259

Большой Дом. 1. Дядя Фёдор

У одних родителей мальчик был. Звали его дядя Фёдор. Вообще-то, папа назвал его Данталион Набериус Фурфур, а документы от мамы спрятал. Когда мама узнала, то очень обиделась, потому что через это имя очень уж неприятная история произошла. После неё она на полгода уехала в Африку, изучать ритуалы шаманов племени Водаабе.


А потом ничего, вернулась и даже папе в подарок привезла маленькую игрушечную голову африканского негра, а дяде Фёдору — костяное копьё и деревянную маску, только с копьём ему играть нельзя было, а внутри маски голос бубнил что-то непонятное по-африкански, так что скоро мальчику подарок надоел.


Дядя Фёдор был мальчик серьёзный и самостоятельный. В четыре года он читать научился, а к шести выучил латинский язык, потому что в папиной библиотеке все самые интересные сказки были на латыни. Особенно хорошо дяде Фёдору давались геометрические построения из папиных книжек. Правда, мама и папа этому не верили, а думали, что серой пахнет, потому что дядя Фёдор со спичками играл.


И всё было хорошо, но мама животных не любила, особенно всяких кошек. Про кошек она всегда вспоминала, когда купальники выбирала, обязательно с закрытой спиной.

А однажды было так. Идёт себе дядя Фёдор по лестнице и бутерброд ест. Видит – на окне кот сидит. Большой-пребольшой, чёрный-пречёрный. Кот говорит дяде Фёдору:


— Неправильно ты, дядя Фёдор, бутерброд ешь. Ты же построение для призыва Андромелеха заготовил, а перед ритуалом месяц поститься надо.


Дядя Фёдор ещё разок от бутерброда откусил и коту протянул.


— Ты сам колбасу-то попробуй. Её в вегетарианской столовой можно подавать. А откуда ты про ритуал знаешь?


Кот колбасу прожевал и ответил:


— Так я на чердаке живу. И как ты свои пентакли на крыше перекладываешь мне хорошо видно. Дрянь, кстати, колбаса. И пентакли ты сориентировал неверно. Ты их на Пёсью звезду направил, а надо на Царскую.


— Я их вообще на Останкинскую телебашню наводил. И кусочек штукатурки от стены башни у адамовой головы положил.


— Это за что ты их так не любишь?


— Там какой-то профессор выступал. Очень маму мою ругал, а мне за маму обидно. Хочу, чтобы и им за что-нибудь обидно было.


— Похвально,— кивнул кот,— но только ты, дядя Фёдор про заземление башни не подумал. Или ты решил, что её поверх капища просто так поставили?


— Так что, не сработает ритуал?


— Сработает. Но отдача в другую сторону пойдёт. Знаешь закон невозрастания деструдо по симпатическому контуру?


— Знаю, но я его не понял, там сплошные крючки математические.


Кот только и смог, что лапой себя по лбу хлопнуть.


— Беда. Но ничего. Телевизор у вас в доме есть?


— Есть. Цветной.


— Не будет. И у соседей не будет. И во всём доме тоже не будет. И скорее всего, во всём квартале до самой электрической подстанции.


— А ты откуда всё это знаешь?


— Я уже думал, ты спросишь, как я говорить научился… Я у профессора одного жил, он как твой папа, древние языки изучал. Я у него был за фамильяра.


— А что же ты от него сбежал?


— Про призыв Ирвена что-нибудь читал? И я читал. А он думал, что я не читал, и что меня можно так просто в круг заманить.


— И что случилось?


— Сам в круг упал. Порвал его Ирвен, буквально, как Тузик грелку. Меня тоже хотел порвать, но профессор защитные построения хорошо делал.


— Слушай, кот, а пошли ко мне жить! Я тебя кормить буду, а ты меня будешь учить.


Кот засомневался:


— Мама твоя меня выгонит.


— Ничего, не выгонит. Может, папа заступится.


— Твой папа лимит маминого терпения исчерпал, когда первенцу придал сразу три демона-хранителя.


— Кому придал?


— Первенцу. Тебе, то бишь. Или ты думаешь, что ты от природы у нас такой талантливый?


— Пойдём,— взмолился дядя Фёдор,— ну что они тебе сделают?


— Мне в алфавитном порядке перечислить, что они могут со мной сделать?— буркнул кот,— веди давай. Только не забудь пригласить меня в свой дом.


И пошли они к дяде Фёдору. Кот поел и дядя Фёдор его спрятал: он хоть и один был у родителей, а кровать у него была двухэтажная. Вот он кота на второй этаж, к разным коробкам и мешкам и положил. Кот там до самого вечера спал как барин.


А вечером папа с мамой пришли. Мама как вошла, сразу и сказала:


— Кто-то охранный коврик заклинал. Не иначе как дядя Фёдор кота притащил. И пепла в прихожей нет… Сам догадался вслух пригласить или кто надоумил?


А папа сказал:


— Ну растёт ребёнок, умнеет, книжки читает. Да и, подумаешь, кот. Один кот нам не помешает.

Мама говорит:


— Тебе не помешает, а мне помешает.


— Чем он тебе помешает?


— Тем, — отвечает мама и спину свою чешет. — Ну ты вот сам подумай, какая от этого кота польза?


Папа говорит:


— Почему обязательно польза? Вот какая польза от этой картины на стене?


— От этой картины на стене, — говорит мама, — очень большая польза. Или ты не помнишь, как к нам воры залезли за твоими табличками?


И родители как-то разом посмотрели на картину. А на картине двое дядек убегали по лабиринту от огромного чудища с крыльями и лапами. Чудище было очень старое, а одежда у дядек — очень новая. Раньше их там не было, а потом их зачем-то дорисовали. Дядя Фёдор думал, что это как звёздочки на военных самолётах.


— Ну и что? — не соглашается папа. — И от кота будет польза. Из него фамильяра сделаем. Откормим покрепче, будет дядю Фёдора защищать.


Мама опять спину почесала.


— Лучше мы дядю Фёдора откормим покрепче, чтобы он сам защищался. Ну вот что. Если тебе этот кот так нравится, выбирай: или он, или я.


Папа сначала на маму посмотрел, потом на кота. Потом опять на маму и опять на кота.


— Я,— говорит,— тебя выбираю. Потому что я тебя давно знаю. Мстительная ты и злопамятная. А кошачью обиду я как-нибудь переживу.


— А ты, дядя Фёдор, кого выбираешь? — спрашивает мама.


— А никого, — отвечает мальчик. — Только если вы кота прогоните, я тоже от вас уйду.


— Это ты как хочешь, — говорит мама, — только чтобы кота завтра не было! И ерунду свою разбери на крыше, а то Прасковья Васильевна из восемнадцатой квартиры жалуется, что ей голуби вторую неделю про какие-то мины и шекели рассказывают.


Она, конечно, не верила, что дядя Фёдор из дома уйдёт. И папа не верил. Они думали, что он просто так говорит. А он серьёзно говорил.


Он с вечера сложил в рюкзак всё, что надо. И ножик перочинный, и куртку тёплую, и толстую тетрадь, в которую он из папиных книг построения перерисовывал, и фонарик. Взял все деньги, которые на алтарный камень копил. И приготовил сумку для кота. Кот как раз в этой сумке помещался, только усы наружу торчали. И лёг спать.


Утром папа с мамой на работу ушли. Дядя Фёдор проснулся, сварил себе каши, позавтракал с котом и стал письмо писать.


«Дорогие мои родители! Папа и мама!

Я вас очень люблю. И зверей я очень люблю. И этого кота тоже. А вы мне не разрешаете его заводить. Велите из дома прогнать. А это неправильно. Я уезжаю в деревню и буду там жить. Вы за меня не беспокойтесь. Я не пропаду. Я всё умею делать и буду вам писать. А на крыше вы сами построение разберите. Я не хочу, чтобы у вас телевизор сломался. А Прасковья Васильевна пусть сувенир, который ей сын из Палестины привёз или выбросит, или вам отдаст.

До свиданья. Ваш сын — дядя Фёдор».


Он положил это письмо в свой собственный почтовый ящик, взял рюкзак и кота в сумке, поправил охранный коврик и пошёл на автобусную остановку.

Дубликаты не найдены

+7

А произведение пишется еще или написано и порционно выкладываться будет?

Другими словами, с какой периодичностью ждать продолжений? Очень понравилось!

раскрыть ветку 2
+13

Спасибо. Думаю, где-то с недельной. Есть уже написанные части, есть ещё не написанные. С одной стороны хочется иметь стимул держать темп, с другой — оставить некоторую возможность для ретроспективных изменений.

раскрыть ветку 1
0

Ок, спасибо! Будем ждать!

+5

Я так понимаю, что вместо Печкина им Ньярлатотеп посылки доставлять будет?

раскрыть ветку 1
+6

Мысль интересная, но нет. Все ключевые персонажи останутся на своих местах. Кроме, так её, Настасьи Филипповны… в смысле, Веры Павловны,  потому что я о ней не знал, когда начинал это безнадёжное дело, а теперь у меня своё Простоквашино с Таро Тота и утопленницами, и Надежда Константиновна туда не лезет от слова «совсем».

+4

Сразу три демона Гоетии. Папе кто-то купировал инстинкт самосохранения)

раскрыть ветку 1
+2

Молодой был и самоуверенный.

+3
Это потрясающе!)
+3
у меня только один вопрос возникает
что у мамы Дядя Фёдора связано с кошками и как это влияет на спину?
раскрыть ветку 1
+2

Не с кошками, а с кошачьими и с поездками Мамы по таким местам, где они имеют совсем уж неприличные размеры. Но вообще, вопрос встаёт не в первый раз и я думаю, его надо будет учесть при следующей редактуре.

+3

А-а-а-ащь, это так прекрасно! ГЛУБОКОЕ произведение, ю ноу. Дальше, умоляю, дальше!

(А там и тайна, м-м, матушкиной спины и нелюбви к кошкам раскроется, да?)

раскрыть ветку 1
+6

Спасибо! А с матушкиной спиной, в общем-то никакой тайны нет — она в первом абзаце шлялась по таким местам, где встречаются кошаки не в пример крупнее наших местных )))

+2

отлично, например.
Дядя Фёдор и философский камень

раскрыть ветку 4
+12

Я больше склоняюсь к «Дядя Фёдор и Тень над Иннсмутом». Дальше будет больше жести )))

раскрыть ветку 3
+7

А вместо коровы у них будет коза? И звать ее будут Шуб Ниггурат?

раскрыть ветку 2
+2

Продолжение ждать?)

раскрыть ветку 1
+4

Обязательно!

+1

Это чёртов шедевр. Как же прекрасно, что можно лично автору выразить респект. Единственное что не хватало отсылок к лавкрафту (или проглядела?), они бы органично вплелись. Вообще все отсылки просто огонь, а с коровы был просто колоссальный ор!

+1

Автор, пиши еще. Не шутка

+1

Спасибо автору за текст, очень понравилось. Просто интересно - М.Успенского читали?

раскрыть ветку 3
0

Нет. Только Эдуарда.

раскрыть ветку 2
+3

Ну, если будет оказия - гляньте "Посмотри в глаза чудовищ".

раскрыть ветку 1
+1

Душевно так, по доброму))

0

весело тут у Вас и складно, но все главы не "осилил", но и те кусочки, что почитал - нормуль, ""страшно, аж жуть"" :) ☺☻☻☺☺

0

шикарно. Спасибо.

-1

Классная вещь! Но одно смущает. Вроде у автора с воображением и фантазией порядок, но зачем использовать чужих персонажей, когда было бы в самый раз своих создать, тогда бы и мир може более выразительным стал, как у того Лавкрафта или... Пелевина. Понимаю, написанного не воротишь и коммент устарел, едва родившись, однако мысль возникла и потребовала словесного воплощения.

раскрыть ветку 1
+4

Лично для меня оно было бы вдвое менее крутым с оригинальными персонажами вместо персонажей Простоквашино.

Похожие посты
116

Большой Дом v1.1

Итак, спустя какой-то год с небольшим, я таки закончил правки «Большого Дома», с учётом обнаруженных пользователями ляпов и опечаток.


Скачать можно в электрочитальных форматах: epub, mobi, fb2


А ещё, замечательная художница Катя сделала офигенную обложку.

Большой Дом v1.1 Большой Дом, Рассказ, Крипота

А расширенная версия с комментариями будет ещё через пару лет чуть позже.

62

Вежливый человек  (2/2)

Первая часть

- О! Приветствую низший сородич, - с нескрываемым удивлением сказал незваный гость и отступил на несколько шагов от меня. Впервые в его голосе прозвучали явные эмоции. - Кажется, молодой человек действительно не лгал. Простите за вторжение на вашу территорию, я бы никогда не позволил себе подобной бесцеремонности. Похоже, наши клерки допустили очередную ошибку, в результате которой мясо, пребывающее в этой квартире, было допущено к участию в лотерее.

- С вашей стороны было крайне грубо, усомниться в моей правдивости. Но я готов простить вас, если вы немедленно удалитесь.

- А с чего вы взяли, что я собираюсь уходить? – Я думаю, младший сородич не станет возражать, если я всё же исполню цель своего визита, - сказал он, глядя на моего «сожителя». А тот, вместо ответа, начал неспешно двигаться в сторону шкафа.

- Стой! Выслушай меня и подумай! – со всей силы закричал я. Ты же не знаешь, когда следующий раз сюда кто-то решит заселиться. Глупо ждать очереди желающих снять квартиру, в которой постоянно пропадают люди. Так можно проходить голодным ещё пару лет. И всё из-за того, что этот мерзавец нагло заявился сюда и отнял у тебя еду.

Кажется, мои слова принесли определённый эффект, так как он остановился и стал внимательно слушать.

- Ваши провокации тщётны. Согласно кодексу, наша каста имеет приоритетное право на пищу перед низшими сородичами.

- Ты слышал, как он назвал тебя и твоих соплеменников? «Низшие сородичи», разве такое обращение можно стерпеть? Он же просто шовинистская мразь, которая возвышает свою касту над твоим народом. Уже сейчас, они обеспечили себе право отнимать у вас еду, когда им вздумается. А дальше они захотят забрать у вас охотничьи угодья! И вы будете смиренно терпеть их произвол? - я продолжил свою пафосную тираду, игнорируя вежливого человека.

- Что вы вообще несёте?

- А ты заткнись! Я не желаю выслушивать угнетателя. Вы думаете, что ваши привилегии являются чем-то естественным и даны вам по праву рождения. Но смею вас заверить, что это не так. Те, кого вы называете низшими, имеют равные с вами права на одни и те же блага. Даже если вы вели многовековое угнетение и создали специальный кодекс, порабощающий их народ, вам никогда не убить правду, живущую в сердце каждого из них.

- Вы случайно не больны душевно? Наш уклад таков уже много веков: низшие сородичи служат нам, а мы одариваем их своей мудростью и покровительством.

- Красивые слова не помогут вам оправдать угнетение целого народа с его самобытной культурой и традициями! Более того я уверен, что они сами заслуживают должного почитания и поклонения.

После этих слов я встал на колено перед обитателем шкафа и начал произносить речь торжественным тоном:

- Мой господин, пока вы милостиво позволяли мне находиться в вашей обители, я смиренно снабжал вас пищей. Возможно, она была не достойна вашей персоны, но я обещаю, что это изменится, если вы позволите служить вам дальше. Я буду регулярно приводить к вам мужчин, женщин, детей, старушек или даже рыжих невинных девушек, если подобное блюдо вам по вкусу. А когда моё служение надоест вам, я сам покорно отправлюсь к вашему столу. Умоляю, примите мою клятву вечной верности и не дайте погибнуть от лап этого мерзавца.

На следующие несколько минут воцарилось полное молчание, так как все присутствующие были глубоко шокированы моей речью. Говоря другими словами, все глубоко охренели от телеги, которую я задвинул, и в первую очередь сам я.

- Мой слуга! Моя еда! – прервал тишину мой новоиспечённый господин, заслоняя меня от вежливого человека.

- В таком случае я предпочту удалиться и не мешать вашей идиллии. Порадуйте себя чем-то, пока у вас есть время. Позвоните родным и близким, расскажите им, насколько они дороги вам. Завершите все важные дела и просто сделайте те вещи, которые откладывали в долгий ящик. Всего хорошего, ответил тот. – А с вами будет проведена отдельная разъяснительная беседа, - добавил он, обращаясь уже к существу из шкафа.

- Подождите, пожалуйста. Мой великий и величественный господин интересуется, разве ваши слова не свидетельствуют о том, что его слуга вскоре будет убит, а ему будет нанесён существенный физический урон?

- Нет. Я не говорил ничего подобного. Всего хорошего! – ответил вежливый человек, двигаясь в сторону коридора.

- Владыка, не позволяйте сладким речам этого сатрапа затуманить ваш ясный ум, его род не знает ничего кроме коварства и бесчестья. Он явно намекает, что вскоре вернётся с подкреплением. Они уничтожат вашего верного слугу и нанесут огромное оскорбление вашему достоинству. Разве вы можете позволить им безнаказанно портить своё имущество и дальше продолжать унижать непревзойденную культуру своего народа?

Вежливый человек застыл на месте, глядя в нашу сторону. А я продолжал самозабвенно нести пафосную чушь:

- Сейчас вы не просто отдельная личность, а воплощение духа вашего рода, его самобытности, характера и многовековой жажды свободы. Дав отпор угнетателю сегодня, вы прославите ваше имя в веках и сподвигнете своих собратьев к борьбе. Сегодня тысячи страждущих найдут утешенье в вашем подвиге, сегодня сотни порабощённых воспрянуть духом, сегодня десятки отчаявшихся бросятся в бой за вами следом. Нет судьбы более славной и благородной, чем войти в историю как первый, кто разорвал нерушимые узы многовекового рабства. Господин, вы готовы написать новую славную главу в истории вашего великого народа?

В ответ существо из шкафа с глухим рёвом бросилось на «эксплуататора» и вбило его в стену.

Пока мои проблемы увлечённо кромсали друг друга, я аккуратно проскользнул на кухню, закрыв за собой дверь на щеколду. Затем налил полную кружку пива и осушил её в два глотка.

Из двух зол нужно выбирать тупейшее. С учётом внушаемости моего сожителя и его склонности вестись на самые примитивные манипуляции, исчезнуть будет совсем несложно. Завтра скажу, что отправляюсь на поиск рыжих девственниц для «господина», а сам тихонечко свалю в Монголию. Звучит как план.

Осталось убедиться в том, что моя неведомая хрень сегодня одержит победу. Отхлебнув тёмного пива прямо из бутылки, я вооружился топориком для рубки мяса и длинным кухонным ножом. А затем направился в зал, чтобы принять участие в эпичной битве вежливого и тупого зла.

Кажется, я подоспел в кульминационный момент, вежливый человек навалился всем телом на жителя шкафа, прижав его к полу, одной рукой он не давал ему выскользнуть, а второй активно копался в его внутренностях. Пользуясь тем, что вежливый повёрнут ко мне спиной, я тихо подкрался и с размаху всадил топорик в темечко. Судя по всему, это нанесло ему исключительно моральный урон, так как в ответ он повернул голову под невозможным для человека углом, а на его лице отразились обида и непониманием. Глядя прямо в эти «щенячьи глазки», я без колебаний воткнул нож в его горло. Удар вышел откровенно слабым, и оружие вошло совсем неглубоко. Но пока внимание незваного гостя было сконцентрировано на мне, его хватка ослабла, и существо из шкафа сумело вырваться. Оно, не мешкая, начало обвиваться, подобно питону, вокруг своего противника, сковывая его движения и не позволяя использовать когти для атаки. Буквально за мгновенье его тело было полностью опутано смертоносными кольцами, не оставляющими шанса вырваться. В ответ он издал полный отчаянья вопль, вцепился зубами в живую петлю, сомкнувшуюся на его шее, и начал хаотично носиться по комнате, молотя противника о стены и круша стоящую на пути мебель. Глядя на это, я решил, что внёс достаточный вклад в победу зла над злом и предпринял тактическое отступление к запасам эликсира храбрости.

Скрывшись от творящегося погрома, я вновь налил полную кружку пива, сделал несколько глотков и начал планировать своё светлое будущее.

Думаю, мне не обязательно ехать в Монголию. В том же Казахстане должны оставаться малозаселённые участки степи, и в этой стране возникнет куда меньше проблем с языковым барьером. Там можно будет выращивать овец, завести себе десяток алабаев для их охраны, одну декоративную коровку для души и научиться ездить на лошади. Нужно ещё не забыть обзавестись ружьём на случай визита непрошеных гостей или волков. Плюс, многие местные женщины весьма привлекательны. Решено. Утром я обойду все банки и микрокредитные организации в этом городе, возьму у них максимально доступные займы, а вечером уже буду лететь в самолёте, готовясь покорять степь. Сомневаюсь, что друзья вежливого станут искать меня там. Правда, свора коллекторов сможет найти и среди этих необъятных просторов, но стая собак и ружьё помогут решить данную проблему.

За сегодняшний день я съёл только пару бутербродов утром, и меня уже изрядно покачивало от выпитого, когда я решил выползти из своего убежища, заметив, что звуки борьбы окончательно стихли. На это раз я прихватил с собой две длинные острые спицы, которые достались мне от одного из прошлых жильцов квартиры. Они всегда ассоциировались у меня скорее с оружием, чем с инструментом для вязания.

