О том, чего не хватает... (начало)⁠⁠

Название тексту так и на нашлось такое, чтоб меня устраивало. То "Однажды в деревне", то "О самом важном" - все не то. Открыт для предложений)

Почти у всех героев данного рассказа, как и у места действия, есть реальные прототипы.

Сцена 1.

Последний вечер бабьего лета тревожными лапами тянулся от вековых ясеней к одинокой сторожке у ворот музея-усадьбы «На Рытах». В вершинах крон догорали угольки заката. Вдоль аллеи оживали фонари. И не было в округе ни единой живой души, ни одной душонки, которую не переполняла бы в этот миг стократно умноженное трепетание перед теряющей цвета природой.

- Срала она там! – рявкнул Тимофей Аркадьевич, повторив то, что не расслышал стоящий на страже молоденький гвардеец. Но, оглядевшись и успокаивающе похлопав по плечу вздрогнувшего Андрейку, тут же перешел на привычный шепот: - Вот ты не веришь мне, а я своими глазами видел, как Макаровна присела в топольках в дальнем парке, подол задрала и на-сра-ла, а потом на планерке и заявила: «Кто это там гадит у тебя, Тимофей? Никак из бригады садовников кто? Смотри у меня, рублем накажу!»

Аркадьевич уселся на лавку, покряхтел, взор его затуманился. Понимая, что у Андрея нет курева, он пожевал губы, вспоминая вкус табака. В свои потрепанные шестьдесят пять мужчина с завистью поглядывал на двадцатилетнего паренька, одетого в ладную гвардейскую форму. Вытерев руки о штанину служебного комбинезона, Аркадьевич поглядел на лицо паренька и снова попытался прочесть в ясных, зажженных молодостью глазах хоть что-то из своего прошлого. И не сказать, что в них обустроилась пустота вспаханного поля, - нет, напротив, там жила некая тайна, некий секрет возвращения в утерянные навсегда луга, где нескошенная трава колола голые икры и щекотала ноздри горечью утра…

- Ты вот всего-то месяца три у нас, так? – Тимофей Аркадьевич встряхнул головой. – А скажи, заметил, что Макаровне под восемьдесят, а она на балах скачет, как молодуха? Да и любую экскурсию расскажет на зубок и стихи все знает. Это-то так. Но возраст-то не обманешь. Маразм-то крепчает. Зимой тропку к мельнице чистить запрещает, слышь че говорит: натоптанной быть должна, а по весне ругает, что там лед дольше всех не тает. Мало того, заставляла дворников снег из оврага разбрасывать по лужайкам, на которых он уже сошел – затосковала барыня по снегу. А летом водоросли в пруду косили!

- Это я видел, - подтвердил Андрюха. – Как косили…

- А меня премии лишали каждый год за то, - не унимался главный садовник, - что клён у конторы первым листву сбрасывал по осени. Будто я его не поливаю, не ухаживаю за ним. Нет, ты понял, а? Хорошо, наш компьютерщик подмог и нарыл в интернете этом вашем: породы он такой, что от листвы раньше других избавляется. Распечатал, ткнул ей эту бумажку в лицо, и только тогда отстала. Одним словом – барыня, а мы под ней – холопы.

- Да ну, - Андрейка отодвинулся подальше – от собеседника разило крепким запахом табака, - скажете тоже, она просто помешана на той эпохе, когда жил поэт. Фанатик, одним словом. Она же музей из руин восстановила, считает его своим домом.

- Фанатичка. А я о чём тебе судачу? – Тимофей осмотрелся, будто собирался в дальний путь, и звонко хлопнул по коленям, обозначая окончание беседы. Поднялся с лавки и добавил: - Я тебе вот еще что скажу, да только ты особо не трепись об этом. Коли работа к душе. – Садовник навис над охранником, стараясь говорить как можно тише: - Вчерась я рано утром на территорию пришёл, хотел покосить, пока никто не мешает. Иду к беседке, круглой той, что у нового сада и слышу вдруг… вой нечеловеческий. Даже не вой – стон, но как бы в рев переходящий. А потом крик женский. Ну… так бабы орут, когда с ума от безделья сходят. Я-то было на голос побежал, да у кустов притих, выглядываю и вижу такую картинку: стоит Макаровна, голая, дуб вековой обхватила и орет, что есть мочи. Меня аж затрясло, испуг – не испуг, но, вот те крест, - больше я утром в парк ни ногой.

Андрейка внутренне напрягся – не впервой ему приходилось слышать россказни о директрисе музея, но верить во всё, что людям почудится, он не хотел, считая это проявлением слабости. А ведь устроившись работать, он собирался доказать родителям, да и себе самому, что чего-то да стоит. Но вот только никто и не подозревал, насколько тяжко эта затея поддавалась реализации. Однажды на уроке труда ему пришлось вкладывать стальную скобу в форму, не подходящую по размеру. Теперь же он делает подобное каждый день. Только с собой. И при каждой попытке испытывает дискомфорт, а то и страх сломаться, вернувшись домой, страх перед тем, что ненавистное “изделие” никогда не встанет в пазы.

- Чего это? – Тимофей прищурился, разглядывая приближающуюся сгорбленную фигуру. – Степан, ты что ли?

- Он самый, - отозвался влажный прокуренный бас, а под свет фонаря из сумерек вывалился пожилой, лет шестидесяти с хвостиком, мужик в изношенном пиджаке и протертых на коленях брюках. На голове, сдвинутая набок всклоченным рыжим вихром, красовалась клетчатая кепка. Зажатая в гнилых зубах, нервно подергивалась спичка.

- Так-с, кто это у нас сегодня дежурит? – Он морщился чересчур усердно. – А-а-а, мажорчик!

Слух о том, что Андрей оказался в охране музея сосланным богатенькими родителями якобы за раздолбайство, прочно закрепился в топе тем для сплетен в первый же его рабочий день. Убедить в обратном получалось лишь при личном присутствии, а за глаза «маменькин сыночек» и «мажор» оставался вписанным в первоначально созданный типаж. Как там оно было на самом деле, никого не интересовало.

- Я не мажорчик, - процедил обиженно Андрей.

- Ладно-ладно, - ухмыльнулся Степан Ильич. – Не кипятись. Но ты ж знаешь: я до истины докопаюсь. – И вдруг, изменившись в лице, яростно погрозил пальцем в темноту заповедной территории, сопровождая столь резкий жест, злобным проклятием: - Я вас всех на чистую воду выведу!

- Чего тебе, Степка, неймется? – спросил Тимофей дружбана-собутыльника, снова присев.

- Да знамо чего! – резко отмахнулся тот. – Надоело, Тимох, вот уже где, в печенках у меня! – А сам рубанул ребром ладони по горлу. – В печенках! Ну ты понимаешь!

Остыл он так же внезапно, как и разгорелся. Примостившись рядом на лавочке, осмотрелся по сторонам, смерил презрительным взглядом гвардейца, но все же видимо решив, что тот, как представитель силовых структур, человек надежный, вздохнул и начал свой рассказ:

- Вон Андрюха, наверно, еще не в курсе… Я ж всю молодость просидел на заднем месте… Ну ты-то знаешь... И что мне теперь осталось? Дети внучку сбагрили и уехали в город, а мне вокруг нее прыгать приходится  - то на танцы, то к логопеду. Так и пенсия мимо пролетит: танцы, логопед… логопед, танцы…

– А на кого ж ты ее сейчас оставил?

– Забрали на выходные. А я без дела-то не сижу, и тут задумал директрису нашу фактами поприжать!

При словах этих Андрейка насторожился и стал прислушиваться.

- И вообще, - продолжил Степан, - очищением организма решил заняться. А то каждый идиот по телевизору свою  лечебную систему придумывает, вот и я придумал!

- Погодь, - прервал Тимофей. -  Так с Макаровной то что?

- Надоело мне соседничать с этой ведьмой! - Рассказчик аж сплюнул в сердцах. – Дочь ее полудурошная то песни орет целый день, то кричит: «Оставьте меня в покое!», а то и «Не убивайте меня!» И как это терпеть? И ведь не заявишь! Толку-то! Она ж, эта дура, сама прошлую пятницу в скорую звонила с криками, что рожает. Те приехали, а она на тазик с тряпками показывает и говорит: «Вот, смотрите, воды отошли». И что? Развернулись и уехали! У Макаровны же крыша! – Степан ткнул указательным пальцем в небо. – Она ж кажинный год в Министерство возит битком набитую Газельку: уток, мед, бочку капусты квашеной… Чего только нет! И ей все контракт продлевают и продлевают. Ну что ж эт такое, ей богу?! О чем они там думают в столице? – ей же почти девяносто лет! Она «брехунью» местную выписала, так потом полгода с Почтой судилась, что не она это, что подпись подделали… И ведь победила! А все потому, что вхожа к самому пре-зи-ден-ту! Но я-то на нее управу найду...

Тут он достал из кармана штанов маленькую штуковину размером с компьютерную флешку и грозно ею потряс, словно владел самым важным доказательством.

- Чего это? – Тимофей протянул к предмету руку.

- А ну, прочь! – отпрянул Степан и показал издалека.  – Это... хреновина такая… Она запоминает усе, что вокруг происходит! Я ее Макаровне под окно запихнул на ночь. Все-все записал!

Андрей не выдержал и подал голос:

- Ну и что там?

- Все! Тока некогда было послушать, - промямлил Степан.

- Некогда? Или боязно? – ухмыльнувшись, подмигнул Тимофей.

- А что, давайте сейчас и послушаем! – с готовностью предложил Андрей. – Интересно все-таки.

Включили диктофон, поставили его на скамейку и скучковались вокруг, словно это был последний огонек в угасающем мире. Минут пять они слышали только треск да жуткие помехи, будто кто-то невидимый через бурелом продирался. Потом стали слышны неразборчивые голоса. Женский и мужской. У Макаровны был муж, музейский художник, который числился в штате, но на работе его уже давно никто не видел, хотя расписки в получении зарплаты в ведомости появлялись регулярно. Возмущаться по этому поводу смелости тоже ни у кого не хватало. Только в задворках шушукались. Внезапно раздался громкий собачий лай. Все трое вздрогнули. «Закрой пасть!» - то был голос Макаровны. Еще какое-то время доносились лишь звуки поскрипывания половиц и хлопанья дверей. Андрейку охватила неведомая пелена и сковала, превратив в слепого подслушивающего, затаившегося в шкафу. Он не смел даже шелохнуться. Хлопнула калитка. Протяжное мычание коровы или бычка. «Не подходи к нему!» - крик директрисы. «Не нужны мне эти ваши женихи!» - визжал другой женский голос. Быстрые, тяжелые шаги. Наверное, кто-то подошел к окну. Сердце Андрюхи забилось чаще. Из диктофона сквозь шипение и шуршание заднего фона отчетливо слышалось тяжелое дыхание.  Имя, которое Андрейка услышал далее, выстрелило убийственным холодом, будто было его собственным. «Нюрка. Ненастная. Она…» И тут хлопнули ставни, треск и скрежет закружили неразборчивое бормотание и осели в душе Андрея тягостным предчувствием.

- Чего это ты? – Тимофей заметил, как побледнел гвардеец.

Степан схватил диктофон и, пшикнув на коллег по подслушке, приложил к уху.

- Так Нюрка… - пробормотал Андрей. – Мы как бы…

- Ты к ней клинья подбиваешь что ли? – Тимофей удивленно округлил глаза. – Слышь, Ильич, он к дочке Ненастного похаживает!

- Да ну на… - Степан на мгновение даже отвлекся от своего шпионского прибора. – И живой еще? Ты ее отца то видел?

- Вот сегодня в девять меняюсь и пойду на чай к ним, может и познакомлюсь.

Оба гостя сторожки заржали одновременно. Андрей отошел от них и брезгливо вытер с лица следы несдержанного, совершенно грубого гоготания.

- Ну-ну, - выдавил сквозь хохот Тимофей. – Только следи за его руками…

Похоже, что диктофон после захлопнувшихся ставней свалился в траву и не записал больше ничего важного, поэтому оставшееся до смены время  два товарища обсуждали очищение организма по новому методу Ильича. Иногда они, в сопровождении идиотских насмешек, возвращали внимание доморощенному ухажеру, чем вгоняли того снова и снова в неловкое смущение, причины которого он так и не смог понять.

После душа и смены повседневной рабочей формы на такую же, но чистую, уже по пути на чаепитие, Андрей зашел к бабе Тане, та пекла на заказ торты. За сладостями приезжали даже с города. Он попросил ее к пол десятому завернуть эклеров с начинкой «молочная девочка», уж больно этот вкус ему понравился, когда баб Таня на фестивале пугал угощала сельчан и гостей выпечкой.

Всю дорогу он думал об Анюте. О своем к ней туманном отношении. Нет, она ему, безусловно, нравилась, даже очень. Миловидная девчушка с веснушками и тугой косой что-то будила в коматозном сердце отвергнутого семьей юноши. Но чувства, размягчающие характер, он привык держать в узде, за что не раз слышал от матери упреки в черствости. Страхи о том, что поддавшись чувствам, он выставит напоказ свои слабости, обуревали его и толкали наперекор воли родителей. Он не соглашался с учителями в школе, спорил с репетиторами, дополнительные занятия с которыми оплачивал отец. Спорил с отцом. Хотя часто просто убегал к себе, крикнув что-то резкое, он понимал, что в конфликте с кормящей рукой лучше по ней не бить сгоряча. Андрей встревал даже в обсуждение тем, в которых не разбирался ни капли, потому что считал, что постоянное движение против течения закаляет волю и характер всякого человека.

Но когда он видел Аню, или когда просто думал о ней, ему хотелось отпустить себя, расслабиться и забыться. Хотелось, но что-то настораживало. Возможно, девушка хочет с его помощью перебраться в город, а там упорхнет и поминай, как звали. Такая вероятность существовала во вселенной, где Андрея ежеминутно проверяли на прочность и смеялись за спиной над неудачами. В мире, где ему предстояло доказать всем, что он своими силами способен достичь положения. Единственное, что выбивало из колеи по дороге к становлению запланированным Андреем Сергеевичем, - это зияющая пропасть между настоящим и будущим. Ведь до сих пор нет ни одного мостика, ни единого «КАК» на пути к тому человеку, которым он мечтает вернуться домой и без сомнения и стыда посмотреть в глаза отца и матери.

Сухие «у меня все нормально», отправленные эсэмэсками маме в ответ на пропущенные вызовы – это единственная связь, которую он поддерживал. И не потому, что был черствым, как думала мама, а потому, что боялся расплакаться, услышав родной голос.

Продолжала тревожить и запись с диктофона. Зачем Аня понадобилась директрисе? Может и волноваться-то не из-за чего. Вдруг что-то по работе? В штате музея около двухсот человек, Макаровна частенько увольняла одних и принимала других.

А вот и калитка у стальных ворот дома Ненастных. Андрей позвонил Ане метров за сто пятьдесят, как только заприметил желтоглазый фонарь у крыльца.

Сцена 2.

Она была в легком цветастом платье на бретельках и наброшенной на голые плечи шали-паутинке. На ногах – вязаные полусапожки. Андрей старался не задерживать липкий взгляд на прелестных изгибах фигуры девушки, но получалось неубедительно. Где-то с месяц назад, на втором свидании, они уже поцеловались, и все это время он пытался исследовать руками аппетитные формы горячего в минуты близости тела, но Аня каждый раз нежно, но уверенно пресекала любые поползновения. Андрею это даже нравилось. Он не настаивал, но попыток не прекращал.

Аня крепко взяла руку юноши и повела в дом. Ее  беспокойство передалось мгновенно - через нервные сжимания ладони, рассеянный взгляд и плотно сжатые губы. Андрей стал лихорадочно выискивать в памяти обрывки разговоров, касающихся ее отца. Так, что он знал? – работал тот в совете, входил в сельский актив. Значит, любит покомандовать. Рано потерял жену. Мать Ани умерла, когда той было всего пять. Болезнь иссушила полную жизни молодую женщину за несколько дней. Удар? – несомненно. Повышенное чувство ответственности за единственную дочь?.. Очень может быть.

Они поднялись по ступенькам крыльца. В коридоре их встретил приятный запах дезодоранта. Андрей разулся, накинул на ноги тапочки и, все также ведомый за руку, прошел за Аней в гостиную.

Длинный стол посередине комнаты. Белая скатерть. Ваза с фруктами и плетеная корзинка с сушками. Вдоль одной из стен сервант, забитый сервизами. В углу кинескопный телевизор. Рядом старое пианино, а на нем несколько вышитых салфеток. Три окна занавешены темными золотистыми шторами. Убогая люстра, раскинувшая корявые кованые плети, дарила скудное желтоватое освещение.

За короткой стороной стола, прямо напротив входа в комнату, лицом к гостю сидел отец Ани – мужчина плотного телосложения, с жестким волевым лицом и густой черной бородой. Руки опущены под стол. Андрей тут же вспомнил о полушуточном предупреждении Тимофея и невольно представил металлические протезы, похожие на конечности робота из будущего, или же отмороженные суровой зимой сморщенные культи. Андрея пронзила волна отторжения жуткой картинки.

Мужчина поднял тяжелый взгляд и пригвоздил им Андрейку, вывернув наизнанку и безжалостно выпотрошив. Ноги у парня подкосились, но он удержался, как бы невзначай оперевшись о спинку стула.

- Папа, это Андрей, - представила спокойным голосом Аня. – Я тебе рассказывала. Андрей, это папа - Захар Петрович.

Что-то удержало молодого гвардейца от необдуманного выпада с рукопожатием, он ограничился коротким кивком, стараясь не смотреть главе семейства прямо в глаза. Андрей присел за противоположный край стола. Пакет с пирожными предательски зашелестел. Мелькнула мысль поставить его на стол, но тут же смущенно скукожилась, прикрывшись транспарантом о порицании невоспитанности. Андрей почесал коленку, чтобы отвлечься. И очень зря. В следующий миг зачесалось за ухом, в пояснице, вспотели ладони, и заскрипел правый глаз. Он всегда так делал при нервном напряжении. Например, перед первым сексом с тридцатилетней соседкой. Вот только сейчас Андрей ощущал себя объектом немого, бесконтактного насилия. Оказалось, что есть и такое.

- Ну, я пойду, налью чайку, - нарушила Аня тишину, которая уже начала материализоваться и заполнять пространство между гостем и хозяином дома. – А вы тут сами пока…

Не договорила и ушла, приглушив вздох волнения.

Андрей все же пристроил пакет на полу, а руки запихал в глубокие карманы служебных брюк и обхватил ими холодные бедра. Поглядывая по сторонам, он принялся кусать губу. Да так сильно, что мысленно стал ругать себя и себе же отвечать на упреки. Силуэт Захара Петровича в бежевой рубахе постоянно маячил в фокусе бокового зрения. Неподвижный, громоздкий, мощный.

- Андрюш! – крикнула из соседней комнаты Аня. – Тебе с сахаром?

На короткое мгновение юноша застопорился, вычисляя все варианты ответов и то, как на них может отреагировать безмолвная гора, состоящая с его девушкой в родственной связи.

- Не, спасибо! – «Только короткие фразы, только короткие… а то голос дрогнет». – Я же тут… как их… - С этими словами Андрей поднял пакет на колени, достал десерт и стал выкладывать его на стол. – Пироженки принес!

Тут отец Ани, не отпуская взглядом женишка, достал из-под стола руки… огромные, просто нечеловеческого размера, как минимум с голову Андрея, сжал их в кулаки и медленно опустил на стол.

Голоса он не напрягал, и прозвучал тот медленно, рассудительно, да так громко, что гостю почудился звон хрусталя в шкафу:

- Обидишь Нюрку – убью.

И Андрей поверил каждому слову. Да что там слову – каждому звуку сказанной фразы. Он не спускал глаз с кулаков Захара Петровича, будто это они говорили с ним. Ручищи смотрели прямо в съежившуюся душу.

Вошла Аня, поставила пузатые бокалы с ароматным чаем на стол, настойчиво попросила папу «не пугать Андрея», а самого ухажера  одарила извиняющимся взглядом.

И это подействовало! Парень стал успокаиваться, даже отхлебнул приятный на вкус чай, кажется, травяной. Сковавший все органы мандраж потихоньку отступал. После того как Аня подала бокал и отцу, она присела рядом с Андреем, положив руку ему на колено.

Захар Петрович пил чай, громко всасывая горячую жидкость, а после каждого глотка причмокивал от удовольствия. Чашка в его ручищах казалась крохотной и ненастоящей.

Андрей изо всех сил помогал Ане успокаивать себя: «Что ж, могло быть и хуже. Познакомились, пьем чай. Правда, единственное, что сказал папаня, было угрозой убийства, но это ничего. Он же не со зла. Вот только почему никто не есть пироженки? Нет, не думай о них, а то будешь такой же слащавый. Думай о чем-то мужском, грубом и деревенском». И Андрей стал представлять, как рубит дрова. Он посчитал, что этот мысленный прием позволит и ему выглядеть немного брутальным. Вот он без устали машет топором, упиваясь своей силой и неуступчивостью. Пот стекает в три ручья. Аня, в старинном русском платье до земли, подходит к нему с кувшином молока и заботливо напоминает о передышке.

- И какие у тебя намерения? – прервал идиллию Захар Петрович, тщательно пережевывая бублик. Челюсти его двигались как тяжелые мельничные жернова.

Андрей не успел испугаться и ответил:

- Самые серьезные.

Отец Ани не раздумывал ни секунды.

- Вот не верю я ни единому из двух слов, что ты промяукал, дружок. Без дела нет и веры. – И пристукнул легонько по столу, отчего стоящие на нем приборы беспокойно вздрогнули.

То ли чай так подействовал, то ли Андрей привык уже к противостоящей ему обстановке, но он без труда обнаружил в себе решимость и уверенность.

- Могу и доказать! Только скажите как?

Теплая удовлетворенность от недрогнувшего голоса разлилась по всему телу гвардейца.

Захар Петрович задумался, подперев кулаком подбородок. Он будто перебирал в уме сотни вариантов в поисках самого заковыристого и непосильного.

- Папа! – Аня протестующе нахмурилась. – Не надо, папа!

- Погодь, доча. Есть один способ. – Отец Ани прищурился. Так делали все в деревне, когда задумывались о какой-то гадости или хитрили. – Но ты не потянешь… Некоторые пытались, но ничего не вышло…- Андрей благоразумно решил не вмешиваться в растягивающийся монолог о судьбоносном испытании, а Захар между тем продолжал: - Хотя вот девяностолетняя старуха и зимой и летом справляется, но ты… ты  - вряд ли.  – После еще одного короткого раздумья, сопровождаемого странным шевелением бороды, он поведал следующее: - У нас верят… это легенда, если, конечно, веришь в легенды, миф, что на заброшенной усадьбе Шереметьевых Упалихе есть место в реке, называют его омутом утопленников. Трава там растет, на берегу. Отвар из нее помогает обрести то, что утеряно. То, чего не хватает. Мне вот здоровья не хватает, я бы заварил. А тебе что?

Вот тут-то Андрейка и растерялся. Не нашелся, что ответить. И не то, чтобы он никогда не задумывался о том, чего ему не хватает. Скорее даже наоборот: слишком часто и очень многого. Но вот только он и предположить не мог, чтобы кто-то верил, что добиться всего можно простым… ну ладно, не простым, а таинственным настоем травы. Это как же нужно облениться? На водичку перекладывать решение проблемы… Не похоже на сурового мужика, которым представляется Захар. Подвох на лицо.

- Папа! – снова вступилась Аня.

Захар Петрович поднялся, а Андрею вдруг стало тесно. Все предметы мебели в комнате стали меньше и напирали с боков. Кроме серванта за спиной отца. Тот изогнулся по краям и нависал вместе с хозяином над сильно укоротившимся столом. Пианино продавливало тревожную дребезжащую ноту.

- Больше не приводи хлюпиков вроде этого!

И тут в Андрее что-то сломалось. Заслонка, которой он огораживался, сдерживал свой вечный страх стать не тем, кем его хотят видеть. Негодование закипело в долю секунды, превратившись в бурлящий водоворот протеста. Андрей вскочил и выплеснул:

- Да принесу я эту гребаную траву!  

Не дожидаясь реакции Захара, он выбежал в коридор, а оттуда сразу во двор. Лицо пылало, ноги дрожали, да и всего самого изрядно потряхивало. Следом выпорхнула и Аня.

Андрей, не останавливаясь, шел к воротам. То, что он забыл переобуться и сбежал прямо в тапках, дошло, когда под ногами захрустел мелкий щебень,  больно впиваясь в ступню. Но возвращаться и не подумал.

Аня нагнала его у самых ворот и схватила за рукав.

- Даже не думай! – Она тяжело дышала, будто пробежала дистанцию. – Он просто берет тебя на слабо!

- И что? – Андрея немного попустило, но злость, теперь уже на себя, не давала рассуждать здраво. – Принесу я ему эту траву, может успокоится, да и мне спокойнее станет… Или этот его миф просто выдумка?

- Да это мой миф! – вдруг выкрикнула Аня, но тут же взяла себя в руки, поправила волосы и спокойно пояснила: - Мой. Я в детстве любила, когда мне папа читал греческие мифы про героев, и сочинила свой. Про траву, которая дает людям то, чего им не хватает. Мне мамы не хватало. Вот и рассказала отцу по глупости.

Ее глаза блестели, отражая свет уличного фонаря. Темнота спустившейся на землю ночи выжидала где-то там, за воротами, прислушиваясь и осторожно шурша осенними листьями. Андрей тоже слушал, но для себя уже решил: что бы Аня ни сказала, как бы ни отговаривала, он сходит на реку. Вот первый шаг по той тропе, которую он ищет.

- А потом слухи пошли, что директриса купается в омуте и потому такая бодрая, несмотря на старость, - продолжала Аня. – И трое утопли там в разное время. Их так и не нашли. Дно  очень илистое. Берег слабый. Ты не ходи, пожалуйста. Если тебе надо, скажи ему, что ходил и не нашел, но лучше ничего не приноси. Он же на травах помешанный и любую с закрытыми глазами узнает. Вот втемяшил себе в голову, что растет она у омута и все.

- Я надеюсь, не он посылал этих утопленников за травой?

- Ну что ты, нет...

- А сам чего не сходит?

Аня виновато опустила голову и пробормотала:

- Я придумала, что трава не помогает тому, кто ее нашел и целебна, если только сорвать ночью.

Андрей вдруг осознал себя уставшим зверем, торопящимся в свою нору  по короткой дороге, усеянной капканами. По обходному пути он не дойдет, а тут…

- Ладно, я пойду.

- Домой? - с надеждой в голосе спросила Аня.

- Посмотрим, - буркнул в ответ и вышел за ворота в ночь.