onrhedgehog

Это не про продажу услуг, потому что для себя я не принимаю психологов без диплома, и себя психологом не считаю, скорее студент, которому наука интересна больше, чем деньги. И именно из-за этого, я хочу поделиться. Рассказ будет о том, как выглядит мир изнутри травмы, о всём том, что многие переживают на ежедневной основе, но даже не догадываются какой тяжелый труд они делают. И да, будет немного научной нудятины и разных терминов. Что касается диагнозов и стадий прохождения кризисов – они были зафиксированы неврологами, психотерапевтом и психиатром, никакого самолечения или самодиагностики (хотя не могу сказать, что не было так, что сначала я догадывалась сама, а потом специалист подтверждал или отвергал эту догадку, плюс про врачебные ошибки и их роль я так же упомяну).

Глава 1: мне 33.

Мне впервые не страшно. Уже несколько месяцев я просыпаюсь без тревоги, не бегу сразу проверять сообщения в бесконечных соцсетях и мессенджерах, не раздражают коллеги, не читаю судорожно новости, не воюю с окружающими. Как ни странно, но женский цикл тоже пришел вы норму, утром в туалет как по часам, и давно не беспокоила субфебрильная температура. Больше не переживаю из-за горы незаконченных дел, и если хочется в моменте чем-то заниматься, могу сидеть и заниматься этим часами, не отвлекаясь каждые 5 минут на рилсы с котиками. И, к сожалению, вынуждена отметить, что никакой «волшебной таблетки» или универсального быстрого метода мне найти так и не удалось, поэтому волшебным выздоровлением поделиться не смогу, а значит плакала моя мечта о куче денег, кругосветке и пентхаусе на берегу океана.

Всё, что у меня реально есть – это история о сражении длиной в 32,5 года. Именно столько времени ушло на то, чтобы наконец сказать «мне больше не нужно сражаться». И очень хотелось бы сказать, в первую очередь себе, что на этом всё и можно выдохнуть, но, с наибольшей вероятностью и огромным прискорбием, приходится признавать, что в жизни есть некоторые данности, и они подтверждаются научной литературой, поэтому не известно когда всё стрельнет в очередной раз, и смогу ли я пережить очередную фрустрацию от необходимости какого-то суперсложного выбора. Одно знаю точно – у меня есть я.

Вообще, я уснула вчера в 4 утра, даже почти в 5. Сегодня надо работать на основной скучной работе, ровно такой же, как и у всех офисников, с единственной разницей, что на удаленке, и не надо просыпаться в 6 утра, закидываться галлоном крепкого кислого черного кофе, тромбоваться в подмосковную электричку и, созерцая серость предвесенней холодной промозглой слякоти ехать три часа до офиса где-то почти в центре Москвы, с кучей таких же обреченных и не выспавшихся людей. Вместо этого я кое-как разлепила веки в 9:20, заметив, что муж уже ушел гулять с собакой, доплелась до кухни за всё тем же галлоном кофе, и, стоя у окна потрепанная и помятая, и вглядываясь во все вышеописанное, вдруг решила писать эту то ли серию заметок, то ли книгу. Надо сказать спасибо мне вчерашней, поскольку без решения заиграться в мобильную игру, сегодня не родилось бы этого движения мыслей.

Недосып - это не просто усталость, это состояние, в котором наш внутренний цензор - префронтальная кора - временно отключается, это было доказано исследованиями Мэттью Уокера (Yoo et al., 2007), без сна мозг теряет способность подавлять эмоциональные и автореферентные сети. Сеть пассивного режима (DMN), отвечающая за наши мысли о себе и прошлом (Raichle et al., 2001), выходит на первый план (Gujar et al., 2010). Именно поэтому в бессонные ночи или утром после них нас так и тянет копаться в себе, перебирать старые обиды и искать смыслы. Это не мистика, а нейробиология: снижение защит мозга открывает дверь во внутренний мир - иногда мучительный, иногда целительный, но всегда - наш собственный. Вот и моя черная дыра открылась, и я готова творить и выжать из этого состояния всё, что смогу.

Раньше, листая бесконечные рилсы и сторисы, я задавалась вопросом почему очень многие люди пишут книги и публикуются, а я не могу. Идея собственной книги пугала меня до чертиков, настолько сильно, что наступал полный паралич. Я даже посты писать не могла, на самом то деле, соцсети – это не моё. Каждый раз от мысли о том, что это кто-то увидит, как-то откомментирует, обязательно негативно, что мне придется спорить, возможно драться, вероятно даже на ножах (фантазия человека с кПТСР может зайти еще и не на столько далеко), вызывали у меня недели прокрастинации и выгорания. Меня, пожалуй, понять смогут только люди с СДВГ, у которых после периодов гиперфокуса бывают фазы восстановления, где они так же предаются поглощениям тонны визуального контента и чувствуют себя ничтожными. С той разницей, что вместо продуктивного гиперфокуса со сворачиванием гор, у меня было изматывающее ковыряние в прошлом.

Из-за этого я даже думала, что у меня может быть СДВГ, и это, кстати, очень сильно мне помогло несмотря на то, что так и не подтвердилось. Я читала про СДВГ очень много, про стратегии поведения, мотивацию, гиперфокус и сопровождающее всё это чувство бесконечной вины. Поэтому, как мне кажется, понимаю современный хайп на этой теме, правда скрытно уверена, что у большей части современных СДВГшников, как и у меня, никакого СДВГ на самом деле нет, и для них это так же просто необходимая фаза принятия себя.

Ведь человеческий мозг работает на ассоциациях. Живешь с бесконечным чувством вины и отсутствия реализации, пытаешься найти ответ почему всё именно так, и вдруг видишь очередной хайп в запрещенной сети, смотришь несколько коротких роликов и узнаешь себя. Это немного выше нас и происходит не осознанно. Философ и психолог Уильям Джеймс сказал: "Мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие мы есть" (James, 1890/2022). Ярлык СДВГ становится линзой, через которую человек впервые видит свой хаос упорядоченным. И это даёт облегчение - даже если диагноз не подтвердится.

Так произошло и со мной, горы текстов по СДВГ и жизни с ним помогли мне не испытывать чувство вины за то, что начата куча книг, которые я, скорее всего, никогда не дочитаю. Что моё жилье не зализано и не соответствует красивым картинкам с пинтерест, где всё идеально и нет ни единой пылинки и, совершенно уж точно нет никакого визуального шума. Что бывают периоды, когда я вообще ничего не хочу, только лежать и тыкать в какой-то из гаджетов. Что не все бывают продуктивными, и мне не обязательно быть. Вместо этого я стала ценить такие как сегодня периоды вдохновения крайней степени, моменты на пике сосредоточенности, количественно и качественно намного более продуктивные, чем если бы вела ежедневник и скрупулезно соблюдала по часам каждую заметку, даже если за такие периоды потом наступает расплата днями необходимого восстановления в состоянии вареной сосиски.

Меня настолько заинтересовала тема СДВГ, что я полезла копаться в детской медкарте, тем более что в моей памяти сохранился момент, когда мать сидела со мной в кабинете врача, и он совершенно точно сказал «У вашего ребенка гиперактивность» и выписал какой-то персиковый гель в длинной красной тубе, который мать мазала мне на печеньки. В медкарте в районе 10 лет, нашла трудно читаемую обветшалую запись невролога «Астено-невротический синдром и гиперплазия суставов». Паззл сошелся. Это не СДВГ, это астеническая врожденная конституция, которая, как писал П.Б. Ганнушкин (1933), является наследуемой генетически. Что, кстати развивается и подтверждается более современными нейробиологическими исследованиями (например Rothbart & Bates, 2006).

продолжение следует

Красти убивается на похоронах, но во всем его поведении нет отца как человека.

Даже во время речи на похоронах, он сначала пытается перечислить какие-то заслуги отца перед обществом, но срывается и говорит "Я вообще-то отца потерял, знаете как тяжело".

Все мысли Красти занимает не отец, как отдельная фигура, а невозможность продолжения попыток строить свою жизнь вокруг попытки доказать отцу, что он мог бы гордиться сыном.

И мы начинаем замечать, что вся деятельность Красти построена вокруг этого желания. Он успешен, известен, но слава и деньги не приносят ему счастья, потому что что бы он ни делал, как высоко он ни пытался забраться - отец это не принял.

Нам дают эпизод из детства клоуна, где он, по всей видимости, впервые проявляет свою истинную суть как комика - шутит над Торой, и тут же получает критику отца.

И вся дальнейшая карьера уже представляется как исходящая из дефицитарной модели мотивации по Маслоу - во внутреннем убеждении Красти где-то должна существовать точка успеха, достигнув которой, он, наконец, получит право существовать как личность.

Вместо этого, мы на протяжении всего сериала до этого момента видим грустного страдающего (но успешного) алкоголика, который никак не может найти свое место в мире.

И.Д. Ялом в своих работах выделял четыре экзистенциальные данности, которые порождают внутренний конфликт, но среди них нет отсутствия самого права на существование.

Это состояние позже в своей работе "Расколотое Я" опишет другой психолог - Р.Д. Лэнг, назвав этот феномен "онтологической неуверенностью".

Человек с нарциссической травмой живет жизнь, как бы находясь в бесконечном диалоге с фигурой родителя, адресуя ему всю свою жизнь.

Каждое выступление Красти, каждый смех его зрителей - это не его собственная радость от реализации собственного потенциала, это аргумент в бесконечном внутреннем споре "Ну, посмотри, я же всё-таки чего-то стою??".

Пока отец был жив и не отвечал, этот спор не мог быть выигран. Потому что каждый раз когда Красти обращался с этим вопросом к отцу, он получал игнор или очередное унижение.

В конце серии Красти смотрит старый черно-белый выпуск какого-то комика с похожими шутками, и вспоминает, что этот комик нравился его отцу. И в этот момент говорит себе "Если моему отцу нравились эти шутки, то и мои шутки ему нравились тоже, значит он всё-таки меня любил!".

Парадоксально, но это именно то, что родители с патологией имеют ввиду, когда говорят "Поймешь, когда я умру!". После смерти родитель для ребенка перестает быть угрозой, его больше нельзя спросить, а значит - нельзя и получить отказ.

Посмертное примирение - это всегда примирение с фантомом.

Ребенок проецирует на могилу образ той любви, которую он хотел, но так и не смог получить при жизни. Умерший родитель идеален: он уже не может сказать "нет", не обесценит и не отвернется.

Так и Красти не пытается искать реальные доказательства в памяти. Он не вспоминает моменты, когда отец говорил ему теплые слова или обнимал.

Вместо этого он совершает экзистенциальный подлог: он проецирует любовь отца к другому чужому комику на самого себя. Он говорит себе: "Отец умел любить юмор. Значит, он любил и мой юмор. Значит, он любил меня".

Это работает как утешение, это позволяет закрыть гештальт и двигаться дальше.

Но это не встреча с реальным отцом. Это встреча с воображаемым, прощающим отцом, которого Красти выдумал сам, потому что реальный отец так и не дал ему этого.

Фраза "поймешь когда я умру" - это не пророчество, это инструкция по выживанию: "Я не могу дать тебе любви при жизни, но после смерти ты можешь сам себе ее придумать, и, наконец, обрести покой".

Красти повезло - он нашел утешение в иллюзии. Но исцеление начинается там, где мы перестаем искать любовь в недоступных живых, и начинаем строить себя - без их разрешения.

Дневник на жж https://skdd-psy.livejournal.com/