Когда я вошел в зал, схватка уже была завершена. Вежливый человек утратил все силы для сопротивления, он сидел на полу, опершись спиной на стену, из его горла вырывались хрипы, и текла чёрная густая жидкость. А обитатель шкафа продолжал плотными кольцами выдавливать из него остатки жизни, ломая последние целые кости. Учитывая его незавидное положение в моих дальнейших действиях было больше милосердия, чем мести. Я подошел к нему и резко вонзил спицу прямо в глазное яблоко, а затем ударил по ней ладонью, надеясь вогнать её прямо в мозг, прекратив тем самым мучения визитёра. Не знаю, чем это было обусловлено, моим хреновым знанием анатомии или его собственными физиологическими особенностями, но вместо того, чтобы упокоиться, он начал издавать нечленораздельное мычание и дергаться в агонии. Его движения стали невероятно резкими и сильными, казалось, он вскоре сможет вырваться из тесных объятий противника. Грязно выругавшись, я схватил его за волосы и вогнал вторую спицу в ушную раковину, а потом, игнорируя боль, молотил по ней кулаком до тех пор, пока она не вошла до самого конца. Только после этого его тело прекратило конвульсии и обмякло, словно безвольная тряпичная кукла. Дальше последовала самая тошнотворная часть этой насыщенной событиями ночи. Победитель, не обременяя себя хорошими манерами, решил незамедлительно приступить к поеданию жертвы. Не отпуская труп, он жадно вырывал из него клочки плоти и издавал утробные звуки, чем-то напоминающие рычание кота, который хвастается пойманной добычей, но боится, что её отберут.

А я, скрывшись от омерзительного зрелища, пил и придавался странным грёзам о новой счастливой жизни, которая начнётся вместе с первыми лучами восходящего солнца. В ней найдётся место давно забытым маленьким радостям, эпичным путешествия, невероятным приключениям и множеству забавных историй, которые я буду вспоминать в старости, сидя возле камина. Наверное, до конца моих дней меня будет тошнить от обращения на «вы», но это лишь незначительная плата за возможность открыть для себя совершенно новые перспективы. Осталось только дождаться рассвета.

Стоп. Зачем мне ждать рассвета? Почему я вообще решил свалить из квартиры только утром? Именно сейчас самый удачный для этого момент: вежливый уже мёртв, а мой владыка занят пожиранием его останков. Почему я веду себя как полный идиот? В зале неведомая хрень есть тело другого монстра, а я расселся на кухне, пью пиво, мечтаю и чувствую себя совершенно комфортно.

Да, мой господин не блещет умом, и одурачить его было совсем не сложно. Но именно от небольшого ума он может решить употребить меня вместо десерта сразу после окончания трапезы и не дожидаться обещанных изысканных блюд, которые я должен, согласно клятве, регулярно преподносить. «Мой слуга. Моя еда», - так он обозначил мой статус. И я действительно собрался ждать, пока он решит, какая роль мне уготовлена?

За многие месяцы, проведённые в этом жилище, я так и не сумел понять, чем мотивированы его поступки и логику, которой он руководствуется. Но сейчас меня это совершенно не беспокоит. Я не испытываю страха или желания сбежать. Даже во время боя я вел себя слишком спокойно.

Так. Ещё раз и по порядку. Рядом со мной монстр. Он ест тело другого неведомого существа. А я чувствую себя в полной безопасности. От него меня отделяет лишь тонкая межкомнатная стена. И мне плевать на это. Вскоре я сам могу стать пищей. Но, это не вызывает никаких тревожных ощущений. Вместо этого по телу разливает приятное тепло и умиротворение. ЧТО СО МНОЙ НЕ ТАК?

После того как в мозгу ярким пламенем вспыхнул этот вопрос, я отвесил себе сильную пощёчину, которая помогла прояснить мысли и осознать, что нужно бежать. Немедленно. Схватив с холодильника шкатулку, в которой хранились всем мои деньги, документы и банковские карточки, я ударом ноги открыл хлипкую кухонную дверь и устремился к спасительному выходу из квартиры настолько быстро, насколько позволяло моё состояние.

Едва я оказался в коридоре, на меня нахлынуло чувство всепоглощающей тревоги, растущее с каждым сделанным шагом. Оно буквально на физическом уровне сковывало движения и давило на плечи стремительно возрастающей тяжестью. Преодолев всего половину пути к распахнутой настежь двери, я уже мог передвигаться только благодаря колоссальным совместным усилиям воли и мышц. А перед глазами постоянно возникал морок тёплой уютной кухни, в который ждали пиво и вкусная еда. Мне жутко захотелось вернуться туда, вновь окунуться в грёзы и ощутить приятное тепло, разливающееся по всему телу. Но накатившая волна отчаянья и первобытного ужаса заставляла непослушное тело двигаться дальше. Спустя пару шагов я выронил шкатулку, а мои руки отказались шевелиться и плотно прижались к туловищу, словно скованные невидимыми прочными путами. Следом за ними окончательно перестали повиноваться ноги - казалось, что теперь они весят не меньше тонны, и нет никакой возможности сдвинуть их с места. Выругавшись, я грохнулся на пол и, не обращая внимания на разбитое лицо, попытался ползти, имитируя способ передвижения червяка. Но выяснилось, что я не имею даже малейшего представления о том, как передвигаются червяки на самом деле.

Лежа в паре жалких сантиметров от порога, я осознал, насколько прост и банален этот поворот сюжета. Мне уже никогда не преодолеть остаток пути. Сейчас моё тело обвито множеством смертоносных колец, столь похожих на те, которые выдавливали жизнь из вежливого человека. Разница лишь в том, что они сковывают мою волю, а не тело. А в голове зазвучал глас моего господина, служению которому я посвящу остаток своей жизни:

«Ты преклонил колено! Ты произнес клятву! Ты мой слуга! Ты моя еда!».

Показать полностью
79

Вежливый человек (1/2)

Такие дела, я пытался написать коротенькую крипипасту с классическим сюжетом, в котором НЕХ пытается попасть в жилище. В результате это деградировало переросло в довольно длинный и скучный пародийный трэш.

Несколько лет назад я читал рассказ, в котором парню посчастливилось арендовать большую, светлую квартиру за предельно скромную плату. Разумеется, его радость была совсем недолгой. Уже в первую ночь он столкнулся с необъяснимыми скрипами, шорохами и неоднократно слышал звуки чьих-то шагов. Бедолага лишь под утро сумел погрузиться в тревожный сон. Но и там он не обрёл покой. Ему снился кошмар, где жуткое существо вылезло из шкафа и взирало на его беспомощное спящее тело.

Сейчас я уже и не вспомню, сколько дней квартирант страдал от пугающих явлений и регулярных кошмаров. Зато мне отлично запомнилась финальная сцена рассказа. В ней морально и физически измождённый протагонист слышит тихий скулёж из шкафа и в приступе неконтролируемой ярости начинает стучать по нему кулаками. В ответ из шкафа доносится серия мощных ударов. Это становится последней каплей для главного героя. Объятый ужасом он выбегает из квартиры и осмеливается вернуться туда только за вещами в сопровождении пары друзей.

Учитывая то, насколько легко персонаж покинул уже оплаченное на несколько месяцев вперёд жилище, я абсолютно уверен, что автор не имел ни малейшего представления о том, сколько сейчас стоит аренда недвижимости в крупных городах!


«Голубая мечта» – так местные иронично называют девятиэтажный дом, в котором я сейчас снимаю квартиру. Нет, он носит это имя не из-за сексуальных предпочтений жильцов, а потому что его фасад полностью окрашен в голубой цвет. Это здание расположено на отшибе далеко не самого благополучного района, а рядом с ним раскинулись старые дома барачного типа и частный сектор, имеющий неформальный статус цыганского гетто.

Существует всего три категории жителей «голубой мечты». К первой и самой крупной принадлежат разношерстные маргиналы: они пребывают в постоянном алкогольном или героиновом угаре, и им уже плевать, где проводить остаток своих дней. Вторая состоит из обычных и вполне адекватных людей, вынужденных проживать в филиале ада на земле, так как продать квартиру в этом доме почти нереально. К третьей немногочисленной категории следует отнести тех, кто снимает тут жильё из-за крайне скудного материального положения, не позволяющего и думать о более приличных вариантах для аренды.

Моё нынешнее жилище носит статус своеобразной местной достопримечательности. Соседи утверждают, что на их памяти в нём спились и повесились восемь человек, а пятеро и вовсе пропали без вести. Но меня ни капли не смущают столь незначительные нюансы. Проживание в зловещей квартире, расположенной в неблагополучном доме самого криминального района города имеет одно очень весомое достоинство – сказочно низкую стоимость аренды. Услышав её от риэлтора, я представил, как при первом визите в квартиру увижу труп, свисающий с люстры, а рядом с ним будет сидеть монстр, попивающий чай, элегантно оттопырив мизинец. Но, к огромному удивлению, мне предложили вполне комфортное и чистое двухкомнатное жильё с мебелью из конца советской эпохи. При осмотре в нём не нашлось монстров или следов проживания алкоголиков и прочих сомнительных личностей. Более того, мне даже не пришлось подписывать договор аренды кровью.


В момент заключения сделки я вновь вспомнил классический сюжет, в котором купленное или арендованное за смешные деньги жилище содержит сюрпризы в виде разнообразных злобных потусторонних сущностей. Схожесть нынешней ситуации с этим сюжетом неожиданно обрадовала меня и стала причиной возникновения очень странной, почти не осознанной надежды. Поймите меня правильно, я решил снять эту квартиру из-за её дешевизны, а не потому, что страстно жаждал увидеть монстров или столкнуться с чем-то мистическим. Но я бы не отказался получить настолько незаурядный жизненный опыт. Все 24 года моей жизни прошли слишком пресно и обыденно. В ней не нашлось места трагическим событиям, бурным романам, эпичным приключениям или действительно забавным историям, которые можно вспоминать с улыбкой спустя многие годы. А после тысячи долгих дней пустоты невольно начинаешь желать стать персонажем собственной уникальной истории, пусть и написанной в столь своеобразном жанре.


Первые недели в новом жилище прошли предельно мирно и спокойно. Если не учитывать постоянные скандалы в соседской квартире, которые доносились сквозь тонкие стены. Я испытал лёгкое разочарования от того, что классическая завязка страшной истории не получила своего закономерного продолжения. Однако спустя полтора месяца после заселения начали происходить крайне любопытные события, которые вновь воодушевили меня и пробудили исследовательский интерес.

В очередной раз, засидевший за компьютером до глубокой ночи, я услышал, как что-то начало скрестись из-под дивана. Спустя пару минут этот звук раздавался уже внутри шкафа, а затем он переместился в громоздкий советский буфет. Затуманенный от недостатка сна мозг списал происходящее на мышей, чья популяция густо населяла этот дом, а туловище побрело в кровать. На следующую ночь, когда звук и его маршрут повторились в точности, я вспомнил, что многие соседи жаловались на засилье грызунов и тараканов в своих квартирах, и только мне никогда не доводилось сталкиваться с ними. Я солгу, если скажу, что в тот момент во мне проснулось чувство страха. Вместо него пробудилось жгучее любопытство, подталкивающее установить точную причину возникновения звуков и их маршрута. В моей натуре оно всегда было сильнее страха или инстинкта самосохранения.

Уже следующим вечером в шкафу была поставлена камера в режиме ночной съёмки. Несмотря на то, что той ночью странные звуки стали куда громче, на отснятом видео обнаружилось лишь внутреннее убранство шкафа, без малейших намёков на их источник. Повторив этот эксперимент ещё пару раз, и убедившись в безрезультативности подобных попыток, я воспылал нездоровым энтузиазмом и посвятил почти всё свободное время решению этой загадки.

В течение следующего месяца мною были опробованы почти все идеи, которые только приходили в голову, но ни одна из них не принесла положительного результата. Даже когда я внезапно отрывал шкафы или заглядывал внутрь диванов, из которых доносились звуки, они мгновенно затихали и спустя несколько секунд начинали раздаваться в новом месте. Столь незамысловатый метод был использован не один десяток раз, но, несмотря на множественные попытки, мне так и не удалось увидеть даже хвоста убегающего грызуна. После огромной череды неудач исследовательский интерес начал стремительно угасать, и мне осталось лишь смириться с необъяснимой природой шумов. Вскоре они стали восприниматься наравне с соседскими криками и прочими обязательными атрибутами проживания в неблагополучном доме.

Сейчас я понимаю, что такой беспечный подход обязательно привёл бы меня к повторению незавидной участи прошлых жильцов. Но тогда мне окончательно надоело играть в охотника за приведениями.


Пока я старательно игнорировал проблему, ночные звуки становились всё громче, разнообразнее и стремительно расширяли свой маршрут. Неверное, вскоре они бы начали возникать в самый разгар дня, но мне так и не удалось проверить эту догадку, так как выяснилось их истинное происхождение. В этом помог мой старый приятель алкоголь.

На мой взгляд, он представляет собой универсальное зелье, исцеляющее от хандры и любых других душевных проблем. Благодаря ему человек может тихо беседовать с другом в одном из многочисленных баров Одессы, а спустя сутки обнаружить себя блюющим под мостом в Лиссабоне. Именно он позволяет некоторым получить незабываемый жизненный опыт в Таиланде, не обратив внимания на особенности шеи подсевшей к ним красотки. Другим он дарит огромное разочарование, если в итоге выясняется, что их спутница действительно женщина, и была ей с самого момента рождения. Безусловно, он является причиной самых красочных приключений и всех великих открытий. Я же могу без малейшего преувеличения заявить, что алкоголь спас мою жизнь и позволил раскрыть тайну этой квартиры.


Будучи любителем активного отдыха в виртуальных мирах, я нередко выпивал пару бутылок пива сидя за компьютером вечером выходного дня. В такие моменты странные звуки существенно увеличивали свою интенсивность, но это можно было спокойно списать на простое совпадение. Что, собственно, я и делал. Но однажды, вернувшись домой глубоко за полночью в состоянии сильной алкогольной интоксикации и плюхнувшись прямо в одежде на диван, я обнаружил, что из шкафа раздаётся не привычный скрежет или другой невнятный шум, а громкое угрожающее рычание. Не знаю, что сильнее всего повлияло на меня в ту ночь, алкоголь или алкоголь, но я резко вскочил, с намерением повторить опыт главного героя упомянутого ранее рассказа. И начал колотить шкаф, выражая своё недовольство в самой грубой и нецензурной форме, на которую только был способен. Уже через несколько минут, изрядно устав, я напоследок пнул дверцу ногой, и предложил источнику шума выйти из него и разобраться по-мужски.

- Сама входи еда! – ответил на моё предложение очень низкий голос.

В этот момент я резко перехотел быть персонажем собственной уникальной истории. Вместо этого появилось сильное желание плакать как маленькая девочка, ржать как маленькая лошадка, блевать как маленькая кошечка и мочиться как маленькая испуганная собачка. Раньше выражение «мгновенно протрезвел» казалось мне обычным художественным преувеличением, но я убедился в том, что человеческий организм действительно способен на это.

- Спасибо. Мне и тут неплохо, - произнес я голосом, полностью лишенным любых эмоций. Затем на негнущихся ногах медленно побрёл в ванную комнату и там в произвольной последовательности отдался во власть нахлынувших желаний.


Утро добрым не бывает. Особенно если встречаешь его лёжа в пустой ванне после бессонной ночи и всеми силами стараешься убедить себя в том, что диалог с обитателем шкафа был просто невероятно реалистичным кошмаром или результатом употребления слишком больших доз алкоголя. Одно дело иметь странное желание столкнутся с чем-то выходящим за рамки привычной картины мира, совсем другое - признать, что ночью, будучи в изрядном подпитии, ты действительно разговаривал с неведомым существом.

Осмелившись выйти из ванной, я заварил невероятно мерзкий дешевый чай, который любил пить в трудные моменты жизни. И после долгих раздумий все же решил поступить как взрослый рациональный человек и отталкиваться о того, что в моей квартире обитает некая сущность со специфическими кулинарными пристрастиями. Учитывая все особенности жилища, куда безопаснее было поверить именно в это, чем вести себя как персонаж второсортного фильма ужасов и до последнего вздоха сомневаться в реальности происходящего.

Думать о переезде было глупо, эта квартира стала настоящей находкой для вчерашнего выпускника с корочкой философа, который решил вкусить все прелести самостоятельной жизни в большом городе и лишь недавно сумевшего заполучить престижную высокооплачиваемую должность продавца в секс-шопе. Вариант с возвращением в родной город я не рассматривал. Не хочу вдаваться в детальное описание взаимоотношений с моей семьёй, достаточно сказать, что идея подвергать опасности свою тушу в этом жилище была куда более приятной. А вероятность быть съеденным намного меньше.

Тем утром я решил выработать алгоритмы позволяющие находиться в квартире, без риска пополнить список бесследно пропавших или покончивших с собой жильцов. Как показал ночной инцидент, существо крайне агрессивно реагировало на изрядно пьяных людей, поэтому я решил временно прекратить употребление алкоголя. В свою очередь, солидный опыт общения с котиками и студентками подсказывал, что можно заполучить лояльность любого создания, если его регулярно кормить и гладить. Идея почесать за ушком неведомую хрень была отброшена сразу. А вот попытка накормить выглядела куда более разумной затеей.

Началась скрупулезная подготовка к непростому и трудоёмкому налаживанию отношений с моим «сожителем». Читая различный бред на оккультных форумах, я составлял список продуктов, которые могли бы понравиться существу со столь неординарными кулинарными предпочтениями. А так же морально готовился к множеству неприятных пугающих инцидентов, которые должны были произойти во время этого процесса. Однако проблема решилась до разочарования легко.

Глядя на список, в котором пенис горного ежа, убиенного во время полнолуния девственным волком являлся самым доступным ингредиентом, я решил попробовать начать кормёжку с того, что можно купить на ближайшем рынке. И это сработало сразу. Едва я начал оставлять в шкафу различную пищу, он начал вести себя намного тише. Со временем выяснилось, что обитатель шкафа не брезгует даже куриными лапами и головами, но предпочитает говяжьи сердца, скормив ему несколько килограмм сердец можно было забыть о странных звуках на пару дней. На этом мои трудности закончились. Теперь я мог проживать в квартире, не рискуя собственной шкурой. Безусловно, это не могло не радовать, но, с другой стороны, я чувствовал жуткое раздражение. Человек, который готовится покорить вершину, поднимаясь по сложному и опасному склону, всегда испытает разочарование, если узнает, что к ней можно добраться по безопасной и давно протоптанной тропе.


На сегодняшний день прошло уже почти полгода после ночного разговора с потусторонним жильцом. За это время у меня возникло множество вопросов касательно его мотивации и последовательности действий. В этой квартире несколько людей пропали без вести, учитывая его любовь к мясу, следует предположить, что они были съедены. Но это не объясняет поведение постояльцев, совершивших самоубийство. Допустим, он питается как страхом, так и мясом. В таком случае разумнее было бы поедать и тела самоубийц. Можно предположить, что он брезгует плотью не первой свежести, но в таком случае он бы не трогал еду, оставленную в шкафу. Кажется, мне достался монстр с крайне противоречивой и непостоянной натурой.

Эти вопросы следует попытаться задать непосредственно самому обитателю шкафа, но должно пройти ещё немного времени, чтобы моё любопытство вновь пересилило страх и инстинкт самосохранения. Впрочем, меня и так всё устраивает. В моём распоряжении квартира со сказочно низкой стоимостью аренды и небольшой бонус доказывающий присутствие мистических сущностей в нашем мире. Даже с учётом дополнительных трат на содержание «сожителя», проживание в ней обходится крайне дешево и у меня есть возможность каждые выходные устраивать маленький праздник чревоугодия. К тому же сегодня мне выдали немалую премию, после того как группа мужчин в штатском с явной военной выправкой скупила все изделия фаллической формы, представленные в ассортименте магазина, включая лимитированную серию товаров, имитирующих конские агрегаты.

Деньги, пришедшие от необычных покупателей, было решено незамедлительно спустить на праздник обжорства прямо посреди рабочей недели. Вернувшись с пакетами, ломящимися от еды, я начал приготовления к шикарному вечеру, для которого было приобретено: две палки копченой колбасы, три пачки паштета для бутербродов, килограмм пельменей, несколько упаковок чипсов, одна копченая курица, два батона хлеба и четыре литра разливного пива. Эту картину довершала впервые честно купленная «Dragon Age: Origins». Важно иногда радовать себя, но не следует забывать и о домашних питомцах - жителю шкафа сегодня достанется пять килограмм говяжьих сердец. Согласно плану, столь обильная вечерняя трапеза должна отвлечь его от пьянствующего рядом куска мяса. Почему я вновь начал употреблять алкоголь, живя в квартире с монстром, который агрессивно реагирует на нетрезвых людей? Наверное, понять меня сможет только тот, из чьего окна тоже отрывается восхитительный вид на цыганское гетто.


Когда я возился на кухне, нарезая бутерброды, до меня донёсся настойчивый стук в дверь. Прервав приготовления, я отправился в коридор и посмотрел в глазок. За дверью стоял высокий немолодой мужчина в строгом чёрном костюме, его аккуратно уложенные седые волосы почти касались плеч, а на лбу виднелись залысины.

- Чем могу быть полезен? - спросил я, не открывая двери.

- Доброй ночи. Я приношу свои извинения за беспокойство в столь поздний час, но не могли бы вы впустить меня в свою обитель?

Немного опешив от внезапной просьбы, я ответил, подражая его манере речи:

- И вам не злого времени суток. Не изволите ли вы объяснить, что ваша персона забыла у дверей моей квартиры, и почему я должен незамедлительно исполнить вашу просьбу?

- Я достопочтенный и законопослушный обыватель. Мой автомобиль сломался недалеко от вашего дома, а телефонный аппарат разряжен, поэтому я вынужден обратиться к вам за помощью. В ином случае, я рискую замёрзнуть внутри своего транспорта или быть ограбленным местными разбойниками.

- Простите, но я вынужден отказать вам. Сами знаете, места здесь крайне неспокойные, порою разные душегубы притворяются путниками, попавшими в беду, и обманом проникают в жилище порядочных граждан.

- Неужели вы останетесь безучастными к моей судьбе и не проявите ни капли христианского милосердия?

- За кого вы меня принимаете? Я всегда готов оказать посильную помощь порядочному человеку. Вас устроит, если я вызову эвакуатор со своего переносного телефона?

- К сожалению, я не имею достаточного количества денежных средств для оплаты его услуг.

- Прискорбно. В таком случае, я могу связаться с кем-то из ваших ближайших друзей и рассказать о бедственном положении, в котором вы оказались. Уверен, они согласятся отправиться к вам на выручку. В крайнем случае, можно обратиться к моим соседям, среди них есть честные богобоязнные люди, которые неплохо разбираются в автомобилях.

Я решил не уточнять, что большинство этих «честных богобоязнных людей», в первую очередь, неплохо разбираются во взломе автомобилей.

- Простите, но такой вариант невозможен. Ваш телефонный аппарат теперь находится в неработоспособном состоянии, а соседи спят глубоким мирным сном. Сколько бы я не стучался в двери жилищ, мне не удастся нарушить их покой. Его не прервут даже ваши предсмертные крики.

Это был один из самых странных разговоров в моей жизни. Стиль общения незнакомца представлял собой нечто уникальное и невероятно забавное, а дальнейший диалог сулил множество комичных моментов, но меня слегка смутили слова о предсмертных криках, сказанные спокойным, добродушным тоном. Такое не вписывалось даже в мои крайне широкие понятия нормальности.

- Сударь, смею вас заверить, в обозримом будущем я не намерен издавать различные крики, хрипы или прочие звуки, сигнализирующие о моей скорой кончине. А если вы уверены, что все соседи находятся в объятьях Морфея, вам следует попробовать поискать помощь в другом месте, так как я больше не собираюсь вас выслушивать.

- Молодой человек, вас оскорбило одно из моих высказываний?

- Нет, ни капли. Каждую ночь ко мне приходят странные незнакомцы, чтобы поговорить о предсмертной агонии, криках ужаса, пытках, каннибализме, геноциде и котятах.

- Наверное, вы очень интересный собеседник, если именно вас выбирают для обсуждения таких деликатных тем. Но тогда почему вы так резко отреагировали на мои слова? – спросил он совершенно серьёзным тоном.

- Рекомендую вам отказаться от приёма различных веществ, искажающих мыслительные процессы и меняющих восприятие реальности. Сделайте это ради собственного блага. А теперь позвольте мне откланяться, – довольно грубым тоном ответил я и направился внутрь квартиры.

В этом доме мне довелось насмотреться на кучу разных психопатов, наркоманов и прочих забавных личностей, но «вежливый человек» представлял собой действительно уникальный случай. Я ещё не встречал никого, кто, находясь в явно неадекватном состоянии, вёл бы себя столь своеобразно. Когда я уже почти покинул прихожую, раздались звуки открывающегося замка и в квартиру медленно вошел незнакомец. Этот обладатель безупречных манер даже не удосужился прикрыть за собой дверь, оставив её открытой настежь. Подобная беспечность в этом доме равносильна приглашению ограбить квартиру, нанеся её владельцу 40 ножевых ранений, но, похоже, это не волновало незваного гостя.

- Молодой человек, зачем же грубить? Возможно, из-за своей неопытности я подобрал неудачные словоформы, но у вас не было никакой нужды использовать столь некорректные высказывания.

Меня начало покидать чувство реальности происходящего. Это уже смахивало на какой-то сюрреалистичный сон. Несмотря на эти ощущения и сильный испуг, опыт проживания в «голубой мечте» подсказывал, что не следует лишний раз провоцировать сумасшедшего, особенно если он так легко смог проникнуть в моё жилище. Пятясь вглубь квартиры, я продолжил нашу непринуждённую светскую беседу:

- Приношу вам свои глубочайшие извинения. Ваш визит пришелся в крайне неудачный для меня час, и с моих уст вырвалась вся та злость, которая накопилась внутри меня за тяжелую рабочую неделю. Я понимаю, что нужно учиться властвовать собой, но иногда это выше моих сил. Мне и вправду жаль.

- Ваши извинения приняты. У всех нас бывают плохие дни, когда скверна, накопленная внутри, начинается рваться наружу и отравлять отношения с другими людьми. Я вас прекрасно понимаю и не виню. Каждый человек переживает, непростые моменты и имеет право на неидеальность, – произнёс он и начал приближаться неспешной походкой.

- Я высоко ценю ваше великодушие. Но не могли бы вы покинуть мою обитель? – с нотками паники в голосе спросил я, продолжая медленно отступать внутрь квартиры.

- Нет. К сожалению это невозможно.

- Почему же? Я ведь так и не дал своего дозволения на ваше присутствие в его пределах.

- Попытка получить ваше разрешение, является обязательной формальностью и своеобразной данью хорошим манерам. Но я могу находиться в вашем жилище, даже если вы отказали мне в праве доступа.

- И что вы намерены делать дальше?

- Вам доводилось выигрывать в лотерею?

- Нет, подобной радости я никогда не испытывал.

- Тогда мне следует вас поздравить, среди тысяч других кандидатов именно на вас выпал жребий в лотерее, которую проводят мои коллеги. Но я сомневаюсь, что вы будет обрадованы призом.

- И вы явились сюда, чтобы вручить его?

- Скорее забрать. Не обессудьте, но я намерен употребить вас в пищу.

После этих слов в облике незнакомца начали происходить стремительные метаморфозы: пальцы вытянулись, превратившись в острые длинные когти, глаза почернели, а губы разошлись в стороны, обнажив два ряда мелких зазубренных зубов.

- Стоп, подождите. Чего вы так сразу? Может, мы вначале выпьем чаю и всё спокойно обсудим? Два разумных вежливых человека всегда смогут договориться, - в панике начал тараторить я, не замечая, что уже уткнулся спиной в шкаф.

- Увы, но у нас не выйдет придти к обоюдно выгодному соглашению. Несколько часов назад я узнал, что сегодня мне предстоит впервые утолить голод, терзающий меня с самого момента рождения. И я не намерен отказываться от этой чудесной возможности, - спокойно произнёс он и остановился, видя, что мне уже некуда отступать.

- Подождите и выслушайте. Я умею все: от убийства до завивки волос. Я знаю кучу анекдотов, двенадцать способов массажа, шесть видов карточных игр. Более того, я не обременён моральными принципами и с удовольствием помогу вам найти и добыть кучу изысканной пищи. С вашей стороны будет крайней расточительностью съесть человека готового посвятить всю дальнейшую жизнь служению вам.

- Это невероятно заманчивое предложение, но в вашем случае сделка невозможна. Правила лотереи позволяют использовать вас лишь в качестве еды. А персоне с моим рангом опасно их нарушать.

- Какая жалость, – очень тихо ответил я, стараясь унять дрожь в теле.

- Сомневаюсь, что вас утешат мои слова, но я испытываю глубокое огорчение от сложившейся ситуации. Вы проявили вежливость к незнакомцу, что так не свойственно нынешнему поколению, и, даже - готовность к служению. Но мой невысокий статус среди собратьев не позволяет предложить вам ничего кроме быстрой и почти безболезненной смерти.

Эти слова вежливого человека полностью успокоили меня. Наверное, это произошло из-за однозначности его ответа, он отчетливо дал понять, что у меня нет никакой возможности договориться. И я сильно сомневался, что попытка бегства может увенчаться успехом. В моменты полной безнадёжности меня посещают очень странные идеи, которые, несмотря на их полную абсурдность, часто оказываются самым эффективным решением проблемы. И подобная идея стала для меня сейчас последней надеждой. Несколько раз сильно стукну по шкафу, я решил продолжить разговор, в надежде выиграть время:

- Спасибо за столь развёрнутый и однозначный ответ. Мне тоже жаль, что ситуация сложилась подобным образом. Если вы не возражаете, я задам один вопрос, – не дожидаясь ответа, я продолжил говорить. – В своё время соседи сказали, что в этой квартире повесились восемь человек. Тогда я не стал уточнять. Но, меня терзает жгучее любопытство, они действительно все повесились? Прямо все восемь человек? Это очень странное совпадение или закономерность?

- Я не располагаю подобными сведениями. Вы действительно именно это желаете узнать перед смертью? Разве вас не должны интересовать вопросы касательно загробного мира или существования бога?

- На самом деле этот вопрос куда важнее. Ваша неспособность дать ответ явно указывает на некомпетентность организаторов лотереи или на то, что они не сочли нужным в должной мере проинформировать вас. К сожалению, я не могу стать вашей пищей в эту ночь, так как я уже зарезервирован в качестве еды для существа с похожими кулинарными пристрастиями, - сказал я, продолжая колотить шкаф.

- Молодой человек, к чему столь детские хитрости? Спешу заверить, наша лотерея исключается места, которые являются кормовой базой для сородичей. Более того, в вашей обители я не чувствую никаких следов пребывания представителя моей расы.

- Ваши ощущения обманывают вас, - я старался выглядеть предельно спокойным, но продолжал наносить по шкафу мощные удары.

- Не волнуйтесь, вы почти ничего не почувствуете, - произнёс он, сокращая дистанцию.

Когда он приблизился вплотную, дальняя от меня дверца шкафа отворилась, и из него выползло существо с телом гигантской змеи и мордой, смахивающей на серьёзно деформированный человеческий череп. Стоя на хвосте, оно было на две головы выше, чем вежливый.

Показать полностью
214

Большой Дом. 22. Большой Дом

Оглавление


Они были живы. Солнце светило изо всех сил, словно пытаясь возместить все дни своего отсутствия. Выглянула тёплая поздняя осень.


Дядя Фёдор рыдал в родительских объятиях посреди мира, который словно был дочиста помыт и заново раскрашен.


Мама отвлеклась на мгновение и очень внимательно посмотрела на Матроскина.


— Мне кажется, я должна тебя прикончить, вот прямо здесь и сейчас.


— Считаю долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное,— сердито проговорил кот,— И ещё прошу занести в протокол, что я действовал исключительно из благих побуждений.


— Тут все действовали из благих побуждений,— пожал плечами папа,— даже этот…


Он указал на полуразрушенное бетонное строение.


— Пожалуйста!— взмолился дядя Фёдор,— Матроскин в самом деле хотел как лучше. Он мне никогда ничего плохого не желал…


— Никогда… никогда,— вмешался невесть откуда взявшийся воронёнок.


Мама рассмеялась. Дядя Фёдор вдруг понял, что он никогда в жизни не видел её такой радостной. Она отбросила в сторону Кремлёвский Скальпель.


— Хорошо,— кивнула она,— Будем считать, что все получили по счетам.


Шарик, он же Ирвен, вновь воплотившийся в теле собаки, замахал хвостом.


— Очень здорово!— обрадовался он,— А то я уже подумал, что мы опять друг-друга убивать начнём. А я больше никого убивать не хочу…


— Ты теперь свободен!— сказал дядя Фёдор,— Ты можешь вернуться домой.


— Я знаю,— кивнул Ирвен,— Только я никуда возвращаться больше не хочу. Я и так слишком часто возвращался. Я теперь помню кто я такой, я сам могу выбирать где и кем мне быть.


Мама осмотрела всех и спросила:


— Меня вот теперь только один вопрос волнует: кто придумал к нам послать телёнка? Мы бы без него ни за что дорогу сюда не нашли.


Мальчик только было рот открыл, как Матроскин его перебил.


— Это всё дядя Фёдор. Вы даже не представляете, насколько у вас талантливый сын растёт!


— Ну в этом мы как бы особо и не сомневались,— согласилась мама,— а теперь расскажите-ка мне вкратце, что тут произошло.


Дядя Фёдор, кот и пёс переглянулись. Матроскин начал:


— Профессор Сёмин занимался призывом с той стороны. Начал он с меня… я раньше живым был, а потом умер, а потом он меня вытащил в тело кота. Потом, похоже, он как-то исхитрился мальчишку внутрь трактора загнать,— тут Матроскин кивнул в сторону Митры,— причём не удивлюсь, если Иван Трофимович особо не дожидался, когда мальчик самостоятельно отойдёт. В это же время профессор с Председателем связался. Чем они занимались и чем это всё кончилось объяснять смысла нет, я думаю, вы сами всё видели. В это же время профессор Сёмин решил призвать в тело собаки какого-нибудь подходящего демона.


— И призвал меня,— хрипло вступил Шарик,— не знаю, что профессор себе там хотел, но Матроскин нарушил периметр построения. И я профессора убил. Я-то думал, что я после этого назад вернусь, но профессор использовал, этот, конкурентный…


— Рекуррентный призыв,— подсказал кот.


— Вот именно. В общем я не мог уйти. Вообще никак, ни по своей воле, ни по чужой. Ну и собачьи мозги всё-таки слабо для меня подходили. Так что для полного счастья с каждым разом я всё больше терял над собой контроль.


— А Председатель, тем временем, попытался достучаться до Богини-Матери самостоятельно. Расчёты-то от профессора Сёмина остались, но без самого профессора лично я бы не рисковал ими воспользоваться. Ну и, в итоге, пробил наш Председатель дыру в совершенно другом направлении — аккурат на ту сторону,— кот кивнул в сторону реки,— Почтальону нашему сразу из центра пришло указание: замкнуть деревню. Он и замкнул. И, в придачу, отдельно закрыл центр деревни с почтой, Председателем и его алтарём. Хорошо закрыл, основательно, Председатель своими силами так и не выбрался.


— Только перед этим Печкин предложил коту и Шарику… в смысле Ирвену, выбраться наружу,— вступил дядя Фёдор,— Матроскин успел к этому времени раздобыть число, чтобы можно было вернуться обратно. И он вернулся со мной. Он очень надеялся, что вы придёте за мной и как-то всё исправите.


Мама только лицо ладонью закрыла.


— Вот как такой умный кот мог оказаться таким безответственным идиотом?— спросила она.


— Но вы же пришли!— искренне воскликнул дядя Фёдор.


— Знали бы вы, чего нам это стоило!— сердито ответила мама,— И ты, дядя Фёдор, догадался же пойти за котом!


— Вы меня всегда учили, что о животных надо заботиться.


— Это потому, что больных и истощённых животных нельзя в жертву приносить,— без задней мысли заметил папа,— Нам, кстати, отсюда ещё выбираться надо, а этот кот выглядит откормленным и здоровым.


— Не надо меня в жертву приносить,— ощерился Матроскин,— тут ещё кур полно.


— А куры-то тут при чём?— не поняла мама.


Тут ей всё про тр-тр Митру рассказали.


— Значит нам надо на почту идти, искать адресную книгу!— оживился папа.


— Ты с дядей Фёдором останешься трактор чинить,— распорядилась мама,— кота тоже прихватите, он у нас, похоже, большой знаток электротехники, а до почты я и сама прогуляюсь.


И она пошла. С ней на всякий случай Ирвен отправился, а за ними всеми корова Мурка увязалась.


По дороге корова ненавязчиво Ирвена от мамы оттёрла и сказала:


— Разрешите-ка вас Римма… как вас по отчеству?


Мама особо не удивилась. С ней, когда ей надо было, разговаривало даже то, что по определению даром речи не обладало. А вот Шарик-Ирвен очень удивился.


— Мурка, ты что, разговариваешь?


— Не с тобой, мизогинный ты свинокобель!— прошипела Мурка.


Ирвен аж присел.


— Я вообще-то того, демон.


— Вот именно, порождение патриархальных верований, напрямую ассоциирующих знание и власть с мужским началом и, тем самым легитимизирующее андроцентрический нарратив.

Демон прокашлялся.


— Я, конечно, по интонации понял, что ты в виду имеешь, но вот…


— Заткнись, короче говоря…— отрезала Мурка и повернулась к маме,— в общем, очень мне надо с вами поговорить. Иначе наша история тест Бекдел-Уоллес не пройдёт.


— Замечательно,— отстранённо ответила мама,— и что от меня требуется?


— Как минимум, выслушать. Женских персонажей в истории — меньше двадцати процентов, не представлены этнические меньшинства и трансгендеры, не раскрыта интимная линия между почтальоном Печкиным и профессором Сёминым, половина женских персонажей является жертвами насилия, и автор растушёвывает сам акт насилия якобы сюжетной необходимостью, тем самым оправдывая его.


— Самое глупое, что можно было придумать,— заметила мама,— это пробивать коровой четвёртую стену.


— Именно!— радостно подтвердила Мурка,— насилие над животными! Я уже говорила, что я — веганка?


— Вопрос с гендерной предвзятостью будем считать закрытым,— сухо отрезала мама, пальцем проверяя заточку Кремлёвского Скальпеля,— а то женских персонажей тут может ещё меньше остаться.


Тем временем, они к почте пришли. Сейф нашёлся там, где сказал Печкин. И код к замку подошёл. И даже адресная книга внутри оказалась в целости и сохранности.


А тут и папа с дядей Фёдором и котом подоспели:


— Мы тр-тр Митру починили!— радостно заявили они.


На улице обречённо прокричала курица.


— Жаль только Печкина починить не удастся,— печально добавил дядя Фёдор.


— И правильно, — говорит Шарик. — Он такой вредный.


— Вредный он или не вредный, не важно. Без него мы, может быть, у нас вообще ничего бы не вышло.


— А я проблемы совсем не вижу,— выступил папа,— он ведь почтальон местный. Значит он связан с почтовым отделением. Мы его сейчас запросто обратно запросим. Тем более, что срок возврата ещё не истёк.


В служебном помещении, у дальней стены, грузовой лифт находился. Он был зелёный и железный, чем-то похожий на печку. Папа повозился немного с тумблерами и нажал на большую прорезиненную кнопку. Лифт загудел. Дверцы распахнулись и на пол кубарем вывалился почтальон Печкин.


Невесть как пробравшийся внутрь Слейпнир лизнул почтальона в лицо.


Печкин приоткрыл глаза.


— Папаня,— пробасил телёнок.


Почтальон оглянулся по сторонам. Посмотрел на Слейпнира, на Мурку…


— Там, в лифте, есть режим кремации,— прохрипел он,— Верните меня обратно, пожалуйста.


Мама и папа, не говоря ни слова переглянулись, и подняв Печкина под руки понесли его обратно в лифтовую клеть. Почтальон выкрутился и оттолкнул их…


— Вот так я и знал, что у вас всё семейство такое, без чувства юмора и сострадания.


— А вы… как вас?— начал папа.


— Игорь Иванович,— подсказал Печкин.


— Вы, Игорь Иванович, кажется, читали «Протоколы сельскохозяйственной магии» Курляндского. Первое издание, одна тысяча девятьсот тридцать четвёртого года.

Почтальон насторожился.


— Допустим, читал. А какого года издания я не знаю.


— Зато я знаю,— папа покосился на телёнка,— очень уж известно это первое издание. Там в одном ритуале опечатка очень смешная. Но иногда старательные студенты делают именно так, как написано. Недаром говорят, что Ремесленник должен быть не только небрезгливым, но ещё и внимательным.


Печкин опасливо посмотрел на Мурку. Мурка презрительно скосилась на почтальона.


— Ну, знаете ли,— сердито сказал он,— можете жаловаться в комитет защиты животных. И в Министерство, и в спортлото. Только если бы не эта опечатка, вы бы сюда ни за что не попали.


— Я не жалуюсь. Я констатирую факт,— ответил папа, стараясь не рассмеяться.


— Всё это, конечно, замечательно, только пора нам собираться,— сказала мама,— число у нас есть, трактор готов. Я думаю, что мы сможем всех наружу вывести.


— А я никуда не поеду,— заявил почтальон Печкин, когда они на улицу вышли,— замыкание стабилизировалось и я его изучать буду, прямо изнутри. Я, может быть, хочу главным специалистом по нему стать.


— И я никуда не поеду,— сказал кот Матроскин,— меня снаружи по косточкам разберут. А тут природа… буду мемуары писать.


— А я за ним присмотрю,— Ирвен подошёл к Матроскину,— а то знаю я его.


Мурка и Слейпнир уже куда-то сбежали, так что их даже уговаривать не пришлось.


— Ну что, дядя Фёдор, а мы с тобой поедем домой,— сказала мама,— тебе в следующем году в школу надо будет идти. Тебе учиться надо.


— Надо,— согласился дядя Фёдор и потупил глаза,— вот только ничему меня в школе не научат. Мне другая учёба нужна.


И он посмотрел за реку, на Большой Дом.


— Я хочу Ремесленником стать. И ещё я хочу Гришу найти.


Мама и папа посмотрели на него с удивлением и ужасом.


— Да, я про него знаю,— продолжил мальчик,— в общем, вы меня не уговаривайте, я сам всё уже решил, ещё до того, как вы нашли сюда дорогу.


Мама хотела было сказать, что это из-за папы он таким избалованным вырос, но промолчала. Потому что она была умная женщина и понимала, что иногда дети лучше понимают, что им нужно.


Папе хотелось во всём маму обвинить, мол это от неё ребёнок на ту сторону сбегает. Но он тоже был умным мужчиной и понимал, что на самом деле не от них дядя Фёдор уходит а за знанием. А всему, чему они могли его научить, они научили. И ребёнок у них вырос умный, трудолюбивый и любознательный.


У Матроскина аж свербело всё-всё высказать, что он думал о педагогических талантах родителей дяди Фёдора. Но и он промолчал. Потому что он прожил две жизни и ценил настоящую мудрость.


Все вместе они пошли вниз по улице, к реке. Они молчали — всё что можно было сказать, они уже сказали.


Дядя Фёдор шёл первым. За ним шли родители, а замыкали процессию Матроскин и Ирвен. Так добрались они до пирса.


Тут пёс подошёл к мальчику.


— Ты вот что. Ты запомни моё имя. Если что говори, что Ирвен Псоглавец тебе покровительствует. Лишним не будет.


Дядя Фёдор поблагодарил его, обнял всех и расплакался. А потом вытер слёзы и направился по скрипучим доскам.


В тумане над рекой воздух пришёл в движение, обратился белыми крыльями — будто лебедь опустился на воду и обернулся лодкой.


Папа сжал мамину руку. Матроскин вздохнул. Ирвен стоял неподвижно, на плече его сидел воронёнок.


Человек в брезентовом дождевике кивнул дяде Фёдору. Мальчик помахал на прощание рукой, спустился в лодку и осторожно сел на скамью.


Лодка даже не шелохнулась под его весом.

Показать полностью
196

Большой Дом. 21. Имена дяди Фёдора

Оглавление


В руке у мамы дрожало насаженное на берцовую кость, отточенное до бритвенной остроты навершие флагштока. Багряные волны струились по клинку.


В глазах мамы плескался балтийский холод.


Осознание неизбежного замерло на половине дороги. Мама спешилась и медленно пошла навстречу Председателю. Она удерживала дядю Фёдора в уголке взгляда, но прекрасно понимала, что стоит ей повернуться — и следующий удар придётся ей в спину.


— У тебя последний шанс был уйти отсюда живым,— покачала она головой.


Папа дослал в ствол винтовки следующий патрон.


— Из свинцового саркофага Чернобыльского капища отлиты эти пули,— пробормотал он, скорее самому себе, чем стороннему слушателю.


Он тоже прекрасно видел, что произошло. И тоже прекрасно понимал, что они живы только пока следят за мельчайшими движениями Председателя.


— Я помню тебя,— пророкотало сплетение чёрных протуберанцев,— ты, глупая женщина, сомневалась в возможности использовать предвечные силы во благо человечества. Смотри, вот оно, неопровержимое доказательство моей правоты.


— Кладбище?— мама безучастно подняла бровь.


Клинок в её руке описал полукруг, когда она сменила хват.


Водянистая фигура метнулась ей навстречу. Мама, не спуская глаз с Председателя, сменила ногу и, коротким ударом наискось, располовинила нападавшего. Папа выстрелил, превращая в смолистые лужицы и кучки костей ещё несколько полупрозрачных силуэтов. Дымящаяся гильза, попавшая во власть сломанного времени, медленно вращаясь, опускалась на землю.


— Мне всё равно, что ты себе придумал,— мама стряхнула чёрные брызги со своего оружия,— но ты тронул моего сына. И я тебя зарою прямо здесь.


Председатель промолчал.


Его протуберанцы пришли в движение, поднимаясь над землёй, приходя в движение по новым орбитам. Теперь они напоминали странную бабочку с округлыми крыльями.


Чёрное Солнце распалось на несколько вложенных колец, каждое из которых обращалось вокруг собственной оси. В самом центре его находилось нечто такое, чего там быть не могло по всем законам перспективы.


Тонкая пылающая нить соединила бабочку и центр Чёрного Солнца.


Оставшиеся внизу смолистые щупальца подняли дядю Фёдора вверх, с широко разведенными руками. Голова его и ладони безвольно висели, покачиваясь в такт движению.


Мама остановилась. Ближайшая цель находилась в нескольких метрах над ней. Казалось, она могла подпрыгнуть и её холодная ненависть вознесла бы её, но она оставалась на земле, безнадёжно далёкая и от своего противника, и от того, за кем она пришла.


Вращающиеся в небе кольца ощетинились хлёсткими отростками. Кольца расходились друг от друга и противная всем законам природы пропасть между ними всё увеличивалась.


Папа разряжал патрон за патроном в беснующуюся над ним фантасмагорию, но пули не производили на неё ни малейшего воздействия.


Они не сразу заметили, что подле распластанного в воздухе дяди Фёдора появился ещё одна человекоподобная фигура.


Лица его сменялись одно за другим. В правой руке его была распахнутая книга, страницы которой непрерывно перелистывались.


— Я пришёл сдержать своё слово,— промолвил он.


Чёрная бабочка разомкнула свои крылья, превратила их в мириады остриёв, направленных в грудь человека с книгой.


Острия ударили и сломались, брызнули графитовыми осколками.


— Я дал слово, и сдержу его,— повторил человек с книгой,— плата была принята и пришло время вернуть обещанное. Я говорю тебе, горделивый, мы рассмотрели тебя, взвесили и признали твои помыслы лёгкими. Ты жертвовал чужим ради собственной гордыни. Смотри же на тех, кто пожертвовал большим, смотри на тех, кто пришёл пожертвовать всем оставшимся. Смотри, ибо это последнее, что ты видишь.


Бабочка расплескалась, свилась, принимая новую форму. Три шипастых челюсти росли теперь из земли, силясь поглотить человека с книгой. Щупальца, поддерживающие дядю Фёдора исчезли. Тело мальчика начало своё падение на землю. Но мглистый журавль возник из ниоткуда и подхватил его на лету. Птица осторожно опустила дядю Фёдора на землю и взмыла, выцеливая уязвимые места Председателя.


— Я пришёл сдержать своё слово,— хрипло возвестил журавль,— Ты, попирающий, был предначертан закланию. Ты, возжелавший спасать всех без различия ценою невинных, возжелавший власти ради власти, осквернивший упокоенных, нарушивший границы, поправший небеса — нет тебе спасения. Смотри на тех, кто отдал самое святое, чем они владели. Смотри, ибо скоро сомкнутся твои глаза.


Шипастые челюсти распались. Председатель более не был ничем цельным. Гематитовая саранча рвалась во все стороны сразу. Мама рассекала блестящие металлические тела своим клинком. Папа расстрелял все патроны в магазине и, перехватив винтовку, приготовился разить их штыком. Ещё один миг — и в этот самый последний момент чёрные со стальным отливом насекомые замерли.


Третья фигура проявилась в сумрачном небе. Тяжёлые грозовые тучи в какое-то неуловимое мгновение окружили беснующееся Чёрное Солнце.


— Я пришла сдержать своё слово,— раздался красивый женский голос.


Саранча дрожала, силясь сменить форму, но это было за пределами её сил.


— Ты, ничтожный, хотел украсть силу Матери-Богини.


Металлические насекомые потеряли свою форму, превратились в блестящие чёрные брызги. Они устремились к единому центру и превратились в обнажённого человека.


Человек этот был самым обыкновенным, давно уже не молодым, седеющим и обрюзгшим. Он покачивался на целлюлитных ножках, близоруко озираясь.


— Таким ты был,— весомо произнёс человек с книгой.


— Таким ты поднял свою руку на законы мироздания,— продолжил журавль.


— Таким ты встретишь всё, о чём просил,— закончила гроза женским голосом, трепещущим от статического электричества.


— Ты хотел внимания Матери-Богини,— сказали все трое разом. Их голоса сплелись в бесконечно прекрасной гармонии, чарующей и смертоносной,— ты получишь его.


Три пылающих силуэта ударились о землю и взметнулись ввысь, впились в зачарованное сердце Чёрного Солнца.


Оно лопнуло, взорвалось, раздалось в стороны.


Оно раскрылось в противоестественном движении, прорастая сквозь себя, движимое и недвижимое одновременно. Его границы ударились о границы замыкания и прижали его к земле, освобождая место для чего-то иного, чего-то такого, что нельзя было описать словами.

Вместилище миров раскрылось над головами невольных свидетелей. Вселенные пузырились, теснясь в бездне, глубина которой посрамляла бесконечность. В этой запредельно глубокой яви не было прошлого и будущего, и свету не требовалось тратить века для преодоления ничтожных расстояний. Там не было времени, там не было смерти, там не было ни слов, ни чисел, ничего, чему был обучен человеческий разум. Явленное было столь великолепным, сколь чуждым. Каждая крупица света, струящаяся из разверстых небес несла с собой больше, чем могла вместить человеческая жизнь.


И там, в средоточии всего сущего, была она. Если бы кто-то, наблюдавший её, мог попытаться её нарисовать, он нарисовал бы женщину. Исполненную силы, пышущую жизнью, чреватую, родящую и плодовитую одновременно. Порождающую и поглощающую целые миры.


Он нарисовал бы её, пожинающую и пожирающую, замыкающую круг и начинающую новый, он сошёл бы с ума, но продолжил бы рисовать эту её, безусловно необходимую сущность, и всё, что окружало её.


Он нарисовал бы дерево. То дерево, на котором мудрецы распинали себя ради ещё большей мудрости. То дерево, которое произрастает сквозь миры и несёт свои соки в запредельности. Дерево, в котором сплетаются мужское и женское начала. Она, женственная, родящая и, вопрека чаяниями, коронованная. Она, властвующая нераздельно. Он нарисовал бы дерево, которое было женщиной.


Он нарисовал бы рога, сомневаясь, кому принадлежат они. Но он нарисовал бы их, потому что не смог бы не нарисовать. Прошедшая сквозь сонмы поколений память его приказала бы ему нарисовать ветвистые рога, которые были бы ветвями дерева и женскими руками одновременно. Пусть сам он не помнил был непокорную силу, воплощённую в этом струящемся символе, но, не в силах противиться предъявленной ему правде, он нарисовал бы рога.


И он нарисовал бы что-то, что не есть ни женщина, ни дерево, ни рога. Он путал бы следы и образы, пытаясь спастись от открывшейся ему беспрекословной правды.


Той самой, которую сейчас наблюдали папа и мама и Председатель, и невольно замерший Матроскин, и искалеченный перегруженной цепью Митра, и истекающий сукровицей Ирвен, и даже дядя Фёдор, застывший между собственным телом и разверзшейся бесконечностью.

Она, сокрушающая миры на выдохе и творящая их на вдохе, она бесконечно смертоносная и животворящая, она, чья сила и власть превосходит всё, что способно описать и измерить человеческое существо, в какую-то краткую, неизмеримо малую долю мгновения, даже не заметила, просто скользнула краем своего внимания по одному из бесчисленных миров, в котором кто-то осмелился возжелать её силы.


И Председателя не стало. Вот только что он был и вот даже воспоминания от не осталось.

Разверстое небо схлопнулось. Горизонт упал туда, где ему предначертано было лежать. Чёрное Солнце погасло, словно и не было его никогда.


Вся накопленная злая сила разом лишилась сдерживающих её преград и повергла оземь тех, кто ещё стоял на ногах.


Настоящее, ярое и живое солнце проросло сквозь небеса.


Прозрачные небеса исторгли из себя животворящий дождь.


У каждой капли было по двадцать две грани, и каждая из них имела своё число. Те, кто оставался в сознании, вдруг поняли, что знают точное количество капель в небе, травинок в поле и песчинок под их ногами.


Каждая капля прорезала девственно прозрачный воздух, оставляя за собой едва заметный радужный след, и каждая из них звенела особенной хрустальной нотой, прорезая путь навстречу земле.


У каждой из них была своя, малая, но важная миссия. И они разбивались, заставляя эфир содрогаться сообразно их тональности.


Раны дяди Фёдора затягивались. Ирвен, пылающий и злой, с каждым новых касанием кристальных капель, остывал и оживал. Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха ощущал, как возвращается к нему власть над собственным телом.


Человек с книгой, журавль и женщина постепенно истаивали. Им более нечего было делать в этом мире, и они возвращались туда, где им предначертано было пребывать до скончания века.


Мама стояла, искристая влага стекала по её лицу. Папа уронил винтовку и смотрел вперёд.


Там дядя Фёдор поднялся и бежал им навстречу, сквозь бесконечные радуги и разноголосый хрустальный звон.


Как будто где-то за кулисами мира сжатая пружина распрямилась и поднимала всех в рост. Они ещё не поняли, что всё окончилось, но радость уже переполняла их и влекла в объятия друг друга.


Они были живы. И мир был живым. И более ничего уже не имело значения.

Показать полностью
178

Большой Дом. 20. Жатва

Оглавление


Оставленные Печкиным бумаги они читали жадно, торопясь, отбрасывая ненужное без жалости и впиваясь в то немногое, что могло им помочь.


Тр-тр Митра стоял, готовый ринуться вперёд по первой команде и бормоча под нос что-то невнятное наивным детским голосом.


Горизонт всё более загибался к зениту: можно было рассмотреть просеки в лесу, россыпь могил на погосте, противоположную окраину деревни и блестящую полосу реки, почти замкнувшуюся в кольцо. То тут, то там по вздыбившейся земле пробегали дымчатые змеи, выгрызая куски пейзажа и секунду спустя уже невозможно было вспомнить, что же было там, где пролёг их след.


Код от сейфа учили наизусть, оба. Хотя уже распределили роли и решили, кому следует жить дальше. Точнее сказать, за двоих решил Матроскин.


— Ты, дядя Фёдор, ещё глупостей наделать не успел, так что нельзя тебя такого шанса лишать. А я и так уже за двоих пожить успел,— безапелляционно заявил кот.


Ключ мальчик повесил на шею, словно оберег.


И когда уже они были готовы выдвигаться, за ними пришли.


Пришельцы шагали не торопясь. Они не умели спешить. Тела их были чёрной водой, сквозь которую белели кости. Их были десятки, и они шли разомкнутым строем, сколько хватало взгляда, к дому на холме.


Дядя Фёдор поднял обрез и взвёл курки. Только сейчас он понял, что Печкин спилил приклад так, чтобы оружие легло под мальчишеское плечо. Мальчик навёл стволы на наступающих, надеясь, что это как-то вразумит их. Водянистые фигуры ни на миг не замедлились.


— Да стреляй уже!— прокричал Матроскин с водительского сиденья Митры.


Мальчик замер. Он никогда раньше не стрелял, ни в живых, ни в мёртвых. Ближайшей к нему шла фигурка даже чуть ниже его ростом. Дядя Фёдор мог поклясться, что при жизни это была девочка. Ему даже казалось, что она напевает тонким голоском какую-то глупую считалочку.


«…вынул ножик из кармана…»


Кот соскочил с подножки трактора и бежал к мальчику. Руки у девичьей фигурки удлинились и теперь напоминали изогнутые клинки. Дядя Фёдор стоял, как заворожённый. Тяжёлая сталь восьмёркой ходила в его руках.


«…буду резать, буду бить…»


Матроскин что-то кричал, но искажённое время замыкания сыграло с ним злую шутку и он бежал, словно в кошмарном сне, изо всех сил упираясь в вязкую землю и почти не сдвигаясь с места.


«…быть не быть, тебе…»


Ружьё, как показалось, решило само за себя. Выстрелило сразу из обоих стволов, оглушительно прогрохотало и отбросило стрелка на землю.


Заклятие застывшего мгновения рухнуло. Матроскин, сам того не ожидая, в миг покрыл оставшиеся метры и чуть было не пробежал мимо поверженного мальчика.


Картечь проделала в рядах нападавших широкую просеку: чем бы ни снарядил Печкин патроны, они оказали выразительное воздействие. Даже касательные ранения заставляли жидкие фигуры разлетаться брызгами. Кости, более не сдерживаемые ничем, осыпались на землю.


К счастью, дядя Фёдор быстро оклемался, сам смог добраться добраться до трактора и даже сел за руль. Матроскин расположился на пассажирском сиденье, перезарядил ружьё и пристроил его между открытой дверью и кабиной, выцеливая следующую волну нападавших.


Впрочем, тр-тр Митра к происходящему отнёсся куда спокойнее, и радостно, порой даже не слушаясь руля, разрывал стоящие на дороге фигуры. И так он увлёкся, что еле удалось затормозить его, когда впереди замаячил знакомый силуэт.


Пёс сидел, молчаливый и потерянный, и с бетонно-серой его шкуры стекали чёрные маслянистые капли.


— В общем, так,— торопливо объяснил Матроскин, соскочивший с трактора,— зовут тебя Шарик, а ещё тебя зовут Ирвен и ты с нами идёшь сражаться с одним нехорошим дяденькой.

Шарик-Ирвен недоуменно посмотрел на кота, на трактор и на дядю Фёдора.


— Я вас знаю?


— Знаешь, знаешь,— кивнул кот,— ты просто голову потерял в суматохе и теперь немного сконфужен. Поехали с нами, ты потом всё обязательно вспомнишь.


Дядя Фёдор ничего не сказал. Всё-таки Матроскин действительно врать умел филигранно и на благо дела.


Когда они добрались до почтамта, большая часть его защитников осталась позади: или застреленная Матроскиным, или попавшая в жернова Митры. А тех, кто исхитрился всё-таки добраться до трактора, загрыз Шарик.


Чёрная фигура над бетонным склепом медленно развернулась в их сторону.


— История была пришпорена…— проговорил Председатель и голос его гремел с чернеющих небес,— история понеслась, звеня золотыми копытами по черепам дураков. И вот очередная партия дураков принесла ко мне свои пустые черепа.


— А вот не надо за Историю выступать,— выкрикнул Матроскин,— История этого очень сильно не любит.


— История любит точность прицела и вес бортового залпа,— прозвучало в ответ.

Чёрная фигура Председателя спустилась к самой земле, распластав над ней щупальца-протуберанцы.


— А вы явились с ружьём на столкновение небесных светил!— мглистые щупальца нацелились остриями на незваных гостей.


— Может быть и так, товарищ Председатель,— заявил кот,— вот только слишком уж много врагов вы себе заработали по пути к светилам. Боюсь, кое-кто может захотеть оттянуть вас за ушко от солнышка.


И в тот же момент, половину туловища Председателя отхватил приёмный лоток тр-тр Митры.


— Это ты их погубил, и Валюшу, и маму мою… они ко мне приехали, а ты меня заставил, это же ты меня заставил…— трактор развернулся и проехал сквозь Председателя ещё раз, оставляя висеть в воздухе трепещущие нефтяные струпья,— это всё из-за тебя… умри… умри…


Тр-тр Митра развернулся, прицеливаясь так, чтобы последним заходом разом поглотить всё, что осталось от противника.


— Умри,— прокричал он разгоняясь.


И в этот момент по левому его борту что-то хлопнуло с едва заметной белёсой вспышкой, и машина замерла, испуская сизый дымок.


Председатель недоуменно осмотрел поверженного противника.


— Вот говорил я,— прошептал дядя Фёдор,— что ничего хорошего от жучков не получается.

— Простите, меня перебили,— басовито вымолвил Председатель.


Чёрные кляксы стремились к ранам в его теле, восстанавливая его прежний вид.


— Мы, кажется, остановились на том, что вы пришли сюда умереть,— заключил он.


Дядя Фёдор выхватил из кармана перочинный ножик и зубами извлёк лезвие.


— Мы сюда пришли, чтобы всё наконец закончилось,— он полоснул ножом поперёк ладони и отставил руку так, чтобы кровь полилась в пасть Шарику,— давай, Игнас, тебе больше никто не хозяин, ты сам себе поводырь. Иди и мсти, демон, я своей живой кровью отпускаю тебя на волю.


Сначала Шарик даже не понял, что произошло. Красная струя стекала по его морде и капала на землю. А потом он слизнул кровь и что-то в нём разом переменилось. Он больше не стоял потерянным — лапы его раздались и зацепились за землю так, словно та была его игрушкой. Спина его уже не прогибалась в покорном ожидании: хребет его вздыбился, влекомый могучими мускулами, голова взметнулась к небу. В пасти прорезались бритвенно острые и злые зубы, которые сменяли друг-друга в непрерывном движении, загнутые, хищные, готовые хватать и терзать непокорную жертву. Серая плоть отступила. Ирвен пылал алчущим ультрафиолетом, вороным пятном, обжигающим сетчатку.


Перед Председателем стояла воплощённая иномирная злоба. И эта злоба помнила всё.


— Тихо иди к почте,— шепнул Матроскин на ухо дяде Фёдору.


Тот подчинился.


Ирвен совершил первый прыжок. Великолепный и хищный, вырывающий смолистые клочья из зачарованной плоти Председателя. Тот пошатнулся, отпрянул и ударил всей силой своих протуберанцев в то место, где мгновение назад стоял пёсий демон. Но Ирвена уже там не было. Он изгибался в полёте, отрицая притяжение земли и собственную массу, и уже наносил следующий удар, превращаясь в средоточие клыков и когтей.


Дядя Фёдор, озираясь, приближался ко входу в почтовое отделение.


Председатель ушёл от удара, жертвуя малой частью своего тела. Изорванное его существо медленно восстанавливалось. Ирвен не дал ему шанса исцелиться полностью. Следующий удар, жестокий и неотразимый пришёлся в самую грудь Председателя.


Тот вздрогнул. Две его половины держались вместе на тонкой смолистой нити. Ирвен прокатился по земле, выбирая место, чтобы вцепиться в него всеми четырьмя лапами и закончить дело.


И когда он уже неотвратимо летел в последнем своём прыжке, Председатель перестал казаться человеком. Его чёрное тело распалось на брызги, ударилось о землю и проросло мириадами обсидиановых шипов. Часть из них прошила насквозь Ирвена, остановив демона в его полёте.


Мальчик уже открывал дверь почты, когда вдруг его рука отказалась слушать его. Потом уже он увидел, что его предплечье прибито к деревянной стене тонким чёрным шипом. И ещё нестерпимое мгновение спустя, пробираясь сквозь сплетения нейронов, до его сознания добралась боль.


— А ну отпусти мальчишку,— прошипел Матроскин.


У его ног вспыхнуло алой злобой боевое построение.


Председатель пошатнулся. Сейчас он был похож на иссиня чёрный полип. Ничего человеческого в нём не осталось и, тем не менее, его голос звучал, казалось, с самого неба.


— О… это ты… — с холодным недоразумением сказал он,— любимая игрушка профессора Сёмина. У тебя было много имён, но ты есть Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха. И я повелеваю тебе — замри.


Кот замер. В его глазах ещё пылала злоба, но он не мог двинуть ни единым мускулом.


Дядя Фёдор, превозмогая боль, пытался вырваться и в этот момент ещё один шип пронзил его. Мальчик закричал.


Чёрное щупальце поднялось из земли, изогнулось целясь ему в сердце.


— Мне жаль, что ты пришёл сюда,— проговорил Председатель,— но тут приходит моё царствие, и таким как ты здесь не место.


Щупальце обрело блестящее в свете Чёрного Солнца острие, размахнулось перед решающим ударом и… разлетелось на осколки.


Звук выстрела последовал долей секундой позже.


Дядя Фёдор повернул голову.


Выше по улице стояла корова Мурка. На левом боку её пылала руна Войны, на правом пламенела руна Ненависти. Глаза её были налиты кровью, оскаленные зубы блистали, подобно копьям воинства, изготовившегося к бою. В общем, на фоне сидевшей на её спине Мамы, корова выглядела спокойно и дружелюбно. Рядом стояли Слейпнир и Папа, который перезаряжал трёхлинейку.


Дядя Фёдор радостно улыбнулся, потянулся навстречу родителям, вздрогнул и замер — ещё одно щупальце пронзило его грудь. Воздух вырвался из его рта с последним, удивлённым вздохом.

Показать полностью
158

Большой Дом.19. Завещание почтальона Печкина

Оглавление


Сколько мальчик и кот сидели молча, никто из них не знал. Время поломалось, стало неверным и трепетным.


В какой-то момент, вдалеке появился человеческий силуэт. Он шёл и стоял одновременно. Глаза отказывались складывать отдельные кадры в непрерывное движение, и обманывали разум как могли.


Силуэт то распадался на множество фигур, то складывался вновь. Фигуры эти обгоняли сами себя и проходили друг сквозь друга.


Наконец, стало ясно, что к ним приближается почтальон Печкин.


Одет был почтальон в старенькую, но чистую чёрную шинель, а на голове его была потрёпанная бескозырка.


Когда он подошёл ближе, стало возможным различить чуть стёршуюся золотистую надпись на ленте: «Стрижающий».


Под мышкой почтальон нёс стопку бумаг. Другой рукой он держал за цевьё обрез. Через плечо его был перекинут кожаный патронташ.


Печкин добрался до того места, где раньше было построение, потом аккуратно переступил невидимую черту и приблизился к дяде Фёдору и Матроскину.


— Глупостей, вы, граждане понаделали,— печально сказал он,— на целую книгу. С картинками.


— А что нам ещё оставалось?— пожал плечами Матроскин,— Не мы эту кашу заварили.


— Могли бы в эту кашу, например, мяса не докидывать,— почтальон взглядом указал на дядю Фёдора.


— Между прочим, я всё за себя сам решил!— выступил мальчик, защищая кота.


— Чтобы за себя решать, надо понимать что происходит,— возразил ему Печкин,— а тебе бы ещё годиков десять папу с мамой слушать, и не лезть туда где взрослые глупости делают.


— Я вот попрошу не оскорблять дядю Фёдора!— теперь уже Матроскин мальчика защищал,— он между прочим придумал построение, которое самого профессора Сёмина отправило туда, куда ему самое и место! Я ведь ему говорил, вы, воля ваша, что-то совершенно нескладное придумали! Но нет, надо было ему лезть в эту председательскую авантюру… В общем, если бы не дядя Фёдор, мы бы сейчас с вами не разговаривали.


— Так и не надо было бы. Всё бы закончилось уже. И ты, и я, и профессор, и Председатель — никого бы уже не осталось. Никто бы даже не узнал, что тут происходило. Замыкание Макондо для того и придумано, чтобы землю от инициативных дураков избавлять. Я же специально вас с Шариком предупредил, чтобы драпали на все четыре стороны. А ты число стянул и вернулся. И мальчишку с собой приволок.


— Так почему ты только нас предупредил?— вскричал кот,— Отсюда же все могли эвакуироваться, хватало же времени!


— Не мог,— грустно сказал почтальон Печкин,— Правила такие. Я, между прочим, клятву приносил, правила соблюдать. Никому живому я не мог сказать про обращение Макондо. Так что на примете только вы с Шариком и оставались. И ведь нормально же всё могло закончиться: профессора вы прикончили, я запечатал почтовое отделение и Председателя заодно. Надо было просто дождаться, когда замыкание схлопнется.


— Не умею я так,— признался Матроскин,— вот ещё с прошлой жизни ненавижу я людей, которые нехватку мозгов компенсируют избытком патронов. Даже из самых лучших побуждений. Я успеть пытался, чтобы никому умирать не пришлось.


— Это ты просто слишком рано побежал добро причинять,— скривился Печкин,— Председатель-то успел до той стороны достучаться. Ну и Большой Дом сразу своё взял. Тут такое началось, что не все успели вообще понять, что происходит. А кто понял, тот всё равно ничего сделать не смог. Впрочем, я всё равно не за этим пришёл. Вот, держите.


Он свалил на землю бумаги, обрез и патронташ.


— Мне это всё не понадобится. Осталась у меня одна последняя обязанность и я её пойду выполнять. Ключ и код от сейфа лежат в серой папке. Сейф в служебном помещении, сразу слева от входа. Книга чисел там на самом верху лежит. С трактором, надеюсь, вы разобрались?

Дядя Фёдор кивнул.


— Ну вот и отлично. А я вам немного времени постараюсь выиграть. Вы главное в последний раз не дурите. Нечего тут больше делать и спасать некого. И ещё вот.


Почтальон Печкин снял бескозырку и положил поверх обреза. А потом молча развернулся и пошёл, не оборачиваясь, туда, где над домами чёрной медузой извивалось новоявленное светило.


И чем дальше он уходил, тем меньше живого оставалось в его движениях.



Так они и стояли друг напротив друга.


С одной стороны — жажда жизни, обретшая плоть, пухлый и аспидный, лоснящийся человеческий силуэт, вознёсшийся над землёй, поддерживаемый бетонной опорой и влекомый к себе протуберанцами Чёрного Солнца.


С другой — усталый и грустный почтальон.


— Мне жаль вас, Игорь Иванович, — молвил силуэт, некогда бывший Председателем,— Из стольких возможностей вы выбрали самую худшую.


— А я позволю себе поспорить,— возразил почтальон Печкин,— Я когда в почтальоны записывался, я клятву приносил на ямской деньге. И тогда я поклялся не щадить ни своей жизни, ни чужой, во имя всех дорог и тех, кто по этим дорогах шествует.


— Возможно,— пробасил Председатель,— но шествующие рано или поздно испытают голод. Чтобы жить, надо есть. Чтобы прокормить миллионы и миллиарды, надо чем-то жертвовать. И я показал, как это сделать. Те силы, что обретаются около нас, требуют лишь малой крови. У них есть столь многое, что они способны показать нам!


— И в самом деле,— кивнул Печкин,— и всего-то надо пожертвовать парой тысячей жизней.


— Статистика!— провозгласил Председатель,— мы говорим о миллиардах голодных ртов. Мы говорим о земле, способной прокормить эти миллиарды. Надо просто обратиться к тем силам, которые сотворили нас и всё, что нас окружает.


— Конечно,— саркастически ухмыльнулся почтальон,— а чтобы решать, кем пожертвовать, специальную комиссию соберут. Кого во имя высшего блага можно прямо сейчас зарубить, а кого на потом оставить. Они ведь не остановятся на малом, они будут требовать ещё и ещё, с каждым новым благом и с каждой новой жертвой. Поэтому мне и приказали запереть тебя здесь и сейчас, чтобы ты не облагодетельствовал больше никого.


Председатель рассмеялся.


— Ты думаешь, что я пытался заключить договор с той стороной? Серьёзно? Ты думал, что я хотел, чтобы мёртвые помогли мне торжествовать жизнь? Тогда ты точно убил всех впустую. Ведь это ты не дал им шанса уйти! Ты, и никто иной! Все, кого я заклинал были уже мертвы! Но живые… когда ты осквернил реликварий, у них не осталось выбора.


— Напомни пожалуйста,— вздохнул Печкин,— откуда брались мёртвые, когда умерших перестало хватать.


— А чем они были лучше мёртвых?— возразил Председатель,— Алкоголики, хулиганы, тунеядцы… При всём своём желании они не смогли бы принести большей пользы, чем пойти на заклание.


— Не знаю,— пожал плечами почтальон,— Я и не должен знать. Я почту доставляю всем. И профессорам, и комбайнёрам, и тунеядцам. Я людей по сортам различать не приучен. Все они люди. Все чего-то хотят, на что-то надеются, а если и виноваты в чём-то, то не мне их судить. Им всем бывает страшно.


— И это ты их всех обрёк смерти.


— А у меня выбора другого не оставалось. Протокол Макондо не мной придуман. Я, может быть, тоже умирать не люблю. Я ни разу не пробовал, но что-то меня на ту сторону не тянет.


— Но ты сделал то, что сделал.


— Сделал,— подтвердил почтальон Печкин,— И сделал бы ещё раз. Потому что мне по всем правилам положено защищать людей от того, чтобы их за топливо считали.


— И что?— рассмеялся Председатель,— хочешь я тебе расскажу о том, как в этом мире миллиарды живут от урожая до урожая. Ты хочешь спасти сотни, может быть пару тысяч, просто потому, что ты не способен задуматься, какова цена выживания миллиардов.


— Я человек маленький,— вздохнул почтальон,— я знаю только тех, кому приношу письма и газеты. И я как-то привык думать, что где-то там ещё есть такие же люди. И они себе таких громадных целей не ставят. Они миллиарды не спасут, они просто помогут тем, кто рядом. И им не придётся решать, кем можно пожертвовать, а кем нельзя.


— Стало быть, нет,— веско произнёс Председатель,— Стало быть, решать придётся мне. Потому что иначе нет никого, кто бы принял мою правду. Кто бы смог, как я, пожертвовать всем ради неё. Потому что, да, я буду решать, кому жить, а кому умереть. И, более того, я уже решил, и они уже умерли, и я остаюсь последним, кто может распорядиться их жизненной силой во благо тех, кто будет жить впредь. И да, я тоже уйду. Но я оставлю за собой засеянные поля, которые взойдут и поспеют и будут готовы к жатве. И те, кто пожнёт моё наследие, будут готовы принять его.


— А можно вы как-нибудь просто уйдёте? А то тут от вас сплошной разгром и неприятности.


Председатель промолчал. Печкин уловил что-то недоброе в его взгляде и смог увернуться за миг до того, как из земли, на том самом месте где почтальон только что стоял, взмыл чёрный протуберанец. В апогее своей траектории он завис, собрался в шипастый шар и, взорвавшись, обрушился вниз дождём обсидиановых клинков.


Печкин выхватил из кармана конверт с сургучной печатью и надорвал его. По ту сторону мира что-то щёлкнуло, клинки застыли в воздухе, словно пасть дракона, остановленного за миг до удара.


— Мне, знаете ли, по штату тоже разное положено,— сердито выговорил почтальон, извлекая следующий конверт.


— Очень интересно,— прозвучал голос Председателя,— И чем же ещё вас облагодетельствовало Министерство Путе…


И он осёкся. Потому что его, и бетонное строение под ним до основания рассекла почти невидимая плоскость. Только под некоторыми углами можно было разглядеть, висящие в воздухе муаровые узоры.


Замершие на подлёте клинки растаяли и упали на землю чёрным дождём.


Почтальон, повертел в руке ещё один конверт и, не зная что с ним теперь делать, затолкал его обратно в карман.


Располовиненная фигура Председателя трепыхалась в небе под беснующейся громадой Чёрного Солнца. Горизонт, оторвавшийся от своего обычного места, медленно и неотвратимо задирался вверх и загибался, следуя границам сужающейся сферы.


Замыкание Макондо пожирало самое себя.


Печкин замер. Он пытался придумать, что ему делать дальше, но ни одной дельной мысли, как назло, не приходило ему в голову. И он терял драгоценное время просто наблюдая, как местность становится собственной картой.


А потом что-то обожгло его грудь.


Он покосился вниз: по его шинели расползалось мокрое пятно из середины которого торчал полупрозрачный изогнутый клинок.


Почтальон пошатнулся. Клинок втянулся в рану и исчез. Земля накренилась. Печкин рефлекторно сделал несколько шагов, пытаясь разминуться с ней, но гравитация была непреклонна и он упал.


В глазах его темнело, и почтальон успел лишь рассмотреть, что вокруг него шагают десятки ног, а в небе, одетый в муар будто в мантию, парит невредимый Председатель.

Показать полностью
168

Большой Дом. 18. Разговор с профессором Сёминым

Оглавление


Когда взошло Чёрное Солнце, почтальон Печкин побежал. И ничуточки он этого не стыдился, потому что был самым обыкновенным почтальоном, пускай и с дополнительными полномочиями.


Спрятался он в том самом доме, в котором жил с тех пор, как закрыл почту.


Он знал, где раньше жил профессор Сёмин, и даже перетащил себе немного из его книг. И понемногу учился, потому что никаких других дел у него не осталось.


А когда вернулся профессор, Печкин совсем у себя закрылся, и выбегал только за водой из колодца. Он ей запивал консервированную тушёнку.


Тушёнки у него много было. Он её на пять лет вперёд намародёрил.


Однажды утром вышел Печкин на крыльцо, да так и остановился. Не было вокруг него деревни. Дом его стоял на возвышении. А теперь он оказался на острове. Вместо воды вокруг этого острова клубился густой туман.


Почтальон отломал от яблони ветку подлиннее и опустил её в молочные волны.


Конец ветки срезало подчистую.


Печкин грустно усмехнулся. А потом заметил, что невдалеке, из стелящегося тумана, возвышается ещё один остров, с избой точь-в-точь как его. И ещё несколько, окружающих остров на равном расстоянии.


— Эгегей,— закричал Печкин и помахал рукой.


— Эгегей,— немногим тише закричало четыре Печкина по четыре стороны его острова и помахали кому-то рукой.


— Эгегей,— ещё тише отозвались восемь Печкиных вокруг.


— Эгегей,— чуть слышно донеслось от двенадцати Печкиных, стоящих далее.

Печкин покачал головой, и ушёл в свою избу.


За всё время, которое он был один, почтальон успел натаскать из дома профессора Сёмина самых разных книг. Печкин не жадничал. Он брал те книги, которые он мог понять. В самом крайнем случае, он брал такие книги, которые он надеялся понять, прочитав книги, которые уже понимал.


Сейчас он с особым упорством взялся за том, озаглавленный «Тактическое применение топологических замыканий». Её для военных писали. Самые непонятные места в ней были разъяснены простыми и понятными словами. Потому что у наиболее вероятного противника тоже были Ремесленники, и надо было Красную Армию подготовить к встрече с ними.

Печкин книгу прочитал медленно и два раза. Ему торопиться было некуда. А когда он всё понял, то начал выполнять инструкции. Простые и понятные. Он бы и раньше их начал выполнять, но очень уж ему было важно остаться в живых после выполнения этих инструкций.


У почтальона Печкина были свои счёты.



С тех пор, как Слейпнир улетел, дядя Фёдор и его товарищи совсем загрустили. Ели и спали кое-как, и почти не занимались с профессорскими книгами. Мурка ходила потерянная, всё телёнка своего искала. И даже тр-тр Митра захандрил, и почти не двигался, так что дядя Фёдор не сразу понял, что трактор стоит на месте не потому, что на него особый тракторный сплин накатил, а из-за того, что ездить не может.


Стали они с Матроскиным разбираться, что же такое случилось, вот только никто из них в технике почти ничего не понимал.


— Давайте призовём, этих, как их, фикси?— предложил Шарик, который за суетой вокруг трактора наблюдал.


— Не фикси, а пикси,— поправил его Матроскин,— Только во-первых, они в наших краях не водятся, а во-вторых, от них из пользы — один вред и безобразия.


— Может аккумулятор сел?— подал идею дядя Фёдор.


Он слышал, что с машинами такое случается.


— В контейнере не сел, а тут сел?— фыркнул кот,— И кур живых мы ему пытались засунуть — никакой реакции. Нет, тут в чём-то ещё дело. Хотя мысли у тебя правильные, дядя Фёдор. Надо бы предохранители проверить.


Матроскин залез Митре в кабину и, спустя несколько минут, довольный, вылез.


— И в самом деле… предохранитель сгорел,— в лапах у кота было что-то почерневшее, с двумя металлическими хвостиками,— надо бы как-то замену найти.


Но как они не искали, ничего подходящего под руками не оказалось.


— И что нам делать?— спросил дядя Фёдор.


— Жучка делать,— пожал плечами кот Матроскин.


— Мне папа говорил, что от жучков только неприятности случаются,— возразил дядя Фёдор,— без предохранителей ничего хорошего не выйдет.


— А тебе папа говорил, где внутри замыкания Макондо предохранители искать?— поинтересовался кот.


Дядя Фёдор промолчал.


— Вот и я о том же,— хмыкнул Матроскин,— неси проволоку, будем возвращать Митру к нашей бренной жизни!


Мальчик исчез в доме, а кот продолжил рыться в потрохах трактора. И, когда дядя Фёдор вернулся с проволокой, у Матроскина было новое открытие:


— А теперь смотри, тут ещё одна крышка есть, а под ней лимбы. Ничего тебе значки на них не напоминают?


— Енохианский алфавит, кажется,— предположил дядя Фёдор.


— Только это не буквы.— заметил кот,— а цифры. Разных букв на лимбах всего двенадцать, так что у нас здесь енохианское число получается. И что-то мне подсказывает, что не с бухты-барахты такая машина в этом месте оказалась. Я-то всё думал, куда эта «алтарная проходческая установка» проходить должна. А что если трактор наш сможет из замыкания выйти, когда будет знать, куда ему двигаться?


— Но нам нужно какое-то число, чтобы им воспользоваться.


— Не без этого. И, главное, дядя Фёдор, вариантов-то у нас немного. Или профессор эти числа имел, или Печкин — заключил Матроскин.


— У профессора мы никаких чисел не нашли.


— Значит, надо нам будет по душам пообщаться с нашим почтальоном,— нахмурился кот.


— Граждане, разрешите вас перебить,— раздался со стороны незнакомый голос.


За пределами охранного построения стоял профессор Сёмин. Иван Трофимович и прежде не производил впечатления приятного собеседника, а сейчас так и вовсе выглядел жутковато. Лицо у него было осунувшееся и бледное. Шрам чернел. Полы пальто развевались на ветру.


— Можно подумать, что вы тут без нас недостаточно перебили,— ощерился Матроскин.


— Я, всё-таки, буду настаивать. И к тебе, кот, у меня особенно много вопросов накопилось. В частности, по поводу Ирвена, кстати, где он?


Из-за угла вышел, недобро потягиваясь, Шарик.


— Дядя Фёдор, ты мне скажи, что это за дяденька и как мне с ним обойтись? Вдоль или поперёк.

Профессор скривился, так что его шрам начал молнию напоминать. Матроскин бочком, бочком и куда-то исчез.


— А вот и виновник торжества,— обрадовался Сёмин.


— Шарик?— удивился дядя Фёдор.


— Ролик,— передразнил его Иван Трофимович,— представляю тебе, мальчик, шедевр прикладной демонологии. Малый степной демон, Ирвен, призванный и воплощённый в рекуррентную органическую оболочку. На секундочку, это потребовало решения уравнения Гленвилла в действительных числах.


— Я пока с высшей математикой не очень дружу,— признался дядя Фёдор.


— В таком случае, мне очень жаль, что ты не сможешь напоследок оценить всю красоту сложившейся ситуации,— ядовито заметил профессор Сёмин.


Он сложил пальцы в такую фигуру, которую живое существо, кажется, не могло бы изобразить. И произнёс:


— Ты, глиною обожженный, камнем рождённый, огнём заклятый, водой проклятый, луной призванный, ты, клеть внутри клети связанной внутри клети, связанной внутри вместилища о шести зеркалах, каковой внутри, такой и снаружи, глядящий снаружи внутрь, Игнас Псоглавец, голодный, пожирающий…


Шарик замер. Сквозь шерсть его, в ритм заклинанию профессора, начали пробиваться чёрные иглы. Иглы превращались в маслянистые брызги, взлетали в воздух и снова ныряли Шарику под шкуру.


— Нет, Шарик, нет!— отчаянно вскричал дядя Фёдор,— ты же с нами, ты же наш, ты же Шарик… пожалуйста, я прошу тебя…


Пёс стоял, прижавшись к земле. Глаза его подёрнулись нефтяной плёнкой. Профессор продолжал:


—… алчущий, предвечный, сотрясающий степь, ужасающий царствия, порабощающий народы, связанный внутри…


— Клети,— пророкотал Шарик нутряным тяжёлым голосом.


— Съешь меня, его, её, их… — монотонным голосом протянул профессор.


— Их…— земля вокруг пса почернела, изошла чёрными ростками.


— В надеждах и пламени, ухмылкой манящий, в зеркала, внутри…


— Вместилища,— Шарик вырос и раздался вширь, его лапы, казалось, прорастали в чёрное под ним.


— Шарик, остановись!— кричал дядя Фёдор, отступая перед разползающимся нефтяным пятном.


— Поздно,— торжествующе возвестил профессор Сёмин.


Пёс медленно развернулся к мальчику, изготавливаясь к прыжку. Из его распахнутой пасти на землю лилась пузырящаяся жижа, чёрная и густая. Напряглись бугрящиеся под шкурой мышцы.


Хрясь!


Голова Шарика отделилась от туловища.


Мальчик в ужасе пошатнулся и осел на землю.


— Прости, дядя Фёдор,— Матроскин уронил топор, слишком тяжёлый для его лап.


— Видишь, мальчик,— ухмыльнулся Иван Трофимович,— твой кошатый друг в принципе не в состоянии прекратить дышать, врать и говорить одновременно. Это, прости за каламбур, живая чёрная неблагодарность. Никто не мешал ему вернуться туда, куда ему по всей справедливости было предначертано отправиться. Но нет, ему обязательно надо было придумать что-нибудь такое, чтобы как можно больше людей себе жизнь испортило, которые к нему вообще никакого касательства не имели.


— Идите-ка вы, профессор, к собачьей бабушке,— предложил Матроскин,— тут и без вас сплошное расстройство и неубывание энтропии в замкнутой системе.


— Рад бы, да не могу,— развёл руками профессор,— вы мне, помнится, про аграрный вопрос задвигали. И у нас с вами, дорогие мои, он как раз таки не решён.


Иван Трофимович скользнул взглядом по построению.


— Но он вполне разрешим,— профессор демонологии встряхнул руками, словно хирург перед операцией,— потому что вы, граждане, полнейшие дилетанты.


Он опустил ладони вниз, его пальцы развернулись и в них оказалось не менее дюжины фаланг, каждая следующая длиннее предыдущей. Ногти профессора Сёмина коснулись земли и пальцы пришли в движение, независимо друг от друга. Они чертили хитросплетённый узор и казались агрегатами сложной машины, а не конечностями живого существа.


Когда он закончил, то построения дяди Фёдора и Матроскина касалось другое, меньшее по размеру, но куда более запутанное.


— Это конец,— с грустью в голосе заключил профессор,— меня просили вас не трогать, но разве можно вас иначе остановить? Мне жаль тебя, Фёдор Дмитриевич. Ты мог бы стать хорошим специалистом, куда лучше твоей матери. Но судьба распорядилась иначе, и, да, кот тоже распорядился иначе, и все вы останетесь здесь навсегда.


— А я вас вспомнил… — прошептал дядя Фёдор,— это же вы мою маму по телевизору ругали. Вы тогда выглядели по-другому, но это же точно были вы!


— Ну да,— пожал плечами Иван Трофимович,— мне в студии битый час шрам гримировали, словно это какая-то проказа! В любом случае, мальчики и девочки, пора. Пора вам собираться в дорогу…


Построение перед ним вспыхнуло тем же невероятным чёрным, которым сияло солнце в небе.


— И да…— по-отечески заметил профессор,— вы построение своё неправильно нацелили. Оно у вас на Царскую звезду смотрит, а не на Гранатовую…


Дядя Фёдор и кот выжидательно смотрели на Ивана Трофимовича.


Чёрное сияние перекинулось на их построение и запульсировало с удвоенной силой.


— Дядя Фёдор,— ткнул мальчика локтём кот,— может быть, ты ему скажешь?


— Оно не на Царскую звезду нацелено,— ответил дядя Фёдор и указал куда-то в сторону. Там, над рекой, как раз туман немного разошёлся и стали видны очертания Большого Дома.


— Закон невозрастания деструдо по симпатическому контуру,— всплеснул лапами Матроскин,— вот в чём дяде Фёдору отказать сложно, так это в умении учиться на своих ошибках.


Выражение лица профессора Сёмина надо было бы сфотографировать. Он был человеком образованным и умным. И в мгновение ока он понял свою ошибку и просчитал последствия. И ещё он осознал, что времени исправить её уже не осталось. А оттуда, из-за реки уже катилась, искажая воздух, невидимая волна. И время сочилось, будто песок сквозь пальцы.


— Вкратце…— кот поправил воображаемый галстук-бабочку,— беги!


И профессор побежал. В этом не было ни нужды, ни смысла, но крохотная толика Ивана Трофимовича до сих пор оставалась живой, и она хотела жить, а, потому, боялась смерти. И это она заставила его встрепенуться и обратиться в паническое бегство. Тело его, не приспособленное к таким испытаниями, нелепо петляло, спотыкалось, и, опять поднимаясь, продолжало бежать. Тем временем, волна достигла построения вокруг дома, обежала его и почуяла профессорское построение. Тот продолжал улепётывать, словно расстояние как-то могло спасти его. Построение Ивана Трофимовича окрасилось в фиолетовые цвета и растаяло.

Охранное построение вздрогнуло, будто принимая на себя удар, и тоже рассыпалось, разлетелось пепельными хлопьями.


А волна побежала дальше, теперь уже по земле, будто та была водной гладью. И, наконец, настигла свою цель.


Вопли профессора Сёмина достигли дядю Фёдора и кота Матроскина. Но из-за расстояния они не смогли в деталях рассмотреть, что случилось с ним.


Казалось, что почва просела и исторгла из себя несколько громоздких силуэтов, вроде той, что продавала им корову. Они окружили профессора, подняли над собой и водрузили на осину, протянувшую навстречу свои ветви. Тело Ивана Трофимовича нанизалось на эти ветви, а потом они распрямились, разрывая профессора Сёмина на куски. Ветер донёс последний его крик, и наступила тишина.

Показать полностью
159

Большой Дом. 17. Посев

Оглавление


Над деревней сияла бесформенная клякса, переливаясь невозможными оттенками чёрного. Ветер не знал, куда ему дуть, и, поэтому, бросался из стороны в сторону, будто шебутная собака. В его порывах кружил всякий мелкий мусор.


Дядя Фёдор сидел на крыльце и рассматривал фотографию. На снимке мама держала на руках щекастого карапуза, в котором дядя Фёдор только по глазам угадывался. Карапуз смотрел в камеру недоуменно и сердито. Мама улыбалась на изумление доброй улыбкой, какой дядя Фёдор в жизни на её лице не видел.


— Знаешь, кот,— сказал мальчик,— а я ведь только сейчас понял, что снимок-то на самом деле был один.


— Ты, дядя Фёдор, свою мысль с начала начни, а то что-то я тебя не догоняю,— попросил подсевший кот Матроскин.


— Есть вторая фотография. Точно такая же, но там меня папа на руках держит. И я только сейчас понял, что фотография-то, на самом деле, одна. Просто её пополам разрезали. И поля обкорнали, чтобы не так заметно было.


— Продолжай,— промурлыкал кот.


— Это значит, у меня брат был. Близнец. А потом его не стало,— дядя Фёдор печально усмехнулся,— Подумать только, кровать-то у меня двухэтажная. Папа ещё говорил, мол, на вырост. Будет у тебя, дядя Фёдор, сестричка. А я шутил, что назвать её надо Настасьей Филипповной… или Надеждой Константиновной, папа ещё сердился… его-то Димой зовут. А мама, почему-то, совсем не смеялась. Наверное, это плохая шутка была. Теперь уже и не узнаю, почему.


Дядя Фёдор вздохнул. Кот поморщился, будто ежа проглотил.


— Гриша,— сказал он.


— Что?— удивился мальчик.


— Гришей его звали, брата твоего,— выдохнул Матроскин,— что-то случилось, когда вам было по три года. Что-то страшное, что-то такое, что тебе сказали забыть — вот ты и забыл.


— А ты откуда это знаешь?


— От тебя и знаю. Ты когда Зелье Мудрецов выпил, ты совсем разговорчивый стал. Но я тогда не знал, правда это или просто галлюцинации.


— Скажи, Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха, мне все врут потому что я ребёнок?— вдруг спросил дядя Фёдор,— Потому что вы думаете, что можете за меня решить, что для меня хорошо, а что — плохо?


— Если честно, я надеялся, что у нас не будет необходимости возвращаться к этому вопросу,— Матроскин почесал за ухом задней лапой.


— Ты надеялся, что мои родители каким-то образом сначала найдут способ проникнуть в замыкание Макондо, а потом покинуть его. И тебе как-то в голову не приходило, что оно было умными людьми создано для того, чтобы не впускать и не выпускать всяких разных, которые, как бы сказать… очень…


— Мотивированы.


— Ага, мотивированы выбраться наружу. Потому что иначе они навсегда умрут.


— Ну, дядя Фёдор, мы можем просто умереть, обычно, как все умирают. В общем-то, это даже не так страшно. Забавно, но с той стороны тебя проще будет достать, чем отсюда.


— Ты опять врёшь,— устало выдохнул дядя Фёдор.


Матроскин кивнул.


— Разнообразия ради, я сейчас самому себе вру,— усмехнулся он.


— В смысле?


— В том смысле, что я был там,— кот кивнул в сторону реки.


Мальчик выжидающе посмотрел на него. Кот начал своё повествование:


— Я ведь человеком был, раньше, в той жизни. Отец мой считал, что нет религии выше, чем истина. А ещё, что трудности закаляют — и в смысле закалки никакого недостатка у меня с ним не было.


— И ты от этого умер?


— Если бы. Я от этого с отличием поступил в Императорский Санкт-Петербургский Университет. А ещё у меня появились мигрени, бессонница и хронический насморк. Ну и внезапно оказалось, что в университете никто не стоит над тобой с розгой. А знания, коими господа лекторы изволили меня пичкать, моим отцом были признаны устаревшими уже лет пять тому назад. В общем, не могу сказать, что во всех случаях я был прав, но к концу второго курса я был окончательно и безоговорочно отчислен.


— И ты из-за этого умер?


— Да что ж ты, дядя Фёдор так меня прикончить-то собираешься. Вон, император Нерон, при случае, готов был прокормиться ремеслишком, а я кормился Ремеслом. Благо в клиентуре недостатка не было. Потом я познакомился с Леей, девицей, обладательницей жёлтого билета и должности приват-доцента. Первым делом, я избавил её от девичества, а потом и от остатков иллюзий. И вот какая штука, дядя Фёдор, ничто так не сплочает людей на долгие годы, как добротное совместное безумие.


— Так ты с ума сошёл?


— Образно выражаясь. Влюбился я. И жили мы долго и счастливо. А потом всё полетело в тартарары. Знаешь, что такое революция?


— Ну, когда царя свергли…— пожал плечами дядя Фёдор.


Политикой он не особо интересовался.


— На самом деле, революция — это когда ты ничего не понимаешь. И люди вокруг тебя тоже ничего не понимают, но все бегут куда-то, и у каждого — своя идея. А у доброй половины ещё и винтовки с патронами,— кот сглотнул,— Так Лею убили. Солдаты с одной стороны улицы были против большевиков, но за коммунистов. А матросы с другой — за коммунистов. но против большевиков. Я бы тоже посмеялся, но шесть пуль вошли ей в грудь и ещё пять — в спину.


Дядя Фёдор молча смотрел на Матроскина. Кот продолжил:


— Они потом все умерли. Страшной, необратимой смертью, все до одного. И вот тогда я смог рассмеяться. И я смеялся, и смеялся и мстил всем, кто осмеливался считать себя правым. Они даже не понимали, что их разило. Я ведь не делал различия между красными и белыми. Я просто и последовательно решал аграрный вопрос: вот чтобы они легли в ту самую землю, которую друг с другом всё никак поделить не могли,— зрачки кота сжались в хищные щёлочки,— Потом, конечно, всё решилось. И те, кто шёл по моему следу, они уже не были глупенькими жертвами обмана и самообмана. Они точно знали, кто я такой, и чем меня можно остановить. И, разумеется, остановили.


Матроскин выжидательно посмотрел на мальчика.


— И ты умер?


— Да. Вот после этого я умер. И я тебе точно скажу, что на ту сторону я не хочу. Вот было у тебя так, что насморк и ты ешь и не чувствуешь запаха еды? По ту сторону — то же самое, только там нет ни запаха, ни вкуса, ни цвета, ничего к чему ты привык. Но там есть чему поучиться, если ты готов отказаться от всего. Я отказался. К этому времени профессор Сёмин нашёл способ призвать кого-нибудь с той стороны на эту. Не знаю, где он отыскал кота с полидактилией, выращенного на стероидах, но Иван Трофимович был человеком изобретательным. А когда он открыл проход, я оказался самым расторопным.


— И теперь мы все тоже умрём,— пожал плечами дядя Фёдор.


— Когда-нибудь,— подтвердил Матроскин,— когда-нибудь. Потому что прямо сейчас мы живы. И мы ещё можем кой-чего сделать. Я видел много смертей. Мне очень хочется верить в то, что это не последняя наша смерть. И, если нам повезёт, это вообще не смерть.



Профессор Сёмин сидел, не сходя с места.


Когда-то давно, профессору было необходимо пить и есть. Тогда, давно, профессор считал, что состоит из мяса и сухожилий.


Теперь Иван Трофимович состоял исключительно из любопытства.


Перед его лицом возвышалось бетонное здание алтарной станции. Квадратное, с округлыми выступами по углам. На вершинах этих выступов пылали костры. Они давно уже должны были погаснуть, но горели, не сгорая и не нуждаясь в топливе.


Профессор Сёмин ждал.


Дело всей его жизни не могло просто так раствориться в эфире.


Вокруг профессора суетилась какая-то жизнь.


Мальчишка с двумя фамильярами. Почтальон. По мере сил своих, профессор отгородился от этих навязчивых нарушителей.


Время шло.


Над бетонным строением из прозрачного воздуха медленно ткал себя человеческий силуэт. Делал он это методом проб и ошибок. Наугад подбирал количество конечностей, расположение рук, ног, пальцев и глаз. То, что совсем забыло, как быть человеком, заново пыталось им стать.


Профессор ждал.


Всё что ему оставалось — ждать, когда наконец человеческая фигура над бетонной громадой обретёт плоть.


А она всё никак не хотела этого делать. И ритуалы, которые проводил профессор Сёмин, похоже, совсем не помогали.


Иван Трофимович понемногу терял терпение и остатки рассудка.


И лишь когда и того, и другого почти не осталось, предмет его чаяний ожил.


Силуэт вздрогнул сам и заставил содрогнуться небо и землю. Он был человеком и, в то же время, не был им.


— Председатель, мы снова здесь,— преклонился профессор Сёмин перед тем, что развернулось под пылающим знамением Чёрного Солнца,— Я запер твоих врагов, я подготовил твоё возвращение!


— И в самом деле… чья же теперь победа, если не моя,— прозвучал голос, сотканный из пустоты,— Изо всех свершений, изо всех чаяний, что обратит людскую тщету в прах в мгновение ока? Чем попрать мне смерть, кроме самой смерти?


Над бетонными тяжами взвилась человеческая фигура. Голос её звучал, как будто из сотни громкоговорителей.


— Чем мне благословить прижизненно заклавших себя чернозёму? Чем я могу наградить землепашца? Как мне благословить пастыря? Как я возблагодарю всех безымянных, приносящих свою жертву, все дни свои и ночи, во благо и во славу всепожирающих городов? С какими словами мне проводить тех, кто окончил свои дни на этой земле?


Чёрное Солнце тяжело колыхнулось, распространяя тяжёлые волны до самого горизонта. Земля дрогнула, производя на свет тонкие, трепещущие ростки.


Председатель обратился к ним. Он всё более напоминал человека, сплетённый из пульсирующих чёрных нитей.


— Я взываю к тебе, забытое и мёртвое!— раздался голос Председателя,— говорят, что мне нравится жатва. Но жатва есть лишь то, что мы посеяли. Семена, что мы уронили в землю, заражённые желанием жить, объятые вселенским стремлением осуществиться. Они падают в обуянную жизнью почву, живые и, в то же время, мёртвые, страстные, ликующие домовины, неупокоенные, неотпетые, жаркие и злые. Я взываю к ним, желающим продолжения, желающим жизни в тёплой жирной земле.


Тонкие побеги, словно струйки нефти льющиеся вверх, устремились к Чёрному Солнцу.

В фигуре над бетонным строением начали угадываться отдельные черты. Это, безусловно, был человек, среднего роста, в меру упитанный мужчина. Можно было подумать, что глаза его скрывают очки. Он висел в воздухе, сложив пальцы поверх необъятного брюха.


— Жатва!— воскликнул он,— Говорят, что мне нравится жатва. Нет! Я обожаю жатву! Я благословляю жатву, творимую лёгкой рукой, отточенной разлатой сталью, молодой мышцей, сминающей спелые колосья, бездушной машиной, собирающей окровавленные злаки, всему, сбирающему свершённую жизнь во благо жизни грядущей.


Дрогнула земля. В жирном и чёрном грунте расползалась страждущая воплотиться запредельность, поглощая всё, что стояло на её пути, принимая мёртвые тела в свои объятия, подчиняя их своей воле.


— Сердце моё содрогается от радости, когда мотовило вгрызается в набухшие стебли и плоть отставших жнецов, когда зёрна и мышцы становятся грядущих хлебом, и нет ничего более благого, чем комбайнёр, наводящий свою машину, на возлежащих во ржи, во благо хлеба. И те, бегущие от всеблагих орудий жатвы, и обращаемых в белок и славу собранного урожая, лишь радуют меня, ибо нет ничего более святого, чем жизнь, произрастающая из плотской смерти.


Чёрное Солнце пульсировало в такт бегущим под землёй корням. Там, в глубине почвы, мёртвое становилось живым.


— Да здравствует жатва! Да здравствует посев, предвестник её! Да здравствует смерть из которой произрастает новая жизнь! Мы более не будем ждать милости от Богини-Матери. Взять её, вот наша основная задача!


Небеса содрогнулись. Они слышали и большие святотатства, но совсем редко смертные настолько приближались к осуществлению своей хулы.

Показать полностью
214

Большой Дом. 16. Телёнок

Оглавление


С тех пор как взошло Чёрное Солнце, жизнь дяди Фёдора усложнилась. Мурку в поле выгонять — заговор делать дяде Фёдору. Овощи в огороде собирать — дяде Фёдору. К колодцу за водой тоже дядя Фёдор идёт, с оберегами и заговорами. Кот отговаривается, мол, профессор его прикончит, если увидит. От Шарика тоже толку мало было. Он вообще мало пользы приносил в последние дни. Всё больше землю рыл и за своим хвостом гонялся.


А тут опять событие. Утром, когда они ещё спали, кто-то в дверь постучал. Матроскин перепугался страшно — и прямо в подпол прыгнул, как они тренировались на случай, когда внешнее построение будет разрушено. Дядя Фёдор с кровати вскочил, нож над ладонью держит, поверх тревожного знака.


— Кто там?— и уже готов на пентакль кровь пролить.


А это Шарик:


— Здрасте пожалуйста! У нашей коровы телёнок родился!


Дядя Фёдор с котом в сарай побежали. И верно: около коровы телёночек стоит. А вчера не было.

Матроскин сразу заважничал: вот, мол, и от его коровы польза есть! Не только скатерти она жевать умеет. А телёнок смотрит на них и губами шлёпает. И копыт у него целых восемь штук.


— Надо его в дом забрать, — говорит кот. — Здесь ему холодно.


— И маму в дом? — спрашивает Шарик.


— Нам только мамы не хватало, — говорит дядя Фёдор. — Да она тут всё сожрёт и нами закусит. Пусть здесь сидит.


Они повели телёнка в дом. Дома они его рассмотрели. Он был шерстяной и мокренький. И вообще он был бычок. Стали думать, как его назвать. Шарик говорит:


— А чего думать? Пусть будет Бобиком.


Кот нервно хохочет:


— Ты его ещё Рексом назови. Или Тузиком. Тузик, Тузик, съешь арбузик! Это же бык, а не спаниель какой-нибудь. Ему нужно серьёзное название. Например, Кейстут. И красивое имя, и обязывает.


— А кто такой Кейстут? — спрашивает Шарик.


— Не знаю кто, — говорит кот. — Только так пароход назывался, на котором моя бабушка плавала.


— Одно дело пароход, а другое — телёнок! — говорит дядя Фёдор. — Не каждому понравится, когда в честь тебя телят называют. Давайте мы вот как сделаем. Пусть каждый имя придумает и на бумажке напишет. Какую бумажку мы из шапки вытащим, так телёнка и назовём.


Это всем по душе пришлось. И все стали думать. Кот придумал имя ЛаВей. Простое и красивое. Дядя Фёдор придумал другое имя. Оно очень подходило телёнку. А если большой бык вырастет, его все бояться будут. Потому что от животного с таким именем ничего хорошего ожидать нельзя.


А Шарик думал, думал и ничего придумать не мог. И он решил:


— Напишу-ка я первое, что в голову придёт.


Он так и написал и был очень доволен. Ему нравилось такое имя, что-то в нём было благородное, британское. И когда стали имена из шапки тащить, его и вытащили. Кот даже ахнул:


— Что значит Чайник Бертрана Рассела?


— Не знаю,— пожал плечами Шарик,— но очень уж мне оно понравилось. Такое сложное имя, неоднозначное.


— Ничего себе имечко. Ты бы его ещё Тарот Алистера Кроули назвал. Или Доктрина Энергоинформационного Развития Верещагина. Ты бы его ещё Анастасией назвал.


— А ты что придумал, дядя Фёдор? — спрашивает Шарик.


— А какая разница, всё равно его не вытащили,— пожал плечами дядя Фёдор,— а ты, Матроскин?


— Я ЛаВея,— сказал кот.


— Давайте тогда посмотрим, что дядя Фёдор придумал,— предложил Шарик,— всё равно мы с Матроскиным не согласимся.


— Я Слейпниром его назвать хотел. Как раз по количеству ног,— сказал мальчик.


Кот согласился:


— Пусть Слейпниром будет. Очень хорошее имя. Подходящее.


Так и стал телёнок Слейпниром. И тут у них разговор интересный получился. Про то, чей телёнок


— Понимаешь, дядя Фёдор, чтобы у коровы получился телёнок, ей бык нужен,— говорит Матроскин,— Я очень честно не хочу затевать разговор о тычинках и пестиках, но, в общих чертах, кто-то у нашего Слейпнира должен быть папой. И никто из нас на эту роль не претендует.


— Корову мы взяли на той стороне,— сказал дядя Фёдор,— может быть и этот твой бык тоже был на той стороне.


— Ты думаешь, нам так просто бы отдали корову на сносях?— поинтересовался кот.


— А ты думаешь, что нам её так просто отдали?— возразил дядя Фёдор.


— А что случилось?— поинтересовался Шарик.


Все уже и забыли, что он ничего из произошедшего не помнил.


— Ничего хорошего,— отрезал Матроскин.


— А так ли это важно?— спросил дядя Фёдор,— вокруг столько всего странного происходит, что нам любая подмога будет полезной.


— Это, дядя Фёдор,— заметил кот,— будет верно в том случае, если это нам подмога, а не кому-нибудь ещё. Ты про троянского коня слышал? Может быть у нас троянский бычок получается.

Слейпнир ушами повёл и фыркнул. На ногах он ещё очень неровно стоял.


— Я о троянском коне слышал. Только это конь был, а не жеребёнок. А Слейпниру наша помощь нужна. Иначе пропадёт он,— сказал дядя Фёдор.


— Меня больше волнует, честно говоря,— ответил Матроскин,— что мы все тут пропадём. У нас для этого сейчас все возможности открыты. С телёнком или без него, без малейшей разницы. Ты слышал про замыкание Макондо?


— Только от Печкина, но мы тогда слишком быстро убежали,— честно признался мальчик.


— Всё очень просто,— вздохнул Матроскин,— Та сторона не знает о деревне или городе, пока в там не умрёт первый человек. И этот первый умерший человек оставляет свой след на Карте. Живые люди, знаешь ли, мало чем отличаются от живых кустов и крыс. Разница есть только в том, как они умирают. И тогда та сторона замечает нас. Отмечает на своей Карте.


— А причём здесь Макондо?


— Погоди. Во всех городах и весях люди умирают. Это бывает, это нормально. Но чтобы можно было нанести место на карту — на любую карту, месту нужно имя. А это имя надо связать с живой душой. И его связывают с душой первого человека, умершего на этом месте. Тогда вступают в силу все договоры с той стороной. Можно прокладывать дорогу и, чаще всего, люди будут доезжать из пункта А в пункт Б.


— Чаще всего?


— За дорогу платить надо,— сказал Шарик.


— Именно,— подтвердил Матроскин,— Но иногда в… пункте Б… случается что-то такое, о чём не должны узнать обычные люди. Потому что если они узнают, они уже не смогут жить как прежде. Что-то очень страшное. Настолько страшное, что даже прикосновение к этому навсегда тебя изменит. И тогда кто-то должен остаться и навсегда вырезать этот пункт Б из людской памяти. Так чтобы никто не смог попасть в него, и не смог выбраться наружу. Это и есть замыкание Макондо.


— И это случилось здесь?— спросил дядя Фёдор.


— Да,— подтвердил кот,— это случилось здесь.


— Тогда почему мы попали сюда?


— Мы с Шариком тут жили. Я выбрался, пока ещё можно было. А ты — особенный. И родители у тебя особенные. Потому что я очень надеюсь, что вы сделаете что-то правильное. Сам не знаю, что, но что-то чтобы все, кто здесь умер, хотя бы не зря это сделали.


Дядя Фёдор посмотрел на Матроскина. Матроскин молчал и старался не смотреть ему в глаза. Потом на Шарика. Шарик сам не понимал, о чём идёт речь, но ему было страшно. А телёнок ничего не понимал. Он пошатывался на своих восьми ногах и глядел на всех глупо и радостно.

Мальчик обнял его за шею.


— Ты ведь ничего не знал. Ты не виноват ни в чём. Я тебя прошу. Я тебя умоляю: беги отсюда. Пожалуйста, ты ведь знаешь как это сделать. Беги. Матроскин правду сказал. Я чувствую, что в этом он мне не соврал. Беги отсюда. Пожалуйста. Пускай больше никто этого не сделает. Мне очень жалко. Я очень хочу жить. Я хочу вырасти и быть как папа и мама. Но это же правда. Мы не выберемся отсюда. А ты можешь. Пожалуйста, хороший мой. Беги. Я хотел научиться быть как папа с мамой. Матроскин и Шарик тоже что-то хотели, я знаю, они честно хотели. А ты только пришёл сюда. Ты не знаешь ничего. Убегай, пожалуйста!


Вокруг Слейпнира вспыхнула радуга, будто бы цветок распустился всеми возможными и невозможными цветами.


Бычок встрепенулся, поднялся на задние четыре копытца, ударил передними и… исчез…

Матроскин печально посмотрел на пустоту, которую он оставил за собой.


— Эх, дядя Фёдор, если и были у нас шансы, они только что убежали.


— Не надо мне больше врать,— грустно сказал мальчик,— мы все здесь умрём. И ничего с этим сделать нельзя. Я тоже читал записки профессора. Я хотел спасти хотя бы кого-нибудь.


— Ты ведь правда не боишься?— спросил кот.


— Боюсь,— признался дядя Фёдор,— очень боюсь. И очень хочу увидеть папу и маму, но этого ведь не случится, правда?


— Не знаю,— признался Матроскин,— теперь нам остаётся только держаться так долго, как мы сможем.


— Вот и отлично,— подал голос Шарик,— пускай они к нам приходят. Все. Мы их встретим. И проводим.


— Уважаю концептуальный акционизм,— одними губами улыбнулся Матроскин.


— Чего?— переспросил Шарик.


— Да так… — хмыкнул кот,— Что нам ещё остаётся?

Показать полностью
243

Большой Дом. 15. Чёрное Солнце

Оглавление


Над рекой стоял туман.


За туманом возвышался большой дом. И так его туман скрывал, что не понять было, на что же он похож на самом деле.


Ни окон было не рассмотреть, ни дверей.


А по реке медленно плыла лодка. На вёслах сидел маленький человек в брезентовом рыбацком плаще. Несмотря на ясную погоду, капюшон закрывал его голову.


Вёсла мерно ходили в уключинах. Лодка приближалась к пирсу.


Пассажир сидел, свесив руку в воду. Был он долговязый, с длинными пальцами, которые по волнам, словно по пианино, наигрывали какую-то простецкую мелодию.


В какой-то момент его рука на что-то наткнулась — он выловил небольшой предмет из реки и спрятал за пазуху.


Лодка причалила к пирсу.


— Ну что, Иван Трофимович, вот вы и прибыли. Вы, знаете ли, в последнее время, очень популярная персона. Очень уж вами там,— лодочник кивнул куда-то в сторону деревни,— интересуются.


Пассажир пожал плечами.


— И, знаете ли,— продолжил человек в брезентовом плаще,— кое-кто важный выражал серьёзные сомнения насчёт того, стоит ли вам возвращаться.


— А это, друг мой, уже мне решать, возвращаться мне, или нет. Потому что иначе, «кое-кто важный» не оставил бы мне выбора.


— Но вы же понимаете, что вы не сможете покинуть,— тут лодочник ещё одно слово сказал, но его будто бы зажевал туман.


— А мне и не надо,— ответил человек и выпрыгнул из лодки,— все мои незаконченные дела остались здесь.


— Дружеский совет: не трогайте мальчишку. Его покровители могут… расстроиться.


— Спасибо,— ответил человек и, не оборачиваясь, зашагал по скрипучим доскам.

Профессор Сёмин вернулся.



Кот попросил у дяди Фёдора карандаш и стал что-то рисовать.


Мальчик спрашивает:


— Ты что придумал?


Кот отвечает:


— Смущает меня, дядя Фёдор, вопрос топологической связности.


— А что такое эта «связность»,— спрашивает дядя Фёдор.


— Беда с тобой, дорогой мой человек: не знаешь ты высшей математики. Вот смотри: есть у нас две точки, а между ними линия. Линия эти точки соединяет. Это, дядя Фёдор, самый простой вариант графа.


— Граф — это вроде герцога?


— Нет,— вздохнул Матроскин,— во-первых, обычно герцог всё-таки выше званием. Но мы сейчас о других графах говорим, о математических. А в математике это, как бы проще сказать, это как острова и мосты между ними. У графа есть «вершины» — это острова. И мосты — это «рёбра». Когда два острова соединены мостом, такие острова называются «связными».


— Но у нас тут островов нет,— заметил дядя Фёдор.


— Угу,— кивнул кот,— зато у нас тут есть почтальон.


— А он остров или мост?


— Почтальон у нас — заноза в заднице. Потому что почтальон у нас есть, а почты у нас нет. Мы сколько раз деревню обошли вдоль и поперёк? Нет у нас ни почты, ни сельсовета, ни даже сельпо. Одни дома жилые.


— И в самом деле,— задумался дядя Фёдор,— неправильно это.


— Вот именно,— кивнул Меланхтон, сын Мелхесиаха,— поэтому я взял бечёвку и замерил длины улиц.


Тут кот прочертил несколько параллельных линий по бумаге.


— Вот Речная улица, вот улица Центральная, а вот Солнечная. Они все идут к реке. И Центральная улица почти в два раза короче, хотя начинаются они на одной линии, и заканчиваются тоже примерно на одной. Река, конечно, не ровная, но настолько она не изгибается.


— Неправильно это,— кивнул дядя Фёдор.


— То же самое с поперечными улицами. Вот 1-я Продольная, вот вторая, а вот третья. И вторая улица тоже короче почти в два раза.


— Так что это значит?


— Что топологическая связность местности нарушена. Кто-то или что-то выкусило центр деревни.


— Насовсем?


— Насовсем нельзя. Это место не уничтожено. Его заперли.


В это время человек с сабельным шрамом на лице шёл по улице Центральной. Глаза его, как глаза слепого человека, не видели ничего вокруг. Он шёл вперёд, не глядя по сторонам и не оглядываясь.


Он шёл, пока деревня не кончилась. И после этого он прошагал ещё немного, пока наконец не остановился.


— Марфа!— позвал он,— Марфуша, выходи!


Никто не отозвался.


— Марфа, выходи! Не заставляй призывать тебя, сама знаешь, это неприятно.


Поднялся ветер. Вот только был солнечный день, а вот небо заволокли тучи и оно стало похоже на стёганое одеяло.


Задрожала почва под ногами.


Встала перед профессором земляная баба.


— Зачем ты пришёл сюда?— пророкотала она и косточки в её чреве развернулись к профессору острыми концами.


— За тем единственным, за чем я мог сюда прийти, Марфуша,— грустно сказал профессор,— сама знаешь, почему ты здесь.


— Не дам!— прошипела баба,— Моё!


— Нет,— грустно покачал головой профессор Сёмин,— Не твоё и никогда твоим не было. Так, отдано тебе на сохранение.


— Давай тогда достойную плату,— пророкотала земляная баба,— дорогую вещь ты у меня просишь.


— Ты была дурочкой, дурочкой и осталась, Марья, дочь Василия Кривого,— холодно ответил человек с сабельным шрамом,— Слушай. Слушай, потому что это я тебе говорю. Ты, проданная за худую корову, испорченная Гришкой Скоробогатым, убитая в ту же ночь и брошенная на болоте, проклятая и не отпетая. Я вернулся с того берега и мне нужно то, что принадлежит мне по праву. Всё, что я тебе могу оставить — это твою власть, настолько и насколько её тебе хватит. Остальное — не моё чтобы дать, и не твоё, чтобы взять.


— Тогда ты сейчас отправишься на тот берег. И уже не вернёшься,— раскатистым рыком проговорили в чреве земляной бабы камни и кости.


Она замахнулась. Землёй и небом разом, захватив костяной горстью тусклое солнце и разномастные облака.


Профессор Сёмин сделал один шаг. Вперёд. И выбросил перед собой сжатые щёпотью пальцы. Рука его прошла в грудь земляной бабы по локоть.


— Я пришёл за тем, что не твоё,— сказал он, будто извиняясь.


— Зачем?— горько спросила та.


Заморосило. С неба капали солёные капли, словно бабьи слёзы.


— Затем…— грустно усмехнулся человек со шрамом,— что больше мне ничего не остаётся. Здесь скоро не останется никого. Ни тебя, ни меня… Так надо. Прости, Марфа, дочь Василия. И отца своего прости. То был худой год после худого года, он ничего больше не мог сделать.

Профессор выдернул руку. В кулаке его был зажат большой латунный ключ.


— Я знаю,— прозвучало в ответ.


Высохшая земля осыпалась. Падали на землю кости и камни.


— Хорошо,— прошептал профессор Сёмин,— Уходи. За рекой тебя ждёт покой. Здесь покоя не будет никому.


— Мальчишку не трогай,— чуть слышно раздалось из запыленного воздуха.


— Как получится,— пожал плечами Иван Трофимович,— как получится.



Дядя Фёдор шёл по Центральной улице. По левую его руку был кот Матроскин. По правую руку был пёс Шарик.


Тяжело и зло они шли.


Посередине улицы стоял почтальон Печкин.


— Что-то вы, граждане, с нехорошими намерениями шагаете,— сказал он.


— А как ты думаешь?— оскалился Матроскин,— Где тут нулевой километр.


— Здесь… — пожал плечами почтальон,— где-то. Всё что найдёте — всё ваше.


— Мы ведь по-хорошему спрашиваем!— серьёзно сказал кот,— что ты здесь от нас прячешь?


— Я здесь от вас,— рассмеялся Печкин,— ничего не прячу. Я здесь вас прячу. От того, кого вы так хотите найти. А ты, Матроскин, так заврался, что уже сам не помнишь, что такое правда. Так что давай-ка ты скажешь мальцу, зачем он здесь оказался.


— О чём он говорит?— спросил дядя Фёдор.


— О том, мальчик,— пояснил почтальон,— что кот здесь был задолго до тебя. И пёс тоже. И оба они видели правду, и как минимум один из них её помнит. Замыкание Макондо, знаешь ли. Есть вход — нет выхода. Они тебя специально сюда притащили, а почему они это сделали — спрашивай у них.


— Кот?— сердито спросил дядя Фёдор.


— Что сразу кот?— ощерился Матроскин,— Ты, дядя Фёдор, выбирай, кому здесь верить. Я, пока что, твою шкуру здесь спасал.


— А я твою шкуру здесь под угрозу не ставил,— отвечал Печкин,— А эти твари больше ничем не занимались, кроме как попытками тебя угробить. Вот можно подумать, что это я тебя заставил с Марфой торговаться?


— С кем?— поинтересовался дядя Фёдор.


— С земляной бабой. И с Лешим,— почти прокричал почтальон,— между прочим, они от взрослых людей даже костей не оставляли, так что это тебе очень повезло, что ты живым выбрался.


— Правильно,— кивнул Матроскин,— он живым остался. Потому что это не просто мальчик. Это нужный мальчик. Это какой надо мальчик, всамделишный. Таких мальчиков, может быть, один на миллион, а то и меньше.


— Это наш мальчик,— прорычал Шарик.


— Мы его искали, этого мальчика. Потому что никакой другой мальчик нас отсюда не вытащит. Ни меня, ни Шарика,— прошипел кот,— ни тебя, Печкин. И мы за этого мальчика костьми ляжем. Потому что это наш мальчик.


— Похвально.— согласился почтальон,— Мне будет очень обидно навсегда исчезнуть вместе с ним. Но я очень тебя прошу. Напоследок. Вот просто из уважения, скажи ему правду.


— Какую правду?— холодно спросил дядя Фёдор.


— Простую, дядя Фёдор,— вздохнул кот,— очень простую. Ты станешь очень сильным Ремесленником. Точнее, ты бы стал очень сильным Ремесленником, лет через десять. Ничего бы не укрылось от твоего взгляда. Никто бы не стал на твоём пути. Ты бы превзошёл своих родителей и тех, кто их учил… но…


— Что?— нетерпеливо переспросил мальчик,— что «но»?


— Но ты никогда не выйдешь отсюда,— покачал головой Печкин,— это место проклято. Поэтому я сделал то, к чему меня всю жизнь готовили. Я вырвал имя из сердца этого места.


— Почему?


— Замыкание Макондо,— вздохнул Матроскин.


— Замыкание Макондо,— подтвердил Печкин,— это место запрещено для всех живых снаружи замыкания. Твои фамильяры пытались обмануть его, но это невозможно. Это место сгинет, потому что оно должно было сгинуть. Оно растает в беспамятстве. Никто не может его спасти, даже ты, мальчик.


— Неправда,— прокричал дядя Фёдор,— так не бывает, чтобы не было выхода. Мой папа всегда говорил, что всегда есть выход.


— Выход есть,— прозвучал незнакомый голос.


Все обернулись.


В нескольких шагах от них стоял старик с сабельным шрамом на лице.


— Выход есть,— повторил профессор Сёмин,— но не для всех. Это место умерло. Из него выйдут только мёртвые.


— И я даже знаю, кто из него выйдет первым,— ощерился Матроскин,— Шарик, фас!


Шарик вспорол землю задними лапами, готовясь к прыжку.


Человек со шрамом выхватил из кармана ключ. С хрустом он вставил его в смеркающийся воздух и провернул.


Воздух исказился, будто призрачные шестерни зашевелились в нём. И вот только что профессор был на расстоянии свирепого прыжка, как внезапно пространство разверзлось и он оказался вне досягаемости. Из небытия возникли новые здания, которых до сих пор здесь не было.

Вот проявилось из марева приземистая изба с вывеской «Почта». Вот выскочила неказистая коробочка сельпо. А вот выросла из небытия бетонная башня с округлыми наростами по углам. И над этой башней нависало дрожащее марево цвета свежего фингала.


Почтальон Печкин сглотнул колючий комок.


— Это Председатель. Бегите. Просто бегите.


Дядя Фёдор, пёс и кот побежали. Потому что из дрожащего фиолетового воздуха вырастало что-то такое, от чего нельзя было не бежать.


А в небе над ними расцветала чёрным огромная клякса. И хоть была она беспросветно чёрного цвета всё равно на неё нельзя было смотреть, так ярко она светилась.

Показать полностью
200

Большой Дом. 14. Возвращение профессора Сёмина

Оглавление


Дверь квартиры профессора Сёмина выглядела серьёзно. Сама дверь была, словно у сейфа, железной и с большими тяжёлыми ручками. Петли были ей подстать: тяжёлые и толстые.

И на звонок никто не отзывался.


— Ну что,— вздохнула мама и достала из сумочки отмычки,— будем открывать двери своими силами.


— Я могу чем-то помочь?— спросил папа.


— А ты свечку подержишь,— сказала мама и достала тоненькую свечу, обмотанную суровой нитью,— если коптить начнёт или гореть как-то странно — сразу говори!


Долго мама с замками возилась, но, наконец, дверь поддалась.


Папа уже войти собирался, но мама его остановила. Сначала она коврик проверила и даже, на всякий случай, выбросила его куда подальше. Потом забрала у папы свечку и начала вдоль дверного косяка водить.


— Не мог профессор демонологии так просто свою квартиру оставить.


Наконец она осторожно подцепила ножницы, которые раскрытые внутри квартиры над дверью висели, лезвиями вниз.


— Жаль,— сказала мама,— что у тебя студенты на пересдаче кончились. Было бы неплохо кого-нибудь вперёд пустить.


Папа с мамой согласился. Потому что вместо студентов ему пришлось идти первому.


Квартира профессора Сёмина была огромной, с высокими потолками. И обставлена она была странно. В прихожей под потолком висело огромное чучело крокодила, в живот которого была вделана лампа дневного света. В углу стоял женский манекен и лежали, перемотанные бечёвкой, оленьи рога. А по всем стенам тянулись построения, такие сложные, что даже папа не мог сразу разобрать, для чего они были предназначены.


— Вот это я понимаю, человек брал работу на дом!— воскликнул он.


Мама достала свой цанговый карандаш и зажгла на нём искру. Но в этот раз никаких светящихся ниточек вокруг не было.


— Интересно,— замечает мама,— ножницы — это от обычных жуликов, человека, знакомого с Ремеслом, они бы не остановили. Не нравится мне эта квартира. И профессор Сёмин мне тоже не нравится.


Папа хотел было сказать, что маме вообще мало что нравится, но промолчал. Потому что маму он знал давно. И ещё потому что у него тоже эта квартира никакого доверия не вызывала.


— Обои у него совсем неправильные,— наконец говорит он,— они встык поклеены, а построения на них разомкнутые. Если бы он их специально рисовал, он бы так делать не стал. Построение без контура работать не будет.


— Может ему их поклеили неправильно?— предположила мама.


— Не похоже. Это всё равно что искусствоведу картины повесить вверх ногами.


Мама кивнула. Но делать было нечего, они пошли вглубь квартиры.


Сначала они осмотрели библиотеку. В ней шкафы стояли до самого потолка и книги там были такие, что у мамы с папой разыгрался приступ профессиональной клептомании. Но, на всякий случай, они друг-друга удержали от того, чтобы пару-тройку редких томов с собой унести. Даже у папы дома экслибрисы с сюрпризами были — чего уж ожидать от профессора демонологии!


Наконец, они нашли рабочий кабинет профессора Сёмина.


Это был не кабинет даже, а целая лаборатория. В дальнем конце располагался широкий стол с множеством книг и тетрадей. Вдоль стен стояли столы с самыми разнообразными приборами и алхимической утварью. У дверей стояла японская ширма, на которой была девица нарисована, да такая, что папа сначала на неё засмотрелся, а потом словил мамин взгляд и после этого в сторону ширмы старался не поворачиваться.


Посередине кабинета в пол был вделан наборный алтарь, такой большой и сложный, что и не в каждом институте увидишь.


Папа почесал затылок.


— Гиростабилизированная платформа,— сказал он,— похоже наш профессор ещё и этажом ниже квартиру себе заполучил.


Мама в это время изучала бумаги, которые у него на столе лежали.


— Не удивительно. Он из всех министерств не работал только с министерством иностранных дел. И то наверняка нельзя сказать.


— Почему тогда они его квартиру по винтику не разобрали, когда он умер?


— Хороший вопрос,— кивнула мама, перекладывая профессорские тетради,— кстати, что такое «феррооккультная жидкость» и почему она могла понадобиться министерству сельского хозяйства?


— Так вот она,— папа поднял со стола склянку с чёрной жижей.


На её поверхности то и дело вспучивались крохотные конусы.


— А зачем она в сельском хозяйстве нужна — понятия не имею. От неё вообще толку мало.


— А хоть какая-то польза от неё есть?


— Только вред,— пожал плечами папа,— Забивает стоки. У нас один товарищ продвигал метод очистки высокочастотными токами. Но срочники с ветошью дешевле получились, так что его похвалили и работу на полку поставили.


— Хм… — задумалась мама,— тут ещё какие-то электрические схемы есть, но я их совсем не понимаю. Может, посмотришь?


— Я в них тоже понимаю слабо,— признался папа,— а вот наш профессор, похоже, что-то такое придумал.


И он показал на пол, на алтарь.


Алтарь был особенным. Это был трёхметровый диск, на котором располагались подвижные пластины с элементами построения, так что можно было легко и быстро набрать любую комбинацию. Где-то под полом находились механизмы, которые могли повернуть его в нужную сторону.


Но самое главное: борозды на нём были немного заляпаны чёрными пятнами. И пятна эти будто бы пузырились, только вместо пузырей на них топорщились крохотные чёрные иглы.


— Может быть он после последнего ритуала не очистил алтарь?— предположила мама.


— По всему видать, что профессор был человеком аккуратным. Если бы он пережил ритуал, то почему убрал за собой? А если нет — то где тогда его тело? Впрочем, это всё не важно. Сейчас нам сам профессор ответит.


И папа начал переставлять пластины на алтаре для сеанса некромантии.


— Погоди,— говорит мама,— нам же надо какая-то личная вещь, чтобы профессора призвать.


— Я приводной контур инвертированным сделал,— отвечает папа,— тут вся квартира вокруг — его личная вещь.


А сам продолжает пластины двигать. Мама тем временем дальше в бумагах разбиралась.


— Ага!— говорит она,— тут лежит командировочное удостоверение. Профессор наш на полгода отправился в колхоз… Буквы расплываются, похоже из-за обращения Мокондо. Но дата видна нормально. Его ещё месяц никто не хватился бы. Может быть Сёмин ещё по эту сторону находится?


— Сейчас узнаем,— сказал папа.


И только он последнюю пластину передвинул, как диск пришёл в движение. И папу от алтаря отбросило, будто бы электрическим током ударило.


А на алтаре построение начало само по себе изменяться.


И обои пришли в движение — каждая полоса со своей скоростью. Когда нарисованные на них построения замыкались — они вспыхивали и фиолетовые искры осыпались на пол.


Мама хотела было подойти к алтарю, но вовремя увидела, что воздух над ним колышется — будто марево нависло.


Тогда она к папе кинулась.


— Я в порядке,— прокряхтел папа,— Думаю, нам пора сматывать удочки.


— Хорошая мысль,— кивнула мама,— но плохая.


И она указала на выход из комнаты.


А там японская женщина стояла, вроде бы нарисованная, а вроде бы и нет. В руках она держала палку с клинком на конце. И вот клинок этот совсем нарисованным не казался.


Мама тем временем потянулась за сумочкой и вооружилась «кремлёвским скальпелем».


Женщина сделала выпад — мама его отбила. И следующий отбила и, в принципе, отбивалась мама легко. Вот только в контратаку пойти не могла, потому что у оружия женщины было длинное древко, а у мамы — короткая рукоять. Разумеется, нанизаться на вражеский клинок мама совсем не планировала, так что у них с японской женщиной было то, что шахматисты называют «патом».


Папа, тем временем, на ноги поднялся…


— О… шикигами с нагинатой,— радостно заметил он.


— Отлично,— тяжело дыша ответила мама, как раз отбивая атаку,— теперь сделай что-нибудь полезное, пока эта нагината своей шикигамой меня не продырявила.


Папа схватил со стола склянку с феррооккультной жидкостью и метнул её в ширму. Чёрная жижа растеклась по шёлку без видимого эффекта.


Мама пригнулась, пропуская клинок над собой.


— А теперь что-нибудь полезное.— Повторила она,— Пожалуйста.


Последнее слово она сказала таким тоном, после которого продавщицы в магазинах ей обычно самый свежий товар выкладывали. Даже если минуту назад его, в принципе, не было, ни на прилавке, ни под ним.


Папа усмехнулся. А потом скомкал пару бумажек, поджёг их и метнул в ширму.


Ширма вспыхнула, как бензином политая. Японская женщина завизжала и растворилась в воздухе вместе со своим оружием. Огонь фыркнул и погас.


Мама хотела было сказать что-нибудь запоминающееся, подумала немного, а потом плюнула. Потому что много чести будет произносить запоминающиеся слова всяким там нагинатам.

Тем временем, движение на алтаре прекратилось и обои тоже остановились. Теперь все линии построений на стенах прекрасно соединялись, и построение на алтаре тоже сходилось.


— И…?— поинтересовалась мама,— на что мы смотрим?


— На повод очень быстро отсюда бежать!


И они бросились наутёк. Построения на стенах вспыхивали всеми цветами советских купюр.

Уже на лестничной клетке мама спросила:


— Что это было?


— Профессор Сёмин всё-таки оставил за собой закладку. И теперь он вернулся с той стороны… там, где проще всего это сделать,— ответил папа.


— Дядя Фёдор!— прошептала мама.


И профессору Сёмину очень повезло, что его в этот момент не было рядом.

Показать полностью
197

Большой Дом. 13. Шарик меняет конфессию

Оглавление


Дядя Фёдор говорит коту:


— Надо что-то с Шариком делать. Пропадёт он у нас. Совсем от тоски высох.


Матроскин смотрит как пёс и трактор по двору ведром в футбол играют и говорит:


— Что-то не похож он на высохшего от тоски. Ты посмотри, как бегает. Ему надо в спорт высоких достижений, рекорды ставить…


Тут Митра увлёкся и ведро с громким скрежетом раздавил.


— Это он всё для вида,— возразил мальчик,— а глаза у него грустные.


— И как ты предлагаешь его развеселить?


— Ему цель какую-то надо, какое-то занятие. Вот мы с тобой книжки читаем, построения пробуем разные, опыты ставим, а Шарик вроде как и ни при чём.


— Дядя Фёдор,— Меланхтон, сын Мелхесиаха посмотрел на мальчика с укоризной,— вот ты вроде что-то сказал, а ничего внятного не озвучил. Ты бы что-нибудь по существу предложил, что-то, что сделать можно.


Дядя Фёдор задумался. У взрослых в телевизоре получалось так часами говорить и никто им не возражал. Возможно, потому что у них не было Матроскина.


А потом он придумал.


— А пускай наш Шарик шаманизмом займётся.


— Э нет…— махнул лапой кот,— шаману должны духи помогать. А Шарику разве что его блохи помогать будут.


— А я вот попрошу без этих ваших… инокуляций!— потребовал пёс, который уже несколько минут у них за спинами стоял.


— Инсинуаций,— терпеливо исправил его Матроскин.


— И без них тоже. Я, между прочим, моюсь регулярно. И шаманом я быть не хочу. Я про тупилаков слышал.


— И-и-и?— с интересом во взгляде протянул кот.


— Так а где мы тут ребёнка возьмём на запчасти? Я дядю Фёдора обижать не буду!


— Шарик, ты — балбес!— тепло, по-отечески заметил Матроскин.


— Может быть тебе какая-нибудь религия нужна?— поинтересовался дядя Фёдор,— Какой-нибудь иудаизм?


— А что,— Матроскин критически посмотрел на Шарика,— мордой ты, конечно, не вышел, но можно тебя записать в какие-нибудь субботники.


— Ни на какие субботники я не пойду,— решительно отказался пёс.


— Ну вот!— обрадовался кот,— самый тот вариант!


— Может быть лучше в зороастрийцы?— предложил дядя Фёдор,— Собака в зороастризме — священное животное! Будешь ты Виш-хаурва, сторожевая собака.


— Так я и так сторожевая собака,— вздохнул Шарик,— безо всякой вашей шаурмы.


— Ну вот, ты сейчас просто так сторожевая собака,— обрадовался Матроскин,— а так ты будешь сторожевой собакой под покровительством Ахуры Мазды!


— Ладно тебе. Тут вон вся деревня, небось, была под чьим-то покровительством. И где они теперь?— сердито ответил Шарик.


— С козырей зашёл,— кот нахмурился.


— Я понял!— обрадовался дядя Фёдор,— Шарику в язычество надо!


— Какое именно?— осторожно поинтересовался Матроскин?


— А какая разница?— улыбнулся мальчик,— Вон, у папы была «Велесова Книга» издательства Анненербе, с автографом автора. Тут главное найди дерево подходящее и что-нибудь на нём вырезать.


— В таком случае, я подходящий дуб, по другую сторону деревни,— кивнул Матроскин,— мы там такое капище отгрохаем — ни у кого такого нет.


— Так тут вообще капищ нет,— нахмурился Шарик.


— Вот именно!— радостно воскликнул кот,— У нас будет самое главное! Мы из тебя, Шарик, волхва сделаем!


— Делайте хоть чучело! — говорит Шарик. — Вы ж всё равно от меня не отстанете, пока не причините мне добра по самую маковку.


И стали они на капище собираться. Дядя Фёдор пошёл тр-тр Митру готовить, а Матроскин Мурке сена подбрасывать. Он ей открыл дверь коровника и сказал:


— Мы дом на тебя оставляем. Если Печкин появится, ты с ним не церемонься. Рогами его. А вечером я тебя чем-нибудь угощу.


Корова на него посмотрела очень неоднозначно. Только Матроскин этого взгляда всё равно не понял.


Дядя Фёдор тр-тр Митру подозвал, подкинул в лоток подвернувшуюся курицу и сел на шофёрское кресло. Шарик рядом устроился, а Матроскин — наверху. И поехали они делать Шарика волхвом.


Митя тарахтел радостно и вовсю работал колёсами. Увидит лужу — и по ней! Так что вода во все стороны веером. Молодой ещё трактор! Новенький. А если он кур встречал на пути, он тихонечко подкрадывался и только перья от бедных птиц по всей дороге разлетались. Замечательная была поездка.


А чтобы не скучать, Митра придумал загадки друг-другу загадывать. Очень им это дело понравилось. И так они загадками увлеклись, что чуть не въехали в дуб на полном ходу.

Он был, вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными суками и корой, заросшей старыми болячками. С огромными, неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами.


— Заводи мотор!— сказал Матроскин.


Дядя Фёдор рванул тросик, бензопила заурчала. Совсем немного он поработал и старый дуб, весь преображенный, украсился рожей идола.


Не сказать, чтобы у дяди Фёдора идол получился внушительным — всё-таки бензопила весила почти как половина мальчика. Зато дядя Фёдор очень старался. Так что глаза у идола были серьёзные и хмурые, а рот недобро ухмылялся.


— Ну, Шарик, следуй зову Рода!,— предложил Матроскин.


Пёс посмотрел внимательно на кота, на дядю Фёдора, переспросил:


— Точно?


— Безусловно,— подтвердил кот.


Шарик расслабился, обежал вокруг дуба, задрал лапу и…


— Знаешь, дядя Фёдор,— сардонически сказал Матроскин,— я думаю, что Шарику лучше всего будет оставаться тем, кто он есть. А что он грустный ходит — это не беда. Будем считать, что это кризис собачьего среднего возраста. Ты, главное, не удивляйся, если он ирокез выстрижет и будет всякие странные песни напевать.


— Так что, я волхв теперь?— спрашивал Шарик.


— Самый натуральный,— кивал Матроскин,— я бы даже сказал — друид. Вон ты как старательно дерево полил.


Только Шарик что-то не очень повеселел. И даже совсем загрустил. Зашёл за дуб, поднялся выше по холму мимо берёз.


— Куда это он?— поинтересовался дядя Фёдор.


— Оставь,— махнул лапой кот,— ему, может быть, одному побыть надо.


— Эй, идите сюда!— раздалось с вершины холма.


Мальчик и кот взбежали вслед за Шариком и замерли.


За холмом открывалось огромное поле. В поле, точно по линеечке, стояли рядами не то кресты, не то деревья, не то вязанки рогов. И перед каждым из них виднелись могильные холмики.

И только когда товарищи подошли поближе, стало ясно, что на самом деле это — грядки. Просто за ними давно никто не ухаживал, так что там росла только мелкая сорная трава.


Рядом таблички стояли: с номером ряда и номером в ряду, будто у кресел в театре. А фигурки у каждой грядки были свои. Начинались они в ближайшем левом углу поля от обычного столба с перекладиной, и чем больше вправо уходили, тем разлапистей у фигурки были рога, а чем дальше от холма — тем больше столб напоминал женщину. Так что в дальнем правом углу стояла красивая женская статуя с целым роговым деревом на голове.


— Это ещё что такое?— удивился дядя Фёдор.


— Понятия не имею,— покачал головой кот,— но очень уж это мне напоминает какой-то сельскохозяйственный эксперимент.


И тут дядя Фёдор увидел на земле следы колёс. Когда-то тяжёлая машина оставила их в грязи, потом грязь засохла и сохранила рисунок шин.


Обратно к трактору шли молча. И только по дороге домой Матроскин мрачно спросил у тр-тр Митры:


— Так куда, говоришь, ты людей возил?


Дяде Фёдору очень хотелось не угадать ответ трактора. Но, всё-таки, он угадал.

Показать полностью
194

Большой Дом. 12. Мама и папа ищут число

Оглавление


Васютка был похож на птенца. С большими чёрными глазами и широко распахнутым ртом.


Васютка был студентом. Было ему двадцать три годика, из которых последние несколько лет он пытался перевестись на следующий курс. И всё бы хорошо, но очень уж он не любил грызть гранит науки. Зато он очень любил всякие истории, в которых героя призывали к приключениям, а он отказывался, но потом всё равно шёл и, переродившийся после героической смерти, возвращался с волшебным трофеем. И чтобы автор был если не профессор, то хотя бы доктор наук.


— Так что такое обращение Макондо?— повторил вопрос папа, который имел несчастье быть преподавателем Васютки.


Студент, приличия ради, пару раз хлопнул клювом и продолжил молчать.


— А процедура Макондо?— попыталась подсказать мама, которая догадывалась, что с таким спутником они рискуют застрять надолго.


Васютка ещё немного поморгал, и, наконец, изрёк:


— Вы нам такого не давали.


Папа посмотрел на своего студента с укоризной.


— «Основные топологические процедуры», третья лекция. Почерком Лаховой, у которой вы все списываете, четвёртая страница от начала лекции. Процедура Макондо заключается в том, что останки первого человека, умершего в населённом пункте, с соблюдением необходимого ритуала, запечатывают в капсуле. А капсулу кладут…


— В сухое, прохладное, защищённое от света место?— радостно, но немного неуверенно, протараторил Васютка.


— Нет,— покачал головой папа,— это лекарства так кладут, а капсулу кладут в реликварий на нулевом километре. И с этого момента поселение проявляется на Карте.


— На какой карте?— удивился студент.


— Не на какой, а на Карте,— сердито уточнил папа,— есть только одна Карта, а всё остальное — это её неточные копии.


— Пересдача,— развела руками мама.


— Это мой студент, и я буду решать, что с ним делать,— возразил папа,— Ну как, молодой человек, вспомнили, что такое обращение Макондо?


— Ну это когда капсулу вскрывают пионеры и читают обращение потомкам…


— А Макондо — это колумбийский пионер-герой,— с ехидцей подсказала мама.


— Точно!— обрадовался Васютка,— Он ещё превратился в ворону и потерял душу!


— Последний вопрос,— мрачно произнёс папа,— кто такой Рэдрик Шухарт?


— Это я точно знаю!— воссиял студент,— Это немецкий офицер-подводник, который первый обнаружил Р’Льех!


Папа тяжело вздохнул. И мама тоже тяжело вздохнула. В основном потому, что они уже час стояли внутри Главпочтамта, а все скамеечки и стулья были заняты бабушками, которые составляли телеграммы своим внукам и внучкам. Наконец, откуда-то из боковой двери вышел неприметный человечек, что-то шепнул папе на ухо и исчез в неизвестном направлении.


— Ну что,— сказал папа, кивая Васютке,— пошли, отмычка!


— Зовите меня Взломщик,— подбоченясь, потребовал студент,— В крайнем случае «опытный кладоискатель».


— Да как угодно,— согласилась мама, пропихивая Васютку в дверь с надписью


СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ
ПОСТОРОННИМ …מ

Внутри было тихо и безлюдно. Они прошли по короткому коридору и спустились вниз по лестнице на несколько этажей. Там лестница упёрлась в одинокую дверь. Дверь была обита серебристыми алюминиевыми листами и на ней под трафарет был выведен предупреждающий знак: чёрный символ диода в красном треугольнике.


Под диодом виднелась нарисованная химическим карандашом единичка.


— Нам сюда,— смело заявил папа.


Они вошли. Внутри виднелись стеллажи с коробками, уходящие куда-то вдаль. Дверь за их спинами закрылась и раздался такой звук, с которым подпружиненный механизм взводится.


— Ну что, молодой человек,— сказал папа студенту,— вот вам и представился, буквально, последний шанс выяснить, что такое обращение Макондо.


— Да ладно,— махнул рукой Васютка,— сдал же я фольклористику!


— Ещё бы вы не сдали,— нахмурился папа,— если преподавательница считает себя эльфийской королевой.


А потом приказал:


— Марш!


И Васютка зашагал. Да так бодро, что в какой-то момент завернул за угол и затерялся за поворотом. А мама, должно быть, заинтересовалась какими-то особенно любопытными коробками и отстала.


И папа остался один.


Он повернул за один угол, за другой — кругом, покуда хватало взгляда, тянулись одинаковые стеллажи с коробками.


Наконец, он вышел на перекрёсток, от которого все пути уходили вдаль и терялись во мраке.

Из левого прохода вышла мама. Она была одета в вечернее платье, в котором она как-то раз ходила на телевидение. На шее её было чёрное кожаное ожерелье, а губы и ногти у неё были ярко-алые.


— Здравствуй, дорогой,— сказала она,— Я так по тебе соскучилась.


— Здравствуй,— холодно ответил папа,— Великий Принц Ситри, двенадцатый дух. Я узнал тебя. Иди своей дорогой.


Мама вывернулась через себя, превратилась в леопарда с орлиными крыльями, взмахнулами ими и растворилась во мраке.


А из правого прохода вышел Васютка. В руке его был разводной ключ.


— Мне это всё надоело. Давайте-ка, отвечайте на мои вопросы, не то сами знаете,— и Васютка размахнулся ключом.


— Знаю,— ответил папа,— Ты — Савнок, великий и сильный маркиз. Но сила твоя тут ничего не может решить, так что изыди, ты надо мной не властен.


Васютка зарычал, волосы у него превратились в львиную гриву, а потом он весь взял, да и развеялся в воздухе.


В тот же момент, настречу папе выбежал дядя Фёдор.


— Папа, папа!— закричал он,— помоги, за мной гонятся чудовища!


Папа прижал мальчика к себе и посмотрел ему за спину. В темноте ничего не было видно.


— Ничего,— сказал папа,— в темноте нет никого страшнее нас.


— Правда?


— Правда, маркиз Фенекс. Я узнал тебя. А теперь давай-ка покажи мне, где мои товарищи.

Дядя Фёдор помрачнел, вспыхнул ярким пламенем и исчез. А на его месте оказались мама и Васютка.


Они ещё немного прошли и увидели огороженный стеллажами стол. За столом сидел высокий мужчина с длинными пальцами. Он точь-в-точь был похож на начальника автобусного вокзала. Только здесь ножниц не было, а было много толстых тетрадей, в которых мужчина шариковой ручкой писал самые разные числа.


Наконец, он отложил ручку в сторону и внимательно посмотрел на посетителей.


— Ну-с,— произнёс он,— И что вы имеете мне сказать?


— Я не бесчестил священных бегемотов Таурт,— отчеканил папа.


Мужчина скривился.


— Милейший, раз уж вы так далеко зашли, может обойдёмся без клоунады. Что вы от меня хотите.


— Дайте мне число!— потребовала мама.


Мужчина прищурился на один глаз.


— Число, которое вы просите, было извлечено из реестра. Я не могу вам дать его. Вы ведь знаете, что такое обращение Макондо.


— Вы издеваетесь, да?— спросил Васютка.


Очень его расстраивали вопросы, к которым он не успел подготовиться.


— Отчего же, Василий Петрович?— спросил мужчина, прищурившись на другой глаз,— смысла над вами издеваться нет никакого. У вас ведь, буквально, последний шанс выяснить, что же это за обращение такое.


— Вы точно издеваетесь,— расплакался студент.


— Отнюдь нет.— Пожал плечами мужчина и отчеканил,— Обращение Макондо — это типовой ритуал управляемого осквернения казуальных мощей, в результате которого, населённый пункт, симпатически связанный с оными мощами, оказывается удалён с Карты. Каковой акт влечёт за собой формирование топологического замыкания. Со временем, замыкание деградирует и схлопывается.


— Вот именно!— закивал Васютка,— Я как раз вот в точности это и хотел сказать! А число это…

Мужчина посмотрел на Васютку неодобрительно.


— А енохианское число, однозначно ассоциированное с населённым пунктом, получает статус «запрещённого». В одностороннем порядке оно может быть использовано для проникновения внутрь замыкания. Покинуть замыкание на сегодняшний день считается невозможным.


Студент закивал с удвоенной силой.


А мама перехватила свою сумочку так, чтобы можно было легко извлечь её содержимое, и повторила:


— Так вы дадите мне число или нет?


— Как я и сказал,— терпеливо ответил мужчина,— Число это сейчас — запрещённое. Его полагается забыть — и снаружи замыкания его не помнит ни одна живая душа.


— Ну что же,— вздохнул папа,— если ни одна живая душа не помнит, придётся потревожить мёртвых.


— Вы, любезнейший, дайте-ка нам адрес квартиры профессора Сёмина,— вежливо попросила мама, сжимая в глубине своей сумочки какой-то очень острый предмет.


Мужчина размашистым почерком что-то написал на тетрадном листе, вырвал его и отдал маме.


— А теперь пора на выход,— скомандовала она.


— Двигай, отмычка,— приказал папа Васютке.


— А что с пересдачей?


— Как только принесёшь мне направление — сразу поставлю,— пообещал папа.


Обратная дорога оказалась совсем короткой. И у самой двери папа придержал маму, так что Васютка оказался впереди. Пухлыми ладошками он отмахивался от архивной пыли.


— Помыться бы,— сказал он,— Хоть бы лицо сполоснуть.


— Пересдача…— елейным голосом напомнил папа.


И Васютка шагнул к двери. Щёлкнула невидимая пружина. Воздух пришёл в движение и туловище студента скользнуло куда-то в сторону. Руки и ноги ещё добрую секунду продолжали идти вперёд, к обещанной пересдаче, а потом и они опрокинулись в небытие, будто бы их зажевали невидимые шестерни.


— Не сдал,— цокнула мама.


— Пошли быстрее,— решительно сказал папа,— Тут перезарядка меньше минуты. Главное, у нас есть адрес! Пора нам навестить этого профессора Сёмина!

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: