с широко разведённой челюстью, как будто до сих пор испускал последний предсмертный крик. «Какая страшная смерть! Неужели этот человек заслужил такого конца», - поёжился Гришка. Сейчас его внимание привлёк яркий, почти не тронутый разложением лоскут, который сжимали мёртвые пальцы. Наклонившись, Гришка попытался бережно вытащить этот лоскут. Только одно прикосновение! Перед глазами всё поплыло, погружаясь в чёрный ядовитый дым и Гришка, как будто сам оказался там, на окраине давно исчезнувшей деревни.


***

Фёкла стояла за стеной корчмы и жадно прислушивалась к происходящему внутри. Ей было всё равно, кто и откуда эти люди. Она увидела и узнала! Кошель, который она когда-то дала своему сыну, сейчас был в руках этого незнакомого обросшего мужика с пропитой рожей. Разве для него она вышивала его ночами, разве думала она о том, что вещь эта окажется в чужих руках ценой жизни сына. «Убивец»! – пронеслось в воспалённом сознании. Ей захотелось задушить его собственными руками, увидеть предсмертные муки, заглянуть в остекленевшие глаза. Фёкла сжалась в комок, когда знакомая фигура выползла из дверей корчмы, и пошатываясь направилась в её сторону. А потом она увидела кровь, которая ручьями стекала с оборванца, и тут же превращалась в пепел, она видела смерть: скорую, мучительную и страшную. Поправляя узел на драных штанах, мужик вполз в корчму, оставляя Фёклу наедине со своими мыслями.

На деревню опустилась ночь, погружая избы в непроглядный мрак. Мужики расползались из корчмы, ища приют под любым забором или телегой. Трое пришлых вывалились на грязный двор, еле находя силы доползти до бревенчатой стены. Скоро пьяное бормотание перешло в сиплый храп, лежащих на земле вповалку мужиков. Фёкла видела, как из корчмы выскользнула ещё одна тень и боязливо оглядываясь, подкралась к спящим. Она услышала приглушённую возню, стон и булькающие хрипы. Тень промелькнула мимо неё и вернулась, неся в руках охапку сена. Пока огонёк только теплился, пожирая сухие травинки, убивец отшвырнул в сторону то, что для Фёклы было сейчас дороже всего. Пустой кошель упал в нескольких шагах от неё и бесполезной тряпкой зарылся в пожухлой траве. На минуту языки пламени осветили лицо убивца, и Фёкла узнала одного из местных пропойцев, готового продать душу за кружку медовухи.

А огонь уже гудел, переползая на крышу конюшни, слизывая сухое дерево и скрывая человеческий грех.


***

- Гриш, ну чё там, в погребце-то, - раздался голос деда Романа, прогоняя дым и возвращая парня из забытья. Теперь Гришка знал, он видел пожар, слышал крики, он стоял рядом с несчастной, когда грубые мужские руки втолкнули её в избу и подожгли, желая мести за содеянное чужой рукой. Он выдел, как под крики «Ведьма», она вползала в погребец, прижимая к груди грязный кошель и задыхаясь от дыма, видел, как падали горящие брёвна, превращая это место в проклятое пепелище.

Кости таяли, оседали, превращаясь в кучку золы на земляном полу. Затрещал свод, столько лет хранивший боль и последний крик невинной души. Гришка с благоговейным чувством положил кошель на пол и осторожно полез наверх, щурясь от яркого солнца.

- Ну что, я думал, ты совсем там пропал. Чего не отзывался?

- Боялся. Думал, закричу, а потолок как рухнет, как бы вы меня откапывали?

- И то верно. Ну а что, что там?

- Крынки глиняные да кадушки гнилые. Чему ещё в подполье быть, картошки точно нет.

Земля под ногами потихоньку оседала, проваливаясь в яму. Пройдут дожди, примнёт земельку, нанесёт семена, и через год-другой на этом месте будет такой же ковёр из луговых трав и цветов.

- Гриш, я так и не понял, что ж с избой-то.

- А бывает такое, зоны аномальные. С нами-то ничего не случилось, может, больше и не будет ничего.

- Аа, - разочарованно протянул дед Роман.

У самого оврага Гришка остановился и оглянулся.

Вот она, душа-то, столько лет томилась, горела, не прощения ждала, а правды. Всё рассказала, дала увидеть своими глазами. Не глазами ведьмы, а глазами зря загубленного человека, глазами изболевшейся матери. «Прощай, Поспелово! Вот, теперь душа невинная найдёт покой, - думал Гришка, - А зло людское? Зло это горе породило да отчаяние, а теперь всё травой поросло. Не мне судить о поступках людских, а пусть сами люди судят по совести».


(Продолжение следует)

Показать полностью
288

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная

Полоумную Фёклу вся деревня Поспелово помнила ещё с тех времён, когда она была молодой, красивой, чернобровой, статной. Да и была она тогда в своём уме. Выйдет, бывало, во двор, окинет взглядом хозяйство большое, улыбнётся чему-то, одной ей понятному и примется за работу. В руках у неё всё спорилось. С утра скотина накормлена, печь топится, стол от яств ломится. В огороде да поле – первая работница, готова без устали каждой травинке да колосу кланяться, а усталости не знать. На деревне певунья первая, голос чистый, звонкий, завораживающий силой своей, заставляющий ноги в пляс пускаться, а то и слезам по щекам катиться. И мужик ей под стать: работящий, покладистый, да и силой бог не обидел.


Поспелово - деревня большая, богатая, у кого пчельник свой, у кого амбары полнёхоньки, народ, вишь, от работы не бегал, землю свою любил, так землица тем же и одаривала. Недалеко от деревни тракт проезжий проходил, по нему мужики вёрст за тридцать в город излишки возили на продажу: мёд, холсты, муку, зерно, ну и то, что леса окрестные давали: дичь, грибы да ягоды. Местный люд ближние окрестности вдоль да поперёк знал, а вглубь не совался. Из таёжных глубин не только зверь может выползти, а и человек с душою тёмною. Заимок золотых там много было, золотишко-то всегда людей влекло. Появится такой вот златолюбец, вылезет на свет божий из самого сердца таёжного, за пазухой песок золотой, а сам завшивевший да струпьями изъеденный. И всё туда – в корчму, что на окраине деревни стояла. Ну а что, дело прибыльное, не столько местных, сколько проезжающих, брага хмельная рекой течёт в кружки, а монета звонкая да золотишко – в карман хозяина. Пропьются вот такие пришлые, спустят всё, а потом в пыли катаются, потому как были голью неимущею при золотом запасе, так такими и остались.


У Фёклы с мужем сынок подрос, по первому снегу свадьбу решили играть, уже и девку сосватали – Любушку с соседней улицы. Больно по сердцу она пришлась и сыну, и хозяину с хозяйкой. Девушка собой видная, скромная, мастерица по вышивке. А тут мужики в город собрались, подводы добром нагрузили, вместе-то сподручнее. Фёкла с мужем тоже постарались. Сын их, Василий с отцом, матерью в город не раз ездил, смекалку да хватку в деле торговом не раз показывал. Решили они на этот раз сына одного с мужиками отправить, парень взрослый, скоро своим домом заживёт, вот пусть и хозяйничает. Фёкла ему кошель вышитый преподнесла, мол, сюда копейку и положишь, на начало своего хозяйства. Долго подучала, советовала, крестила на дорогу, даже всплакнула, пока муж не прикрикнул, чтоб оставила свои бабьи любезности. «Ты ж смотри, не продешеви, сынок, от знакомых не отстань, с худыми людьми в разговоры не вступай. Бог тебя храни!» - в который раз шептала Фёкла, провожая взглядом пыльное облако, тянувшееся за тремя скрипучими подводами.


Второй день всё из рук валилось. Кое-как коров подоила, на выпас отправила, сама до околицы стадо проводила, чтобы лишний раз на дорогу глянуть, не едут ли, распродавшись, назад мужики. Целый день до изгороди бегала, лишь послышится тягучий скрип или лошадиный топот. Уже темнеть начало, когда соседка раскрыла ворота настежь, пропуская запыленную подводу с вернувшимся хозяином. Фёкла так и обмерла.

- Лукич, а Василий где? – надрывно закричала она, хватаясь за соседский частокол.

Удивлённый сосед долго смотрел на Фёклу, словно не понимая, о чём это она.

- Дак, он ещё вчера ввечеру уехал, распродался хорошо, нас не стал ждать. Эх, молодец парень, где присказкой, где шуткой, а люди вокруг вьются, покупатель быстро нашёлся. Продал Василий товар, да домой. Сказал, что сам доберётся, вроде как, гостинцев ещё купил.


Последние слова Фёкла уже не слышала. Грудь сжало нехорошее предчувствие, она затряслась от подступивших рыданий, заметалась по улице, зарычала, как раненый зверь, а потом упала на колени, воздевая в руки в сгущавшуюся темень с безумным криком: «Сынок!»

Телегу, забросанную ветками, деревенские мужики нашли на следующий день в верстах трёх от деревни. Тело Василия скинули рядом, в неглубокий овражек, не потрудившись закидать землёй или листьями, понадеявшись, видимо, что дикий зверь скроет страшные следы. Убивец бил ножом в спину, а потом кромсал уже бездыханное тело, одурманенный запахом крови. Забрал лошадь, кошель, подаренный матерью, даже крест нательный, и тот сорвал, ничем негодяй не побрезговал.

Если деревенские перешёптывались да вытирали подступавшие слёзы, искренне жалея молодую загубленную жизнь, да отца с матерью, то в двух дворах стоял плач да стенания, разносившиеся по притихшим улицам. В одном дворе билась в слезах девка с растрёпанной косой, оплакивая любимого, а в другом мать царапала себе лицо и кусала до крови распухшие губы, прощаясь с единственным сыном и проклиная убивца.


С той поры Фёкла умом и тронулась. Часами могла сидеть на крыльце, теребя нечёсаные свалявшиеся волосы и шепча что-то себе под нос. Муж запил, а приходя домой в тяжёлом хмельном угаре, потчевал жену тяжёлыми кулаками, да угощал пинками хрупкое женское тело. Фёкла не плакала, не пыталась закрыться, не убегала, с покорностью принимала побои мужа, отчуждённо оставаясь со своими думами. Горе съело её, лишило рассудка, превратив чернобровую красавицу в подобие человека с развевающимися седыми космами и безжизненными глазами. В рваной юбке и кофте, через прорехи которых выглядывало грязное задубелое тело, она ходила по деревне, наводя страх на её обитателей. Было чего страшиться.


Подойдёт она к старухам, греющим старые кости на лавочке и начнёт: «Чего, Матрёна, солнышку радуешься? Радуйся, смерть тебе ещё пять дней даёт, а потом богу душу отдашь. Радуйся, все радуйтесь!» Старухи крестятся, глаза отводят, а та самая Матрёна и, правда, к исходу пятого дня помрёт. Или, смотрит Фёкла на ребятишек, скачущих весело по улице и опять: «Ишь, раскричалися. Играйте. играйте, да на речку не ходите. Того ушастого водяницы давно приметили». А тот ушастый возьми и утопни прям на глазах честного люда. А как мужик у Фёклы помер, так она стала исчезать куда-то, бывало, неделями её в деревне не видели. Появлялась вся изодранная да исцарапанная. Мужики говорили, что по тайге она шастает, будто ищет чего. Деревенские, конечно, жалели душу заблудшую, но больше боялись, больно много правды она предсказывала.


***

Это лето выдалось жарким, засушливым. Мало того неурожай, так ещё то тут, то там вспыхивал одинокий стожок, а сухой ветер всё чаще и чаще стал приносить запах гари из дальних лесов. Лесные пожары не редкость, только притихли люди. Подступит огонь близко к жилью – беды не миновать. Зверьё погонит из чащоб, житницы уничтожит, спалит дотла деревню.

Корчма была полна народу, всё больше проезжающие да пришлые, опрокидывали в пересохшие глотки кружки медовухи, довольно прищёлкивая развязавшимися языками.


- Огневик в этом году лютует, пропадём, - неслись голоса из разных концов тесной избы.

- А по мне, так пусть всё выгорит, моё добро всегда при мне, - сплёвывая на грязный пол, шамкал беззубым ртом грязный мужик, пропахший потом и копотью.

Компания таких же оборванцев разместилась у самого входа, источая вонь от давно немытых тел вперемешку с винными парами. Пьяные маленькие глазки одного, бегающие по сторонам из-под опалённых бровей, то и дело опускались вниз, проверяя, на месте ли это добро, а рука довольно похлопывала по груди, словно там таилась небывалая россыпь золотого песка.


- Чего уставились, злыдни, всех куплю, - мужик стучал кулаком по столу, пытаясь достать из-за пазухи набитый замусоленный кошель.

Дверь корчмы отворилась и на пороге сквозь пелену сизого дыма появилась Фёкла, водя безумными глазами по присутствующим. На минуту её взгляд остановился на мужичонке, хвастливо потрясающим своим добром, потом раздался дикий хохот и еле слышное бормотание. Корчмарь торопливо перекрестился, как только дверь за обезумевшей бабой захлопнулась.

-Чиво это она? Мужика что ли своего ищет? – обратился к нему один из оборванцев, потрясённый видом, откуда не весть взявшейся Фёклы.

- А, сына у неё в прошлом годе порешили, с тех пор умом тронулась. Ходит по деревне, беду накликает.

Скоро грязная изба наполнилась гулом пьяных голосов, издаваемых мужиками, совершенно забывших о полоумной.

***

Язычок пламени тихо прокатился по застрехе, словно прощупывая себе дорогу, попробовал смолистые брёвна, а потом перешёл в яростный гул, всё больше и больше набирая силу. Никто не ждал, откуда беда придёт. А она вон, не из леса, со стороны корчмы подкралась. Разбушевавшееся пламя в одночасье охватило крайние дома, слизывая на своём пути и ветхие полугнилые постройки и крепкие просмоленные срубы, и скотину, и сундуки с добром. Выкидывало снопы искр, разносящиеся по уцелевшим домам, поджигая заготовленное сено, амбары, выедая глаза едким дымом, обжигая нутро, и сжигая заживо стар и млад, оказавшийся в огненной ловушке горящих изб. Люди выкидывали на улицу всё, что попадалось под руку, матери спасали младенцев, мужики срывали засовы на горящих хлевах, кидаясь в пекло за обезумевшей скотиной. Обуглившиеся обломки сыпались на скрючившиеся человеческие тела, придавливая их, преграждая путь к выходу из ада пожарища.

Только один человек  не толкал детей к спасительной реке, не спешил спасать нажитое добро, не бегал, не кричал  и не закрывался от горячего вихря. Фёкла стояла недалеко от сгоревшей корчмы, прижимая к груди что-то, и безучастным взглядом смотрела на пожарище.


К утру от деревни осталось пепелище, выставившее напоказ закопчённые остовы уцелевших печей. Скрючившиеся тела немощных стариков, забытых во всеобщей сумятице, с упрёком пялились на домочадцев провалом чёрных спёкшихся глазниц. Обуглившиеся туши скотины слились в единую массу и напоминали издали огромные муравейники, источающие смрад горелого мяса. Люди ползали по дымящемуся пепелищу, зовя по имени пропавших мужей, детей, отцов и матерей. Израненные, покрытые ожогами и копотью, многие из них с ненавистью смотрели  на крайнюю  избу, не тронутую огнём.


«Ведьма, ведьма! Сколько народу пожгла, а свою избу, небось, пожалела!» - неслось со всех сторон. В Фёклу летели камни, горячие головёшки, комья сухой земли. «Сжечь её так же, сжечь!» - визжали бабы, а мужики исподлобья смотрели на Фёклу, с опаской окружая несчастную тесным кольцом. Струйка крови, оставленная чьим-то тяжёлым кулаком, потекла по подбородку и исчезла в складках рваной кофты. Её втолкнули в избу, подперев дверь снаружи, завозились, зашумели ещё больше и отступили, давая занявшемуся огню завершить своё дело.


***

Нравились Гришке блоги про всякие там заброшки и аномальные зоны. А умело преподнесённая информация только разжигала любопытство и желание самому во всём разобраться. Вот уже битый час он рыскал по просторам Ютуба, но всё время возвращался к одному, очень интересному и захватывающему видеоролику, в котором некий Миша Р. рассказывал о странном доме, появляющемся на закате, будто из воздуха, а потом начинавшем гореть на протяжении всей ночи. К утру якобы, горящий дом таким же странным образом исчезал, не оставляя никаких следов. Ролик содержал множество фотографий, сделанных в дневное и ночное время. На одних – неопределённая местность, сплошь покрытая разнотравьем, на других видны очертания старой крестьянской избы, сложенной из добротных брёвен. На третьих запечатлён огненный факел, пожирающий непонятное строение. Очередной фейк для привлечения подписчиков, или действительно, что-то необычное, аномальное?

«… была полностью уничтожена лесным пожаром. В огне погибла треть жителей. Заново не отстраивалась. … покинута и заброшена». Далее говорилось о переселении людей в соседние деревни и о лесных пожарах, всё!

« Да, немного сведений, даже зацепиться не за что», - думал Гришка, листая файлы, выплывающие на его запросы. Ничего нового, сухие факты, говорящие о разрушительной силе бушующих лесных пожаров. Неудивительно, деревня Поспелово существовала больше ста лет тому назад. В который раз, прокручивая ролик, слушая Мишу Р. и вглядываясь в фотографии, Гришка всё больше убеждался, что никакой это не обман. У него на это чутьё. Вот ему показалось, что на фотографии избы он видит в окне чьё-то лицо, а может это просто размытое пятно, дефект.

Проехать какие-нибудь двести километров ради чего, и стоит это того? «Стоит!» - подсказал тот же внутренний голос, хотя Гришка и так уже знал – поедет, куда он денется.


(Продолжение следует)

Показать полностью
173

Цикл "Гришка". Жертвы древнего зла

А знак такой будет: как одолень-трава цвет наберёт, да на старой иве, что ветки свои в воде купает, вороньё усядется, а в лунные ночи из серебряной глади плач будет слышаться, значит, время пришло, да хозяйка жертву требует. Жертва та – кровь молодецкая. Не дадут подобру – сама возьмёт, да накажет ещё за ослушание. То овода напустит, что скотину в топь загонит, то засуху да мор нашлёт, то воду испортит, а то и детей малых да неразумных диковинными свистульками заманит в место страшное да гиблое. Над пьянчугами потешится сначала, а потом туда же их – на дно омута, и концов не найти. Да, бывало, так разойдётся нежить, что спасу нет никакого, а тут и знак явится. Люди тёмные, в приметы да знаки верили, против воли богов да старейшин не шли, отдавали, что велено.


***

Место это почитай лет тридцать загадкой уже было. Аккуратный, будто очерченный пятачок твёрдой земли у самой кромки обмелевшего заросшего озерца. Озерцом сейчас этот мутный пруд, покрытый ряской, вряд ли назовёшь. Так вот, земля на этом пятачке, будто выжжена: ни кустика, ни деревца, ни травинки. На краю поляны стояла огромная высохшая ива. Одна старая толстая ветвь давно обломилась и упала одним концом в пруд , выпустив на поверхность несколько тонких веточек, напоминающих скрюченные пальцы. Пушистый мох покрыл полусгнившее дерево, образуя зелёную дорожку на чёрном фоне, уходящую прямёхонько в воду. И зверь, и птица обходили и облетали это место стороной. Странно было то, что поляна эта никогда не покрывалась растительностью. Чёрная жирная земля давно должна была дать жизнь молодой поросли, окружавшей это место, но пятачок так и оставался чёрным, пустым и безжизненным не один десяток лет. За ним тянулся полосой небольшой сосновый бор, переходящий в топкое бескрайнее болото. Грибники да ягодники сюда забредали редко. Пугала близость опасных топей, да и сама поляна никак не вписывалась в окружающий лесной пейзаж. Посмевшего ступить на мрачный пятачок, незамедлительно охватывала волна поглощающего страха и желание броситься в мутную отталкивающую воду затянутого пруда. Не искупаться, освежив натруженное тело, а именно броситься, уйти с головой на самое дно, разрывая ковёр из ряски. Находились очевидцы, которые утверждали, что видели нечто, напоминающее женщину с распущенными волосами, сидевшую на ветке ивы, покрытой мхом. Но она так быстро соскальзывала вниз, не издавая всплеска, и наводила ужас на случайных соглядатаев, являя их взору чешуйчатые кольца змеиного тела. Говорили ещё, что видели ночью голубые огоньки, точно по кругу окружающие поляну, слышали томные вздохи и тихий плач, да жуткий вой со стороны близлежащих болот.


***

Костерок весело потрескивал под походным котелком, в котором уже закипала вода. «Головёшку туда кинь, чай с дымком будет», - окрикнул приятеля крепкий паренёк, ловко насаживая на шампуры кусочки промаринованного мяса.

Шумная весёлая компания, поначалу и не думала останавливаться так далеко. Хотели там, куда ездили все отдыхающие любители природы и свежего воздуха. Это Ленка, высокая брюнетка с короткой стрижкой и весёлыми блестящими глазами всех с толку сбила: «Поехали да поехали, на аномальную зону посмотрим. Там, дескать, трава не растёт, да зверь не ходит». Это ей подруга говорила, а сама-то, небось, и не была здесь ни разу. Тряпочный телефон, наслушаются быличек всяких. Ещё бы толком объяснила, где эту аномальную зону искать. Машину оставили, продирались сквозь кусты битых часа два с тяжёлыми рюкзаками. Поисцарапались, устали, как собаки, вот и решили плюнуть на всё и остановиться здесь, на широкой просеке.

Красотища! Птицы поют, ручеёк журчит ласково и успокаивающе, в молодой листве играют солнечные блики, а воздух! Лагерь разбили быстро, пока девчонки собирали сушняк для костра, Серёга с Витьком набрали воды, благо ручей был недалеко. Наливая живительную влагу в котелок, увидел Сергей, как в блестящих струйках промелькнуло что-то чёрное, тонкое, длинное, как шёлковая нить. Подцепив её пальцами, паренёк долго и обстоятельно разглядывал находку. «Тфу, волосина что ли! Откуда ей быть здесь? Ладно, там травинки, листья, муравьи да жучки, но это», - поморщился он, стряхивая пакость в траву.

Что может быть лучше единения с природой! Нежные листочки молодых берёзок чуть заметно подрагивали под дуновением ветерка, верхушки сосен напоминали причудливые фигуры, замершие в разных позах, а плывущие облака навевали сладкую дремоту и приятные воспоминания.

Темнеет в лесу рано. Оставаться на ночлег в незнакомом месте, не очень-то хотелось, а до дороги путь неблизкий. Скоро компания засобиралась в обратный путь, негодуя на то, что из-за Ленки потеряли столько времени, а обещанной аномалки так и не нашли. Серёга двинулся к ручью, чтобы набрать воды, ведь съеденный шашлычок скоро потребует мокрого, жиденького и холодненького. Отойдя на несколько метров за густой кустарник, он в недоумении остановился: вот русло ручья, но вода больше не струилась и не звенела завораживающими переливами. Кое-где на дне поблёскивали малюсенькие лужицы, да мокрая трава напоминала о недавнем присутствии лесного ручья, пропавшего куда-то в одночасье. Сергей растерянно оглянулся. Пустое русло тянулось тёмной ленточкой и исчезало за приземистым ельником. «Чего это. Может подмытый камень обвалился, или коряга какая отвернули ручей в другую сторону». Сергей ещё раз оглянулся на суетящихся ребят и пошёл вверх по руслу, надеясь разгадать загадку пропавшей воды. Минут через пятнадцать земля под ногами утратила привычную твёрдость, всё чаще и чаще стали попадаться неглубокие ямки, наполненные мутной зелёной влагой. Сергей хотел уже повернуть назад, когда кусты расступились, и в приближающихся вечерних сумерках, перед ним предстала небольшая круглая, как монетка поляна, сплошь усыпанная незнакомыми цветами. На краю поляны высилась огромная ива, нижние ветки которой, покрытые длинными листочками печально склонились к водной глади небольшого заросшего пруда. Верхние ветки, сухие и безжизненные были густо облеплены вороньём, неподвижно и молча, следившим за появившимся из леса пареньком. Это вороньё и закат, окрасивший поляну в багровые тона, придавали открывшемуся пейзажу такие мрачные и зловещие оттенки, что Сергей невольно попятился, забыв об исчезнувшем ручье.


Раздался тихий всплеск, и из воды показалась женская головка, обрамлённая длинными чёрными, как смоль волосами, спадающими мокрыми прядями по обнажённым плечам и спине женщины. Большие чаши грудей томно колыхались от каждого плавного движения, выходящей их воды красавицы. Капли воды заиграли россыпью алмазов на молочной белизне кожи, а призывный печальный взгляд гипнотизировал парня, обещая растворить его без остатка в глубине этих чертовски красивых глаз. Сладкая нега разлилась по телу. Какое ему дело до Ленки и друзей, оставшихся на лесной просеке, если рядом богиня, дарующая неземное счастье. Это счастье влекло Сергея всё ближе и ближе. Сначала, женщина робко коснулась его ноги, проводя пальцами по лодыжкам. Её головка поднялась выше, не сводя глаз с лица парня. Она скользнула за спину и обвила его плечи, наклоняясь к самому уху. Что-то липкое и холодное коснулось щеки и пробежало вниз по шее. Сергей почувствовал боль в ногах, будто их стянули толстой верёвкой. А потом наваждение спало. Совсем близко он увидел длинный раздвоенный язык, шарящий по его лицу, шее, заползающий под одежду и обжигающий, как кипяток. Сильные живые кольца, покрытые узорчатой чешуёй, обвились вокруг его тела и сдавили его мёртвой хваткой, лишая возможности пошевелиться. Тонкие руки вытягивались всё больше и больше, опоясывая такими же кольцами грудь и шею. Лицо Сергея стало багровым от напряжения, белки глаз налились кровью, а в ушах стоял звон. Чудовищная боль пронизывала его кости, которые трещали под натиском сжимающихся змеиных колец. Красота женского лица сменилась омерзительным оскалом длинных острых клыков, предназначенных рвать слабую плоть, высасывая тёплую кровь из своей жертвы. Клыки вонзились во вздувшуюся жилу, тело парня уже не сопротивлялось, превратившись в бесформенный комок, увлекаемый под воду. Змеиные кольца заиграли, отливая металлическим блеском, и исчезли под мягким ковром ряски, тут же затянувшей водяные проплешины. Стая воронья сорвалась со старой ивы и со зловещим криком полетела в сторону леса.


***

Две зарёванные, испуганные девушки с глубокими царапинами на лицах и руках, перемазанные засохшей грязью и с запутавшимися в волосах хвоинками, сидели в приёмном покое местной больницы и истерично что-то объясняли пожилому стражу порядка.

- Мы, мы костёр жгли, искали, кричали, а потом, когда стемнело, и Витька пропал.

- Да, сначала Серёжка, а потом Витька! Он к ручью пошёл, куда и Сергей, мы ждали, ждали, а он не вернулся.

- Ещё вороны кричали, жутко так.

- Девушки, ночью эти птицы спят, просто вы устали, натерпелись страху, друзей потеряли, вот вам и результат, - строгим поучительным тоном сказала женщина в белом халате, вызванная для осмотра и оказания первой помощи юным туристкам.


На её памяти таких случаев немало было. Заплутает кто в лесу, да ещё ночью, не столько увидит, сколько сам напридумывает. Ему со страху любой шорох да хруст такой жути нагонит, что потом одной валерьянкой не вылечишь. А как нарассказывают, что видели и слышали, так только диву даёшься – надо же, какое у людей воображение в лесу просыпается. Ну, а девушки, по всему видать, натуры чувствительные, нервные, мнительные, чего с городских взять. Если бы она знала, как эти чувствительные натуры по лесу пробирались с рассветом, напрямик через буреломы да многочисленные овражки. Как потом по дороге неслись, без конца оглядываясь, потому что жуткое карканье, похожее на насмешливый хохот, казалось, преследовало их и давило на мозг одуряющей тяжестью.

Только старый участковый вздыхал про себя: «Опять! Ещё лето толком не началось, а люди уже пропадают. Вот мороки-то будет с поисками, хорошо, хоть эти выбрались».


***

Её нутро просило крови, жертвенной крови. Люди забыли про неё. Больше сотни лет не приводили живую дань, чтобы умилостивить и отвести беду от своих селений, смердящих копотью. Больше сотни лет сам Чернобог даёт знак, и сухое дерево покрывается листьями, а вестники смерти слетаются, чтобы разделить с ней её пиршество. Нет жертвы, нет костров, нет печальных песен в её честь, не боятся люди, как раньше, засухи, мора, да смерти, лишь случайные прохожие тешат её кровью своей, разжигая голод и обиду.

Тугие кольца яростно заходили по воде, сминая щетинистый камыш, кроша гнильё и подымая со дна бурую вязкую тину.


***

Гришка уже раз сто рассматривал непонятно что, лежащее на дне маленького ящичка. Стекляшка, бережно завёрнутая в несколько слоёв разноцветных тряпиц. Из-под чего пузырёк не понятно, горлышко, вроде как, глиной замазано, но, сколько ни старался Гришка сковырнуть эту замазку, так ничего и не получалось, словно печать кто наложил. В пузырьке лежал маленький жёлтый камень, напоминающий каплю янтаря. Что за камень и чего с ним делать? Всю зиму его Гришка в кармане носил, бывало, и знакомым показывал. Те только руками разводили, вот если бы потрогать да поближе посмотреть, а так – хреновина непонятная. Уже и весна на дворе, работы невпровороть, некогда с этой диковиной носиться. А тут, случай помог.

Зашла к бабушке соседка, баба нехорошая, сварливая да завистливая. Чего ей там понадобилось уже и не разберёшь. Гришка в это время на кухонке сидел да блины уминал. Пузырёк он давно на шкаф поставил, да уж и забыл про него. А тут, соседка только ногу за порог, камешек внутри ожил, заискрился разноцветным перламутром, наполняя комнату солнечными зайчиками. Соседка побледнела аж, и назад. Только дверь за ней закрылась, камешек опять в каплю свернулся, ни искр, ни света.

«Того, кто с чёртом жизнь ведёт, огонь укажет наперёд. Того, кто кровь людскую пьёт, огонь Ярилы в прах сожжёт». Гришка даже подскочил на заднице от неожиданности, давно ему никто в ухо не шептал. «Заговорами, травками да оберегами не со всей черенью справиться можно. Тут сила посильней нужна, смекай – земля, огонь, вода».

Гришка долго думал, кем да к чему слова сказаны были, а сам всё на стекляшку косился. Чудно, огонь Ярилы! Понятно теперь, плохой человек или чего похуже – свет из камня появится, а вот насчёт крови людской…


***

Поиски пропавших парней результатов не дали. И просеку нашли, и палатку, и следы от костра, и лес вокруг прочесали. Сгинули пацаны, может, на болота забрели, хотя вряд ли – далековато. Или зверь какой? Так следы были бы. Местные старожилы перешёптывались, знали, что место там есть нехорошее, будто, ещё при царе капище там было, а теперь поляна мёртвая. Люди и раньше пропадали, нечасто, правда, но было дело. Сами обходили то место стороной от греха подальше, пусть власти сами разбираются.

Разговоры о происшествии на Гришку угнетающе действовали, а потом и вовсе невмоготу стало. Толкает его что-то туда, жжёт изнутри, а сам чувствует, что пострашнее там что-то лешего да болотника.

«Сила дана, так чего отсиживаться», - успокаивал он сам себя, продираясь сквозь колючие кусты дикого малинника, время от времени проверяя карман с заветным пузырьком.


Казалось, воздух застыл в предвкушении дождя. Пелену духоты не разогнали ни опустившиеся сумерки, ни ветерок. Наоборот, с ближних болот густым облаком подползал ядовитый туман, грозивший вот-вот накрыть заиленный пруд и поляну. Вот и ива, усеянная чёрными птицами, и цветы вокруг. Никакая она не мёртвая, поляна-то. Ждёт она, его ждёт, Гришку. Неподвижная зелёная гладь дрогнула, и Гришка увидел её, плавно и медленно выходящую из воды ему навстречу. Гришку не смутили её бесстыдная нагота и печальный манящий взгляд. Женщина по пояс стояла в воде, оглядывая его своим огромными загадочными глазами. «Что, гадина, искупаться приглашаешь в своей помойке? Хрен тебе, давай уж ты сюда, здесь и пообнимаемся», - усмехнулся Гришка, махнув рукой, приглашая чертовку выйти из воды. Она пошла, нет, заскользила бесшумно по поверхности, выставляя напоказ огромный змеиный хвост, а не белые округлые бёдра. Чешуйки заскрипели по земле, очерчивая вокруг Гришки круг, потом скользкое холодное тело обвилось вокруг ног, подымаясь всё выше и выше. Не дожидаясь, пока змеиные кольца сомкнутся на нём смертельными объятиями, стараясь не обращать внимания на холодные руки, шарящие по телу и раздвоенный язык, ежесекундно выскальзывающий изо рта нежити, Гришка разжал кулак с драгоценным даром: «Что, гадюка, обсохнуть не желаешь! Тут тебе Ярило огонька передал!» Маленький осколок камня, лежащий на дне стекляшки, будто просыпаясь, засветился ровным мягким светом. Через секунды брызги горячих лучей осветили поляну и змеиное отродье, злобно уставившееся на оживающий свет. Закрываясь руками от испепеляющего жара, с быстротой молнии она заскользила вниз. Гришка почувствовал, как ослабла сила, стягивающая ноги. «Не всех заговорами да травками напугать можно. Есть и посильнее нечисть, древняя, забытая, затаившаяся», - вспомнил он слова услышанные. Змеиное тело извивалось и корчилось, разбрасывая по сторонам ошмётки сползающей кожи. Воздух наполнился запахом горелого мяса и жжённых перьев. Обгорелый остов твари расползался серым пеплом по чёрному берегу. Испепеляющие лучи медленно угасали, прячась в крохотном осколке смолистой капли. «Ишь ты. это я, значит, солнце в руках держал, - сказал Гришка, потрясая рукой в воздухе и дуя на ладошку, на которой появлялся внушительный волдырь. – ну и меня Ярило отметить не забыл».Земля вокруг почерневшей ивы была усеяна трупиками обгоревшего воронья.


Редкие капли надвигающегося дождя забарабанили по поверхности пруда. Смоет дождь серый пепел, освежит воздух от смрада горелого, земля  впитает влагу нечистую, а взошедшее солнце разгонит ядовитый туман и подарит этому месту новую жизнь, простую, понятную, радующую своей красотой глаза и душу.


(Продолжение следует)

Показать полностью
163

Цикл "Гришка". Лихоманки пожаловали

В святочные недели не только люди празднуют, а и нечисть куролесит и не прячется. Чего прятаться, если святки – пора безвременья между старым и новым годом. Поди, распознай того, кто по улицам шастает, песнями да колядами прикрывается, да под масками прячется. В это время зло ухо востро держит: а вдруг кто венчаться удумает, или гадать на богатство да на суженного. А ругань да сквернословие всякой нечисти на руку, вот и играет она на неверии да ошибках людских. Есть среди зла этого черень одна, в народе люхоманкою кличут. В дом попасть ей легко, а вот выгнать не просто, потому как одна она не останется, завоет ветром в трубе, сквозняком в любую щель прошмыгнёт, позовёт сестёр своих, кои одна страшнее другой. Вцепятся в человека они невидимой хваткой, начнут его трясти, огнём или льдом окатывать, кости ломать, бессонницу да корчи насылать. А вот если Огнея-сестра явится и накроет горемычного своей проклятой душегрейкой, не выбраться человеку из омута болезней, не избежать смерти, и ни какие снадобья не помогут. Управа и на эту черень есть: слова специальные, куколки-обереги, да вода из источника, что силу Берегини имеет. Только источник тот от глаз людских скрыт, да непосвящённому не откроется. Заговоры прабабки наши знали, обереги делать умели, а чтоб беды не случилось, заповедей придерживались, жили, как Бог велел, да как предки наказывали.

***

Зима в этом году, не приведи Бог, выдалась. Про такую говорят: «То оттепель, то мороз, то капель, то сосульки в твой рост». То ручьи по улице бегут, то такие сугробы непролазные наметёт, что с утра снег чистить будешь, до вечера не управишься. В январе, правда, наладилось, Лёгкий морозец за щёки щиплет, да осыпает прохожих ледяным крошевом. Дни, хоть и солнечные, да морозные, метель иногда спускается, неся колючий снег по притихшим улицам.

С утра в доме Беломыцевых чёрт ногу сломит. Дочка из города приехала, не одна, с подружками. Чего в общежитии торчать, когда каникулы. Весёлый девичий смех наполнил комнаты большого дома, заставляя хозяина довольно и горделиво улыбаться, а хозяйку хлопотать у плиты. «Вон как в своём городе отощала , студентка», - вздыхала мать, нарезая аппетитными кусочками копчёный окорок. Сама студентка с двумя розовощёкими однокурсницами порхала от огромного старомодного шкафа до зеркала и прикидывала на себя обновы, припасённые заботливой матерью.

- Знаете, девчонки, какие у нас гулянья на площади устраивают! Народу, тьма, почитай, весь посёлок собирается! Сами увидите.

- Куда, егоза, намылилась, - сказал вошедший отец, озабоченно поглядывая в окно, - метель будет, вон как притихло всё, на улице ни души. Какие уж тут гулянья, так заметёт.

Молодёжь разочарованно переглянулась. Ольга, дочь хозяев,  недовольно надула губы.

- Ну, ты чего, пап, мы же не в девятнадцатом веке живём, а в двадцать первом, и притом, в большом посёлке с цивилизацией! Подумаешь, метель, кого ветром сейчас напугаешь!


К вечеру ветер разошёлся ни на шутку, загоняя по углам всё живое. Крупные хлопья снега сливались в тяжёлую пелену, превращая одиноких прохожих в ходячий сугроб. Мать сказала, как отрезала: «Не пущу»! Сейчас, три пары девичьих глаз с тоской смотрели на разбушевавшуюся непогоду, а в головах то и дело проносились мысли – чем бы таким заняться.

- Погадать можно. А что, гадания на святочной неделе самые верные.

- Ага, задницу в баню засунуть и ждать, или когда отмёрзнет, или когда кто лапой хватанёт!

Девушки дружно засмеялись.

- Зеркало надо, свечи, слова там кто-нибудь знает?

- Да ну это зеркало со свечками, - сказала Ольга, - я вот точно знаю. Нужно, как совсем стемнеет, выйти на улицу и ждать. Как мимо первый пойдёт кто, имя нужно спросить. Если женщина первая встретится – не выйти тебе замуж в этом году, а если мужчина – то пусть любое имя мужское скажет, так твоего любимого звать, значит, будут.

По комнате опять прокатился звонкий смех.

- Ты что, Оля, в эти бредни веришь?

- Ну, святочные недели только раз в году. Просто, интересно.

- Ну, раз интересно, вот и проверь, вдруг какой Евлампий нарисуется.

Ольга обиженно нахмурилась и твёрдо сказала:

- Ну и проверю.

Схватив с вешалки старенькую потрёпанную шубку , она открыла дверь и решительно двинулась в снежную завесу.

«Ага, в такую метель, как раз люди по улицам гуляют», - оглянувшись по сторонам в поисках одинокого прохожего мужского пола, Ольга зябко поёжилась. И правда, мело и завывало сильно. Снег обжигал лицо, а ветер насквозь пронизывал шубку, накинутую на плечи. Какие прохожие в такую погоду, когда даже собственного забора не видно. Ругая себя за глупость, девушка повернулась, чтобы помчаться назад, к тёплому дому и хихикающим подружкам, но, не сделав и пяти шагов остановилась. Из белёсой пелены выступила фигура, удивившая и напугавшая Ольгу одновременно. Порывы ветра надували пузырём длинное одеяние, напоминающее саван. Длинные обледенелые космы покачивались, издавая странный стеклянный звон. Никакой мало-мальской шубейки и шапки. Вытянутое непропорциональное лицо с синей ниточкой губ было белее снега. Пустые, лишённые всякого выражения глаза, уставились на девушку, а губы силились что-то прошептать. Костлявые руки медленно поднялись и крючковатые пальцы с выпирающими костяшками попытались схватить оторопевшую от страха Ольгу. Через мгновение оторопь сменилась ужасающей паникой. Девушка проворно отскочила назад и бросилась к дому, заглушая своим визгом яростный вой ветра. «Беги, красавица, беги, от Трясовицы не уйти», - прошамкало существо и исчезло в снежной круговерти.


***

Входная дверь громко хлопнула, запуская морозный воздух и веер тут же растаявших снежинок, а потом в комнату влетела Ольга, продрогшая, испуганная и бледная, как полотно. С лица подружек исчезли лукавые улыбки.

- Там, там,- дрожащим голосом пролепетала она.

- Оль, ты чего, привидение что ли увидела? – в один голос спросили однокурсницы.

- Я не знаю, оно, она в одном платье, а там мороз, ветер. Руки ко мне тянула, говорила что-то.

- А что говорила?

- Не знаю, не поняла. Ой, девочки, страшно как!

Плечи Ольги нервно затряслись. По всему было видно, что напугана она была не на шутку. За окном завывало и мело, снег ударялся о стекло, заставляя девушек вздрагивать и боязливо поглядывать в заоконную темень.

- Так, а, может, позвать надо кого, посмотреть, - робко произнесла одна из девушек .

- Ага, щас, посмотреть. Я лично туда не пойду, и вам не советую.

- Я тоже не пойду, нехорошо мне как-то, - устало опустилась на краешек кровати Ольга.

В комнате повисло тягостное молчание. Болтать о пустяках никому уже не хотелось.


***

Трясовица долго заглядывала в освещённое окно и стучала ледяными руками по стеклу. Страх, исходивший от одной из девушек, придавал ей силы и манил туда, в тёплую комнату, обещая искомое утешение. И не ей одной, ка бы знали люди, что не ходят лихоманки в одиночку, ибо сёстры они, души тёмные, зло несущие. Трясовица в окно стучит, а другие уже на пороге топчутся, да ждут, когда их черёд придёт.


Проснулась Ольга от того, что неведомая сила сдавила ей грудь свинцовой тяжестью, окатила волной леденящей, заставляя трястись под тёплым одеялом. Дикая боль стальным обручем сдавила виски и отдавалась ломотой во всём теле. Сотрясающий озноб сменила волна жара, прокатившаяся по телу иссушающей волной, а потом кто-то тот же невидимый будто приложил горячие угли к губам и щекам девушки. С трудом разлепив опухшие веки, девушка раскрыла глаза и застонала. В темноте, совсем близко проступили очертания существа с огромными бездонными глазами, засасывающими Ольгу в водоворот кошмаров. Ей показалось, что не одно, а несколько таких же существ склонились над ней, проникая когтистыми пальцами глубоко под кожу и разрывая тело изнутри на тысячи крошечных кусочков. Мало того, кто-то из темноты постоянно повторял её имя, дико завывая и хохоча при этом. Сквозь эти завывания настойчивый голос едва слышно повторял: «Гори изнутри, аки пламень в печи, на грудь твою лёд, а и с жаром озноб. Пусть жилы корчит и от боли сведёт, Невея-огнея тебя приберёт». Слова эти въедались в душу девушки, заставляя её действительно корчиться не только от боли, но и от страха, возрастающего с каждым словом.


***

- Слышь, отец, вставай, с Ольгой неладно! Горит вся, жаром пышет, бормочет про себя что-то. Да проснись же ты, окаянный! – тормошила мужа мать Ольги.

- Чиво? – долго не мог понять отец, вылезая из-под пухового одеяла. - Дак, добегалась, вот и простудилась. Чиво мечешься, таблетки там, чаю с малиной.

В комнате стоял жуткий холод, не смотря на густое тепло, идущее от высокого обогревателя. Две испуганные фигурки жались друг к другу, боязливо поглядывая то на корчившуюся на кровати подружку, то на её родителей. На щеках девушки горел болезненный румянец, губы обметало мелкими водянистыми пузырьками, а из груди вырывался сиплый хрип. Она металась в горячке, жалобно постанывая и силясь оттолкнуть от себя что-то.

- Чё встала, звони давай, - громко прикрикнул отец на сжавшуюся в комочек хозяйку.

- Не работает, ветер, слышь, какой. И на сотках связи нет, и света нет!

Только сейчас мужчина обратил внимание на старый фонарь, стоявший на столе. Не мудрено, такая метель, вероятнее всего, все провода по посёлку раскидала. Пока хозяин думал, как поступить при сложившихся обстоятельствах, громко хлопнула входная дверь, а потом из угла, прямо около обогревателя, раздался вздох. Всех, кто был сейчас в комнате, окатила волна ледяного воздуха, но не со знакомой всем морозной свежестью. Вздох этот принёс запах копоти, гнилой мякины да прокисшего теста. На белой извести обогревателя проступили две яркие горящие точки, похожие на глаза. Они то исчезали, то загорались снова в полумраке скудно освещённой комнаты.

«Мамочки!» - запищал тонкий девичий голосок, а потом раздалось плаксивое шмыганье сразу в два носа.


***

Гришка в эту ночь долго не уснуть. Не из-за ветра, громко стучавшего в окна, не из-за заунывного воя в печной трубе. и даже не из-за непонятного предчувствия, всегда подступавшего в эту пору. Всё лежал и думал, почему он видит, а другие нет, почему власть имеет над нечистой силой, откуда картинки в его голове появляются в тот момент, когда это больше всего нужно, откуда знания приходят, называемые другими седьмым чувством. Вопросы эти он давно себе задавал, а ответа не было. «Видно, не время ещё», - тешил себя мыслями, ворочаясь с боку на бок.

Разбудил его настойчивый стук со двора об обледенелые ворота. Слышал, как бабушка долго возилась со старинной керосинкой, потом вышла на улицу, ругая погоду да не званных гостей. Сон, как рукой сняло. «Видно, по мою душу», - сказал Гришка сам себе, натягивая вязанный свитер.

«А я говорю, бес в доме, над дочкой кочевряжется, - раздался голос и на пороге вслед за бабушкой появился мужчина, весь занесённый снегом, - от самой Земляничной бежал». Улица эта от Гришкиного дома хоть и не далеко была, а по такой метели бежать, только что-то и впрямь, важное заставит.

«А глаза у беса красные, как угли, из стены прямь появились! А дочке плохо, вишь, Григорий, дело какое».

«Бывало, конечно, привидится человеку всякое, да добавит он ещё в три короба, только не тот случай сейчас, сразу видно, да ещё и святочное время», - размышлял Гришка, продираясь по сугробам вслед за мужиком, который, словно , не замечал метель да непроглядную темень вокруг.


***

Жалобно скрипнуло промёрзшее крыльцо. Печь в доме топилась, но не пахнуло в лицо уютом и теплом, а повеяло промозглым холодом и и злобою. Чем ближе подталкивал к двери Гришку хозяин, тем отчётливее тот слышал скрипучие голоса, сливавшиеся в мрачный незнакомый напев. Восемь сгорбленных чахлых простоволосых старух, похожих друг на друга, склонились над девушкой. Тощие руки одной обхватили горло девушки и мяли его, как кусок теста. Другая, огромными пудовыми кулаками, чудом державшихся на тонких запястьях выворачивала девушке то ноги, то руки, то проходила частыми ударами по белокурой голове. Третья, выставляя на показ полусгнившие зубы, то окатывала жертву водой из ледяного ковшика, то посыпала горящими угольками, невесть откуда появляющиеся у неё из рук. Отец, стоявший за спиной у Гришки, картины этой не видел, да и видеть такое ему не по силам было бы. Гришка напрягся весь, а в ушах будто шёпот чей-то: «Кто незнаючи гадает, лихоманок накликает, а девятая придёт, жизнь у девки заберёт».

Оглянулся Гришка, чтобы посмотреть, кто шепчет, только видит он тень с горящими красными глазами, что медленно отделяется от стены и тянется к вконец измученной девушке. Притихли старухи, расступились пред старшею и склонили головы, уступая место своё. У Гришки всё внутри похолодело. «Да это же она самая – девятая сестра! А девятая придёт, жизнь у девки заберёт! В глаза девятой не смотри, беду словами отведи». А слова эти Гришка слышит , так как шепчет ему в ухо кто-то, всё громче и настойчивее.

«Сестры-Лихоманки, что людей губили да скот морили здесь вам не стоять красной крови не пить да кости белой не ломить, каждую из вас по именах знаю да из тела сего изгоняю: Трясавицу-Трясею, Огневицу, Ледею-Знобузу, Гнетею, Глухею, Ломею-Костоломку, Корчею, Глядею, Невею. Убирайтесь вы на сухие луга, на дремучие леса, где глас человеческие не слышен, где зверь дикий не ходит, где петух красный не поет».


Долго повторял Гришка слова, уж и голоса не слышно давно, а слова, словно сами собой вылетают. Заметались старухи чёрными вихрями по комнате, завыли по-волчьи и исчезли в проёме двери, обдав Гришку  зловонными  хлопьями. Только красные угольки злобных глаз ещё долго на Гришку из угла зыркали, да он взгляд отвёл, как велено было.

«Ну и жарища», - произнёс озадаченный отец, расстёгивая мокрый полушубок. В комнате стояла такая жара, что дышать не в моготу. Гришка сразу взмок и заспешил на воздух, окинув взглядом место сражения. Лицо Ольги с мокрыми прилипшими ко лбу и щекам локонами, было светлым и спокойным. Мимо быстро прошла мать девушки, неся в руках дымящуюся чашку, захлопотала, заохала. В узеньком коридоре стояли две молоденькие симпатичные девушки и смотрели на Гришку благоговейным взглядом, отчего тот смутился и взмок ещё больше.

- Гриша, ты бы рассказал, чё там видел, чаю с нами попил. На улице мороз, пока дойдёшь, простудишься.

- Светает уже, домой надо. Не заболею, я теперь слова заговорённые знаю, - подумал про себя Гришка.

- Не было никакого беса. Впотьмах от переживаний почудилось вам. А к утру болезнь всегда отпускает.

Метель стихала, по улице ещё гнала позёмка, крепчал мороз, а на душе было тепло, как летом.

Бабушка сидела при свете своей керосинки и смотрела на небольшой деревянный ящик, стоявший на столе.

- Тут, Гриша, тебе вроде как посылка пришла.

- Ага, ночью с почты срочной бандеролью  доставили.

- С почты не с почты, а прямёхонько под дверь поставили.

- А написано что?

- Написано, что тебе, вот ты и разбирайся.

На крышке деревянного ящичка крупным корявым почерком было написано: «Григорию Кудрявцеву». Обратный адрес и имя отправителя отсутствовали.


(Продолжение следует)

Показать полностью
182

Цикл "Гришка". Потомки волколаков

Голод гнал Акульку вперёд. Перебирая опухшими потрескавшимися ногами и подметая лохмотьями материнской юбки дорожную пыль, она медленно брела, с трудом удерживая в руках непосильную ношу. Вот уже два дня она не встречала ни одной живой души, а мертвецы давно не вселяли в её душу страха. Голод притупил все чувства, иссушив тело и растворив свет солнца в пустоте вечно ноющего нутра. Время остановилось, разделившись на свет и тьму, приказывавших идти, или искать ночлег.

Сегодня  таким ночлегом служила одинокая покосившаяся хатёнка на окраине полусгоревшего хутора. Каким-то чудом уцелевшая, она манила девочку, обещая дать приют и отдых. Откуда-то густо тянуло мертвечиной, но к этому приторному сладковатому зловонию, она давно привыкла. Не мёртвых надо бояться, а живых!

Осторожно положив свой свёрток на грязный глиняный пол, она достала из котомки старую кружку с мятыми боками и вышла на улицу. Колодец она нашла сразу, его нетронутый сруб возвышался среди пепелища чёрной тенью. Деревянная бадья стояла тут же, на краю сруба, вот-вот готовая упасть от малейшего порыва ветерка. На дне колыхалась вода, прокисшая, мутная, горячая от солнца, впитавшая в себя всё уныние и боль этого мёртвого места, но такая желанная и вкусная, как показалось Акульке. Она долго и жадно пила, подцепляя кружкой со дна мутную жижу, стараясь ни капли не пролить драгоценной влаги. Сил достать воды из колодца у неё просто не хватит. Порыв сухого ветра принёс ту же смрадную вонь. Недалеко от колодца, в пожухлой траве лежал вздутый почерневший мертвяк и смотрел на Акульку провалом глазниц. Тучи мух роились на нём, наполняя воздух звонким гулом. Акулька безразлично посмотрела и пошла прочь, бережно сжимая в трясущихся руках кружку с водой. «Им что, им хлеба не надо, еды вволю», - думала она, представляя, как бы сама жевала сухую горбушку, долго держа во рту каждую крошечку. От этих думок опять закружилась голова, а рот предательски наполнился тягучей слюной. Поставив кружку на пол, она легла около своего узла, пряча тонкие ножки под грязные лохмотья, обняла неподвижную кучу тряпья и закрыла глаза.

***

- Мамка, мамка, Дуняшка опять обзывается, горестно плакала Акулька, теребя материнский подол. – Гляди, чиво сделала. А ещё, говорит, что мы сучье племя, а Макарке по носу куском глины сухой. Мамка, гляди!

Мать, месившая тесто на выскобленной столешнице, устало повернула голову и посмотрела на детей. Нечего сказать, хороши! По широкой рубахе Акульки стекали струйки свежего навоза, оставляя ярко-жёлтый след. Мальчонка, цеплявшийся за руку сестры, размазывал по лицу кровь из разбитого носа и громко всхлипывал.

- А ты слухай больше, ещё не то наговорят, - раздражённо сказала мать, пряма досаду и злость в самый дальний уголок души. – Чиго ещё наплели, сказывай!

Акулька надула губы и опустила глаза вниз.

- Сказывай, говорю!

- Так Дуняшка говорит, что ты нас с Макаркой от волка прижила, и сама можешь волчицей оборачиваться. А ещё, что у нас хвост скоро вырастет, а тело шерсть покроет. И у тетки Ганки мы в прошлом году корову задрали. Мамка, врёт Дуняшка всё, врёт!


Голос Акульки предательски задрожал и из глаз хлынул новый поток слёз.

Мать в сердцах хлопнула кулаком по столу. В воздух поднялось белое мучное облачко.

- Ну, я этим соседушкам покажу сейчас сучье племя!

Женщина выскочила из хаты, как была босиком, на ходу соскабливая с рук белое душистое тесто. Акулька с Макаркой так и остались на месте, боязливо поглядывая в проём открытой двери.

Настасью, мать их, на хуторе не любили. Пришлая она, а откуда, никому не говорила. Не любила с соседками зубоскалить попусту, да о прошлом своём рассказывать. А пришлых тогда много было. Времена неспокойные: страну терзала Гражданская, а Советская власть только расправляла свои крылья, вот и шли люди в поисках правды, да лучшей доли. Останавливались, на ночлег просились, а поутру – в путь. Так и появилась на хуторе Настасья. Измождённая лошадёнка, впряжённая в телегу с домашним скарбом, остановилась у крайней хаты, и женщина с тяжёлым выпирающим животом, попросила у хозяев испить да отдохнуть. На телеге, среди узлов сидела девчонка лет шести и с любопытством прислушивалась к разговору, который вела Настасья с незнакомыми людьми.

- Куда, брюхатая-то? Ещё и с девчонкой! Мужик твой где? – спрашивала рябая баба, оглядывая Настасью и подводу цепким взглядом.

Настасья, опустив глаза и закусив губу, молча пила из протянутого ковшика.

Макаровна, так звали рябую бабу, оказалась доброй и приветливой. Помогала обживаться на новом месте, нет-нет, да и угощала Акульку ломтём чёрного хлеба да парным молоком. Своими большими морщинистыми руками приняла громко орущего красненького младенца: «Ишь, какой, как мой старшенький, Макар, мужик, кормилец!» Так вот и имя появилось у мальчишки – Макарка. Смущали, правда, глаза, совсем недетские, серьёзные, грустные, с жёлтой поволокой, но мало ли, глядишь, перерастёт. Да и сама Настасья оказалась нелюдимой, неразговорчивой, но работящей бабёнкой. В руках всё спорилось, умело вела маленькое хозяйство, успевала и в огороде, и в поле. Молоко, хлеб, картошка на столе всегда были.


А потом пришел голод. Подобрался незаметно, запустил крючковатые пальцы в народ, высушивая и кося всё живое на своём пути. Сначала, небывалая засуха уничтожила нивы, иссушив на корню колос, пожухла, некогда пышная зелень огородов, нечего было запасать на зиму, нечем было кормить скотину. Люди резали животину, избавляя её от голодной смерти, но и лишая себя последней надежды хоть как-нибудь протянуть зиму. С обжитого хутора снимались целыми семьями, шли в город, меняли нажитое добро на муку, уходили за широкую полосу горизонта по дорогам, бросая хаты, уводя детей и унося уцелевший скарб. Оставшиеся стенали, уповая на божью милость и Советскую власть, но стенания и мольбы тонули в пустых нетопленных хатах, отзывались эхом в опустошённых амбарах и молчаливых хлевах. По улицам больше не носились ребятишки, не было игр, весёлого визга и споров. Голодные детские глазёнки с холодных печек следили за измождёнными матерями, которые больше не сновали между столом и печью, не протягивали детям варёную картошку и молоко. Всё чаще и чаще стали на дорогах появляться пришлые, готовые убить за горбушку хлеба.


Эту зиму пережили немногие. Тихо умерла старая Макаровна, совсем ослабевшая и не встававшая с лавки. Её нашла Настасья под старой дерюгой, совсем высушенную страшным голодом. Умер Васятка с соседней улицы, куда-то исчезла задира Дуняшка. Во всех хатах гуляла смерть, обдавая выживших духом нечистот и разложения.

Настасья, почерневшая, со вспухшими ногами и кровоточащими дёснами, подолгу сидела на лавке, глядя на обезлюдевшую улицу. Она давно не жаловалась, не вздыхала, не плакала. Иногда, куда-то отлучалась, оставляя Акульку с Макаркой одних, и приходила только под утро. Проскальзывала в хату неслышной тенью, принося с собой запах застоявшейся воды, гнили, земли и ещё чего-то знакомого и волнующего Акульку до одурения. После таких отлучек у семьи появлялась кружка чёрной муки, пополам с молотой лебедой, несколько мелких картофелин и мясо, тёплое, парное, сладкое, волокнистое.

- Мамка, откудочки? – спрашивала Акулька при виде такого богатства.

Но мать, растрёпанная, с диким нечеловеческим блеском в глазах, молчала и тяжело дышала, как будто долго неслась в бешенном беге погони за кем-то. Иногда, глядя на впалые щёки детей и тонкие ручки, тянущиеся к сморщенным картофелинам, она начинала тихо плакать, подрагивая исхудавшими плечами.

- Кровинушки мои, кушайте, кушайте. Вы сильные, очень сильные, вы жить должны. Время придёт скоро, Акуля, о брате тебе заботиться, только, прошу вас, живите!

Акулька не понимала, чего это мать говорит о времени, да и говорит так, как будто прощается. Жевали с Макаркой полусырой хлебец из чёрной муки, прижимались к тёплой печке, глядя, как мать опускает в котелок куски чудесного мясца. С трудом подкладывая в печь пучки полусгнившей соломы, выдернутой тут же, с собственной крыши, Настасья косилась на дверь, опасаясь, чтобы не учуял кто запах варева, не пришёл, прельщённый едой да беспомощностью.

Пропала мать в конце весны, ушла вот так к ночи и не вернулась. Принесла весна пение птиц, дни солнечные, да легче не стало. Поросли поля травой, а пахать некому, да и сеять нечего. Всё голод прибрал, ни зерна, ни скотины, ни людей. Ждали Настасью Акулька с Макаркой несколько дней. Жевали листья молодого кислого щавеля, посчастливилось девчонке поймать ласточку, которая заботливо подправляла своё гнездо под низкой обдёрганной крышей. Макарке совсем худо приходилось. Тонкие водянистые ножки не держали тельце с огромным натянутым животом, каждый шаг давался с трудом, принося отдышку и приступы изматывающего кашля. А мать не появлялась, не проскальзывала тенью в раскрытую дверь, не приносила еду, не гладила по впалым щекам с нежностью и любовью.

Смотря на изменившееся до неузнаваемости, худенькое тельце брата, Акулька понимала, что не придёт больше мать. Голод забрал, или люди? Её терзал страх, мысли о брате и смерти, в одночасье сделавшие Акульку не по годам взрослой. Рано утром, завернув Макарку в какое-то тряпьё, положив на дно котомки несколько вареных картофелин, старую кружку и материну вязанную кофту – последнее богатство, Акулька пошла мимо опустевших хат навстречу новой жизни, пугающей, неизвестной, сиротской, но всё-таки жизни.

***

Проснулась Акулька от того, что маленький комочек, завёрнутый в рубище, который она крепко прижимала к себе, завозился на полу, издавая слабые хлюпающие звуки. Старческое, сморщенное лицо мальчонки с худыми выпирающими плечиками и тоненькими рёбрышками, обтянутыми синеватой кожей, жалобно смотрело на Акульку. «Сейчас, Макарка, сейчас», - прошептала девочка, поднося кружку с водой к потрескавшимся губам брата. Жёлтая луна заглянула в чёрный проём двери и отразилась яркими бликами в жёлтых глазах мальчика.


Акулька почувствовала нестерпимую боль в спине. Её показалось, что она ломается пополам, погружаясь в водоворот страдания и боли. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, пригибая Акульку к земляному полу. Язык вывалился изо рта, как у собаки, роняя хлопья жёлтой пены. Всё её тело несколько раз выгнулось, меняя свою форму, разрывая ветхую рубаху и теряя белую шерсть, с невероятной скоростью растущую из каждой клеточки измождённой плоти.

Нескладный белый волчонок с тусклой свалявшейся шерстью бесшумно выскользнул из дверей покосившейся хаты и прислушался к темноте ночи. Сколько незнакомых запахов и звуков хранит эта земля. Вот в соломе запищала мышь, из оврага, что на краю выжженного хутора, раздалось звонкое кваканье, зашелестело что-то в траве, вместе с запахом гари принёс ветер густой дух падали и смерти.

***

- Слухайте! А сколько народу в той Знаменке осталось? – спросила седовласая женщина в белом платке у многочисленных кумушек, собравшихся на крыльце магазина.

- Да дворов десять, не больше. Да и то, всё старики да старухи древние, молодёжь давно разъехалась, а эти остались свой век доживать.

- Там же нет ни магазина, ни почты, ни электричества. Как же они живут бедные?

- К кому дети да внуки приезжают, привозят что надо. Председатель наш часто наведывается. Чего там, люди везде живут.

- А ты, Елена, чего Знаменку вспомнила, вроде нет там родственников у тебя.

- А того, что грибники городские около Знаменки пропадают. Сама слыхала! Третий случай за месяц. Недавно опять кто-то пропал там же. Ищут, ищут, а следов даже нет.

По пёстрой толпе покупательниц пронёсся дружный гул. В лесу каждый год грибники пропадают. Кого находят, испуганного, очумевшего от страха в лесных чащобах, вдали от человеческого жилья. Было и такое, что пропадали люди, а лес и следа не оставлял. Но чтобы третий случай за месяц, да ещё около деревеньки!

- Так ищут, наверно.

- Ищут-то ищут, да найти не могут. А следы волчьи есть. Так вот, их волки и задрали, грибников этих!

-Чудно! В тех местах отродясь, волков не было. Да и время не голодное, чего им на людей нападать?

Разговор этот приобретал не околомагазинные масштабы. Если и знали об этом немногие, то понесли новость по селу бабьи языки, сдабривая её придуманными фактами да собственными выводами. Скоро о стае матёрых волков, рыскающих около Знаменки, говорили не только в каждом дворе да местных магазинах, но и в колхозной конторе. Знаменка – пережиток прошлого, от которого остались чёрные бревенчатые домики с полусгнившими крышами, да большие огороды, на которых ковырялось местное население, коротая остановившееся время. Но кто же, как ни местные, могли знать здесь каждый овражек, да потаённые тропки.

- Давай, Григорий, собирайся! В Знаменку сегодня поедем, - распорядился председатель, деловитый дородный мужчина лет сорока.

- Это за местными новостями? Так там столько уже побывало, по десять раз каждого опросили, - ответил Гришка, не зная, радоваться или печалиться. Планы на вечер летели к чёрту.

- Никто не знает особенностей местного населения. А нему подход нужен, а особенно внимание, потому что самому молодому жителю Знаменки уже давно за семьдесят. Макар Игнатьевич там живёт, охотник раньше знатный был. Народ волнуется, пора положить конец всем этим сплетням. Заодно проведаем, гостинцев привезём.


***

Председательский внедорожник долго пробирался по просёлочной дороге, утопая в мягких кучах опавших сосновых игл да поднимая клубы пыли на глинистых пригорках, пока не остановился на краю мрачной вымершей деревеньки, о жизни в которой говорил только лай собак да крики петухов в каждом дворе. Пока председатель обходил дворы, разнося пакеты с гостинцами да беседуя с местными, Гришка остановился у тропинки, покрытой мягкой пушистой пылью. Тропинка вела к покосившемуся домику на самом краю деревеньки. Солнце играло в запыленных маленьких оконцах и роняло на дворик многочисленные солнечные зайчики. На тропинке отчётливо обозначились следы, которые привлекли Гришку не только своими размерами, но и… Казалось, что здесь пробежала большая собака, оставляя глубокие вмятины своими мощными лапами. Вот она остановилась, а потом сделала прыжок, проехав по пыли и сравнивая всё в грязную мешанину. Потом следы оборвались, может дальше по траве? От увиденного, Гришка оторопел. Там, где заканчивались собачьи следы, начинались следы человека! Следы больших босых ног, оставивших глубокие отпечатки в пыли.

- Ну теперь, сюда зайдём, Гриша, к самому Макару, - сказал запыхавшийся председатель, появившийся позади Гришки.

- Быстро вы что-то.

- А,- махнул рукой председатель, - как они только здесь живут? Никто ничего не видел, никто ничего не знает, все довольны и счастливы.


***

Маленький домик встретил гостей угрюмой тишиной. Во дворе даже конуры для собаки не было. Миловидная старушка с тонкими натруженными руками сидела на крыльце и теребила курицу, аккуратно складывая каждое пёрышко в мешочек. На гостей она взглянула исподлобья, не по-доброму.

-Бог помощь, Акулина Игнатьевна, - широко улыбнулся председатель, прикрывая за собой покосившуюся калитку. - Мне бы хозяина повидать, он ведь в этих местах полвека прожил, каждый кустик, каждую травинку знает, охотник был знатный. Может и подскажет, какой это зверь здесь шастает.

- Болен хозяин того и гляди, богу душу отдаст. Чего беспокоить попусту, - сурово сказала хозяйка, ловко избавляя несчастную птицу от перьевого покрова.

- А мы всё-таки поговорим, настойчиво протянул председатель, обходя старушку и берясь за дверную ручку.

Никогда бы не подумал Гришка, что в такой старой маленькой женщине может быть столько силы. Она проворно соскочила с места и встала между дверью и широкой грудью здоровенного мужика, преграждая ему путь в дом. Сухонькая рука впилась в плечо председателя. От такой хватки он болезненно охнул и сделал шаг назад, никак не ожидая таково поворота дела.

- Не пущу! Понаехали тут! Сказала, болеет хозяин.

«Акулина! - раздался дрожащий голос из-за двери. – Акулина, ой, сил нету, опять, опять!»


При звуках этого голоса старая женщина сразу обмякла и повернувшись бросилась в дом. Гришка и очумевший председатель осторожно двинулись следом, боясь потревожить покой больного хозяина. Лучи солнца, проникающие в закопчённое оконце, разгоняли полумрак комнаты, являя глазам вошедших ужасающую картину. В нос ударил нестерпимый запах псины, протухшего мяса и нечистот. На железной кровати, притулившейся в самом углу, лежало подобие человека и издавало рычащие гортанные звуки. Толстая цепь тянулась от горла существа до большого железного кольца, глубоко посаженного в добротные половицы. При виде вошедших, существо сверкнуло жёлтыми глазами и проворно встало на четвереньки, показывая оскал человеческих зубов. Потом морда, существа стала на глазах вытягиваться, а руки и ноги, разрывая тонкую ткань исподнего стали приобретать очертания звериных лап с огромными когтями, оставляющими глубокие борозды на стене. Серая шерсть мгновенно покрыла тело, существо напряглось и сделало огромный прыжок в сторону председателя. Толстая цепь натянулась и рванула назад, не давая зверю вцепиться в горло председателю. Комнату прорезал нечеловеческий вой, лязг зубов смешался с грохотом железной цепи и скрежетом когтей.

«Макар! Макар! Не надо!» - завизжала сухонькая старушка, отталкивая Гришку и председателя к двери.

Всех троих трясло, когда они оказались на крыльце. Акулина Игнатьевна задвинула тяжёлый засов и бессильно рухнула на крыльцо, сотрясаясь от душивших её рыданий.

- Ты какого хрена в доме держишь, Акулина! – закричал председатель, шаря по карманам в поисках сигарет.

- Не губите, миленькие, брат это мой, Макарка. Старый он, больной, не может себя контролировать! Вы же видите, я его на цепь, она выдержит, не пустит! Не губите, он же брат мой, кроме него нет у меня никого на белом свете!


Мучительная судорога прошла по лицу старой женщины. Как объяснить им, что судьба, спасшая сестру и брата от голодной смерти в лихую годину, судьба, не разлучившая их в период скитаний по стране, среди таки же беспризорников, судьба, забросившая их сюда, так далеко от родных мест, судьба, наградившая их завидным долголетием, так и не смогла изменить их звериного естества и животной жажды, заложенных с рождения. Это она, маленькая Акулька, взвалившая на себя груз заботы о младшем брате, посвятила ему всю свою жизнь, и не им судить её и Макарку, за то, что они просто пытались выжить. Не им, не смотревшим в глаза голоду и смерти, судить их за те страшные деяния, совершаемые во время перевоплощения в зверя, не им!


***

- Сам веди, - сказал председатель, кидая ключи притихшему Гришке и доставая крепочок из неприкосновенных запасов. – Чёрт бы их всех побрал, зверя в доме держат! Пусть органы без нас разбираются, куда их.

Он ещё долго бубнил себе что-то под нос, прихлёбывая прямо из бутылки и унимая подступающую дрожь.

Что уж там говорил председатель местным органам, Гришка не знал. Участковый, прибывший на место по заявлению председателя, увидел только пустой незапертый дом. Ни документов, ни фотографий, ни личных вещей, ни толстой цепи с тяжёлым железным кольцом. Аккуратно заправленная кровать в углу комнаты, да глубокие царапины на полу и стенах. На столе лежала чёрствая горбушка чёрного хлеба, заботливо укрытая чистым рушником.


(Продолжение следует)

Показать полностью
344

Цикл "Гришка". Дар Полудницы

О Полудницах историй много сложено. Мол, хитра она, да опасна. И не дай бог с ней встретиться в поле, да в полуденное время, когда всяк от зноя хоронится, да ждёт, когда спадёт жара. А случится в поле остаться кому, то нашлёт на него дурноту да слабость, или ещё хуже – сон такой, от которого нет спасения. Находились, конечно, смельчаки, которые с Полудницей встречались, да силами мерились, та, видишь, хитромудрыми загадками забрасывать любила, да плясать большая мастерица. Отгадаешь – твоя взяла, иди с миром, да не попадайся ей больше, перепляшешь, натешишь ей душеньку, так она ещё и подарком одарит. Впрочем, подарок это или проклятие, пусть каждый судит по-своему.


Возвращался с войны Кузьма без обеих ног. Полгода по госпиталям мыкался. Вся грудь в орденах да медалях, а в душе боль нестерпимая. Парень молодой, всего двадцать седьмой годок пошёл, ему бы жить и радоваться. А чему радоваться: левая рука плохо слушается, вместо ног культи  бесполезные. Одно душу греет – дома жена да дочь остались, уходил, та ещё в зыбке агукала. Только как он к сердцу её прижмёт своими руками слабыми, как на коленях дитё приласкает, если ноги на войне оставил.

Добирался долго, оно и понятно – война не кончилась, времена тяжёлые. А люди помогали, кто тележку на скрипучих деревянных колёсах на землю спустит, кто его подхватит, кто картоху варёную протянет, да кипяточка в кружку нальёт. Так и добрался до своих краёв. Вон дорога в родное село, вьётся лентой узкою, а по обеим сторонам - рожь, куда ни глянь. В руках у Кузьмы берёзовые чурочки, ими он в землю упирается, так и катится тележка по пыльной дороге. Да разве далеко уедешь. Устал Кузьма, взмок, солнце палит нещадно, всё живое попряталось. Оглянулся, может, кто из села мимо на лошадёнке поедет. Только пусто, ни души кругом. Остановился на обочине, достал махорку, фляжку с водой, потрогал тряпицу заветную. В ней сахарок для дочки припасён. От мыслей о доме родном, о жене, о дочке на душе полегчало. Расстегнул ремень, сполз с тележки и лёг на траву, вдохнув запах родной земли. Прикрыл глаза Кузьма, сейчас чуток отдохнёт и дальше, бог даст, доберётся. Полежал так какое-то время, воды из фляжки испил, вздохнул глубоко, изловчился и уселся на тележку, взял чурочки и давай ими по земле перебирать. Только, что за чёрт, чурочки тонут в придорожной траве, в землю проваливаются, а тележка ни с места.

- Что, мил человек, земля не пускает? – раздался рядом звонкий девичий голос.

Оглянулся солдат и видит, идёт к нему по ржи девица. Сама высокая да статная, сарафан на ней белый, по подолу кайма цветастая. Волос рыжий, как медь, заплетён в тугую косу, а на голове венок из ромашек да вьюна полевого. Не идёт, плывёт, улыбается, а как поближе подошла, Кузьма и глаз отвести не может. По нежному лицу веснушки рассыпаны, сквозь них румянец молодой горит, а красавица щурит глаза от яркого солнца, да смеётся, показывая жемчуга белоснежных зубов. «Кто такая, не помню, чтобы на селе у нас была. Может, когда уходил, ещё девчонкой босоногой бегала», - думал солдат, дивясь на красоту такую. А красота-то и впрямь босоногая, сама идёт, а травы не касается. Подошла к Кузьме, остановилась и сказала с усмешкой лукавою.

- Не попасть тебе, видно домой, служивый, коли уснул у меня во владениях. Али не знал, что в полдень на поле делать нечего, зверь и птица от солнца попрятались, а народ в стане собрался.

Кузьме смешно сначала стало, какие речи строгие ведёт эта пигалица, а потом в сердце заёкало. Никак сама Полудница пожаловала. О проделках её он от отца с матерью слышал, да за сказки считал. А девка не унимается. Вскинула руки вверх, так Кузьму, как обухом по голове ударило, поплыло всё перед глазами, в горле пересохло, в ушах зазвенело. На войне жив остался, а тут конопатая извести решила, когда до дома самая малость осталась.

- Ты, красавица, не торопись мою душу к рукам прибирать. Правила и я знаю, ты давай свои испытания, а потом и говорить будем.

- Правила знаешь? Знал бы правила, здесь не рассиживался бы! Что, загадки отгадывать будешь, или в пляске со мной потягаешься?

Во всяких премудростях да загадках Кузьма не силён, а до войны на селе первым заводилой был. Праздник какой, там свадьба или просто посиделки под гармонь, он такую лихую отплясывал: и колесом вертелся, и вприсядку мог, и дробь ногами отбивал. Посмотрел он на культи свои, и такое зло его взяло.

- А плясать я с тобою буду. Перепляшу – отпустишь, никуда не денешься.

Захохотала Полудница ему в лицо, из-за каждого кустика да травинки тихий шелест да хихиканье послышалось, будто пришёл кто невидимый посмотреть, как это калека безногий с самой первой плясуньей тягаться будет. Застрекотало в траве, защёлкало, полилась музыка жалейкой с присвистами. Закружилась девка в танце, только пяточки мелькают. А хохот громче, да ещё с улюлюканьем, будто Кузьму подбадривают: «Что же ты, пляши, давай». А тот тоже не лыком шит, присел поудобнее и давай руками кренделя выписывать: то в ладоши ударит, то пройдётся по груди да культям частой дробью, головой взад-вперёд покачивает в такт музыке, да ещё с плясовым присвистом. Вот и солнце клонится к западу, а Полудница, знай, отплясывает кругами вокруг Кузьмы. У солдата плечи ломит давно, дыхание перехватывает, руки сами собой опускаются, так он что удумал – обопрётся руками о землю и по земле тележку катит взад-вперёд, мол, извини, красавица, как могу.

Полудница брови хмурит, а сама на Кузьму посматривает. Жара спала давно, а Кузьма мокрый весь, нету силушки больше руками выплясывать, упал бы на траву, а там будь что будет.

- Что ж ты, шельма конопатая, всех людей так изводишь?

Остановилась девка, в ладоши хлопнула, стихло всё, а сама говорит серьёзно солдатику.

- В поле кто работает – бабы да ребятишки, им и спины разогнуть некогда. Изведу всех, так и сама сгину. А брат ваш на выдумки горазд, давно так не тешилась. Добирайся домой, солдат, поля засевай, детей расти.

- Мало тебе, всю силу высосала, так ещё и издеваешься. Мне ли теперь на земле работать!

Хлопнул Кузьма по обрубкам своим, в глазах злые огоньки запрыгали, кулаки сжал.

- А за смелость твою, даром тебя одарю. Руки есть – не пропадёшь. А как не нужен будет подарок мой, назад вернёшь, знаешь, как меня найти. Да в полуденное время не попадайся мне и не жди от меня милости.

Прозвучали эхом последние слова, закружился вихрь пылевым столбом, и пропала девка. Принёс ветер прохладу вечернюю, разлился закат ярко-красным кружевом. Посидел так Кузьма на обочине, сам понять не может, то ли напекло его так, то ли сон привиделся. Столько военных дорог прошёл, столько раз смерти в глаза смотрел, а тут хрень босоногая из бабьих сказок. Даром она его одарит! Тфу! Привидится же.

Посидел, махорки выкурил, только в путь приладился, лошадёнка показалась – бабы с дальних полей возвращаются. Ох и радости было жене да дочке. Живым с войны мужик вернулся, а что без ног, так это не главное, лишь бы рядом, да вместе.

Закрутила жизнь, понесла, так и прожили рядом да вместе пятьдесят лет. Кроме дочки, двоих сыновей вырастили. Только вот после этого случая, в руках сила у Кузьмы прибавилась, левая рука слушаться стала, он ради потехи подковы гнул, да мешки поднимал, сельчане только дивились – откуда сила такая. И работа нашлась – кузнецом в колхозе, ему там помост приладили, так он шустро и ловко управлялся. Одно не любил – музыку да песни, гулянки да праздники не жаловал, а причины тому не рассказывал. К старости угрюмым стал, неразговорчивым, а как жену схоронил, так и вообще в доме отшельником стал жить. Дети звали к себе, а он отказывался, по хозяйству сам управлялся, а на людях не часто показывался.

***

Гришка Кузьму Пантелеевича давно знал, благо жили на одной улице. Бабушка не раз посылала его помочь старому фронтовику. А сегодня сказала озабоченно, что Пантелеевича уже дня два не видела, что собака, видать, не кормлена, так и подскуливает от голода сердешная. Надо бы сходить, посмотреть, не случилось ли беды какой. Самой боязно, Кузьма Пантелеевич гостей не любил, жил вдовцом и отшельником. Положила снеди нехитрой, налила молока в банку.

Кузьма Пантелеевич Гришку будто ждал. Сидел в своей коляске на своём обычном месте у окна и с тоской смотрел на улицу. Обернулся радостно, как только услышал скрип двери. Тут он и поведал растерянному парню о том, что случилось с ним больше полувека тому назад. Так долго носил в себе тайну эту, что не выдержал и выпалил одним махом.

- Они, окаянные, мне ни жить, ни умереть не дают.

С этими словами щёлкнул он по пульту и с экрана телевизора, что стоял в углу под старой выцвевшей занавеской, полились звуки весёлой мелодии, наполняя комнату радостным оживлением.

Сильные руки Пантелеевича взметнулись вверх и начали выделывать такое! Пальцы защёлкали, локти то прижимались к груди, то рассекали воздух резкими беспорядочными движениями.

- Вы чего, Кузьма Пантелеевич?

- Выключи его, Гриш, выключи, - завопил старик.

Звуки стихли, и руки сразу успокоились.

- Видишь, чего твориться, пока молодой был, ещё мог их удерживать, а сейчас мне на улице появиться нельзя. Если из соседнего двора музыка послышится, или запоют где, они в пляс пускаются, как тогда в поле. А она знала, каким даром одаривала. Ни к чему он мне.

В уголках бесцветных старческих глаз появилась скупая слеза, которую Пантелеевич смахнул той же рукой, что сейчас выделывала коленца.

- Люди чего скажут, что умом тронулся? Гриш, помоги, не могу я один в поле оказаться. Страшно мне, понимаешь, с тобой-то, сподручнее будет. Ты ж над нечистью силу имеешь, пусть забирает, что дала. Я по людям соскучился, по простым человеческим радостям, Только ни на ней, - он хлопнул по блестящему колесу инвалидной коляски. – на той, что полжизни со мной прошла.

Старая тележка с рассохшимися деревянными колёсами, была ему дороже этого удобного в управлении кресла, потому что напоминала о далёкой молодости, жене, и тех временах, когда израненная страна поднималась их руин, оставленных проклятой войной.


***

Воздух был наполнен знойным маревом и висел тяжёлой пеленой над огромным полем золотистой ржи. В небе ни облачка, ни птиц. Казалось, всё живое не просто попряталось, а притаилось в ожидании чего-то. Притаились полные колосья, согнувшись под тяжестью наливающихся зёрен, притаилась пожухлая от полуденного зноя трава, притаились полевые цветы, пряча венчики от палящих лучей обжигающего солнца. Ни треск кузнечиков, ни пение птиц не нарушали мрачной тишины, повисшей над ржаным полем.

Перебирая почерневшими от времени чурочками, Кузьма Пантелеевич перебрался с пыльной дороги на обочину и остановился на самом солнцепёке.

- Вот здесь и ждать будем, - сказал он Гришке, опуская тело на придорожную траву.

Гришка сел поодаль, оглянулся. Всё родное, знакомое с детства. Разморило их скоро, как ни силился Гришка, а глаза сами собой стали закрываться, приятная нега окутала тело, погружая его в сладкий сон.

- Пришёл, значит, Кузьма, - звонкий голос выдернул Гришку из приятного оцепенения.

Совсем рядом стояла девчонка лет восемнадцати и смотрела на них не то лукаво, не то враждебно. Ярко-жёлтый сарафан, густые распущенные волосы, отливающие медью, венок из полевых цветов. Нет белозубой улыбки да конопушек, рассеянных по свежему личику. Дед Кузьма сел на траве, потирая сонные глаза.

- А пришёл подарок вернуть, хватит, насытился.

- Ну а что, не понравился?

- Понравился, только больно весёлый подарочек, да и мне не по возрасту. Забирай, что ли, - неуверенно пробасил Кузьма.

- Ну не надобно, так не надобно, - усмехнулась девчонка.

- Так, пойдём мы.

Промолчала Полудница. Хотел Кузьма рукой пошевелить, а не может, повисли руки бессильными плетями, зазвенело в ушах, воздух стал спёртым, удушливым, помутилось сознание, толкая Кузьму в тёмную бездонную яму, из которой слышался хохот и стоны.

- Говорила тебе, не попадайся в полуденный зной, не помилую. Здесь останешься, прорастёт сквозь тебя трава придорожная, заплетёт вьюном, как положено.

Видел Гришка, как Кузьма Пантелеевич подкатил глаза и упал на траву. Зашевелились травинки, обволакивая его густым ковром и скрывая от глаз исхудавшее в несколько минут тело.

Голова у Гришки была ясной, а мысли не путались. Сделал шаг он навстречу, не боясь ни жары, ни чар Полудницы. Зыркнула она на него и с лица сменилась. Да не только с лица. Радующую глаз, женскую красоту, сменил образ тощей сгорбленной старухи, одетой в белые лохмотья. Седые растрёпанные волосы длинными спутанными прядями спадали на ввалившиеся глаза. Безобразный горб выпирал из спины, придавливая старуху к земле своей тяжестью. Босые ноги землистого цвета, казалось, по- прежнему, не касались травы. Мало того, за спиной старухи в плотной пелене вязкого воздуха стали проступать десятки злобных глаз, готовых испепелить Гришку горячей ненавистью.

«Волхв, волхв», - пронеслось в воздухе, будто разом выдохнули десятки душ. Исказилось лицо у старухи гримасой страха, подняла она сморщенную руку, закрываясь, будто свет и жар, исходящий от Гришки, был сильнее её собственного. А потом, растворилась в густой знойной дымке, не оставив ни следа, ни тумана, ни облачка.

По-прежнему ярко светило солнце, только не было той тишины, что висела над полем недавно. В траве стрекотали кузнечики, шуршали колоски под дуновением лёгкого горячего ветерка, а Кузьма Пантелеевич стряхивал с одежды приставшие травинки.

- Слушай, Гриш, а мне не почудилось, приходила зараза конопатая? Красивая, правда?

- Приходила красавица, да конопушки по дороге растеряла.

- А подарок забрала, не знаешь?

- Да забрала, кажись.

- А ну, спой чё-нибудь.

- Да не умею петь я, - сказал Гришка, затягивая тихо любимую бабушкину «Течёт ручей».

Скоро, над дорогой гремело два голоса: молодой, звонкий, задорный и скрипучий, дрожащий, басовитый. Пахло травой, цветами, хлебом, так, как может пахнуть только родная земля!


Продолжение следует
Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: