— Что же им надо?

— Не знаю, очень просят видеть вас по делу...

— Скажите им, что я сплю. Какие дела темною ночью? Пусть приходят днем.

Горничная ушла объясняться, а я остался лежать, перебирая в уме,что бы это были за офицеры, если не полиция? Незадолго перед тем я напечатал статью о некоторых русских, жительствовавших в славянских государствах на Балканском полуострове и подозревавшихся местными политическими людьми в шпионстве на службе русского правительства[41]. Сын одного из этих господ, офицер, прислал одному моему тогдашнему приятелю письмо с залпом свирепых ругательств по моему адресу и с обещанием убить меня на дуэли. Как говорит Сенкевич: «Если и не убил, то единственно потому, что не вызвал». Секунданты с вызовом, что ли? В жизни российского журналиста дуэльные «комедии чести» реже, чем за границею, но все-таки бывают. Когда я жил еще в Москве и был фельетонистом-хроникером одной из местных газет, мне выпала однажды такая счастливая зима, что я удостоился в течение ее ровнехонько пяти вызовов. Два я принял, и обе дуэли оказались действительно очень опасными для меня: хотя до стрельбы дело в оба раза не дошло, но объяснения и примирения, с протоколами секундантов, что обе стороны вели себя джентльменски, сопровождались столь гомерическими пирушками, что даже я, человек, совсем не склонный робеть перед стаканами с вином, пасовал и был потом болен. Поэтому на следующие вызовы я отвечал уже неизменно:

— Благодарю вас, я больше не пью!

И мало-помалу «люди чести» оставили меня в покое.

Жена моя, тоже дурно спавшая эту ночь, проснулась, узнала, в чем дело, и сразу сказала:

— Это обыск.

Я не успел ей ответить, как горничная опять возвратилась — сообщая, что один офицер ушел, а другой ни за что не уходит и настаивает, чтобы я к нему вышел, потому что он имеет ко мне очень важное и спешное поручение... Внизу, — спальня моя была во втором этаже, я занимал на Ждановской улице маленький особняк во дворе, дом Гойера, — я слышал: мои два сенбернара ревут и беснуются от присутствия чужого человека. Еще съедят казенного человека, бестии! Нечего делать, оделся на скорую руку, вышел. Мои верные псы так ко мне и бросились с ласками, весело виляя богатырскими своими хвостами.

В маленькой моей приемной ждал меня высокий молодой офицер. Я сразу узнал жандармскую форму: ага, значит, не дуэль, но арест или обыск.

Офицер очень вежливо и даже любезно представился:

— Барон Левендаль.

И пустился извиняться, что беспокоит меня в такое неурочное время, но причиною тому — неотложное поручение его превосходительства, г. градоначальника, который просил меня немедленно к нему пожаловать.

— Зачем?

— Право, не знаю... Я человек подчиненный. Мое дело исполнить приказ.

Г[осподин] Левендаль смотрел ясно, открыто и ласково, не обнаруживая никаких, что называется, агрессивных намерений. Я даже усумнился, — в самом деле, арест ли? Редактируя газету, мне не раз приходилось переговариваться с градоначальником и его канцелярией по телефону глубокою ночью, если случалось в городе что-нибудь спешное и важное, что эти господа просили поместить в очередной выходящий номер. Может быть, и теперь так? Правда, я никогда рань- ше не получал от г. Клейгельса приглашений к личному свиданию в столь неурочные часы, но приглашение может быть объяснено тем обстоятельством, что с некоторого времени издатели «России» (* Решительно не могу равнодушно упоминать название этой газеты, присвоенное ныне самой гнусной рептилии русского журнального мира [42]. У бедной покойной «России» обобрано современною реакционною самозванкою все внешнее: имя, формат, тип шрифта и заголовка... полная подделка, театральный грим, контрафакция наружности! Это похоже на осквернение и ограбление могилы, — с тою, однако, разницею, что у редкого кладбищенского вора достанет наглости щеголять в платье ограбленной им покойницы с такою невозмутимостью духа, какую являет нынешняя «Россия» — бессовестный орган столыпинского министерства и лганья! – прим. автора), экономии ради, отняли у меня, как у опального человека сазоновской редакции, мой телефон...

— Послушайте, — сказал я Левендалю, — ваше приглашение какое- то странное... на словах... Так не делается, я не поеду...

— Ах, Боже мой, — заторопился он, — извините, пожалуйста, у меня есть и письменное приглашение. Я сейчас же буду иметь честь представить вам его. Я, знаете, полагал, что вы поверите мне и на словах. Но, если вам угодно, — к вашим услугам... такая пустая формальность...

Я попросил барона — хотя и не имею причин ему не верить — все-таки исполнить «пустую формальность». Он помялся и, неособенно довольный, но не настаивая возражать, вышел из моей квартиры. Кажется, мои сенбернары ему очень не нравились. Он все на них поглядывал.

Я взбежал наверх. Жена, встревоженная, раздетая, сидела на кровати:

— Ну, что?

— Черт их знает! Зовут к Клейгельсу.

— К Клейгельсу? Что же это? Арест? Высылка?

— Говорю тебе: черт их знает. Может быть, и нет... пустяки какие-нибудь... уж очень любезен и почтителен этот барон... непохоже. Звонок. Это уже возвратился Левендаль. Он, с прежнею ласковостью, вручил мне лоскуток бумаги с бланком петербургского градоначальника: г. Клейгельс изысканно вежливо приглашал меня пожаловать к нему по делу, не терпящему отлагательств. Недоумение продолжалось и даже возросло. Протестовать против подлинности документа не было оснований, хотя сдавалось мне, что он только сейчас составлен в дворницкой по готовому бланку, — чернила были почтисвежие.

— Хорошо, — сказал я. — Сейчас приеду.

— Да не угодно ли вам — со мною? Сейчас, по раннему времени, вам будет трудно найти здесь извозчика, а меня ждет лошадь.

Несмотря на ясность взоров и любезность речи белокурого баро на, его навязчивость показалась мне подозрительною: опять запахло арестом. А с другой стороны, если арест, чего бы они уж так очень много со мною церемонились? Посмотрел я на Левендаля, Левендаль смотрит на меня во все свои честные серо-голубые глаза, и на обоих нас смотрят две огромные лохматые собаки. Наконец, я рассудил про себя так: если это арест, то мой отказ ехать ни к чему для меня по лезному не приведет; арестовать полиция не приходит ни в одиночку, ни с пустыми руками, и, конечно, если барон Левендаль прибыл меня арестовать, то у него во дворе есть и люди, и средства, чтобы заста вить меня за ним следовать, и выйдет только излишний скандал и шум, который перепугает мою жену и ребенка: моему сыну, Даниле, кончался тогда третий месяц. Если же дело сводится в самом деле только к тому, чтобы ехать к Клейгельсу для какого-то спешного разговора, то не все ли мне равно: пусть жандармский барон везет меня на своем коне, по крайней мере не платить за извозчика.

— Хорошо, — опять сказал я. — Будьте любезны обождать меня. Я сейчас переоденусь.

— Помилуйте, вы одеты совершенно прилично...

— Нет уж, знаете, для официального делового визита так не годится...

Боясь показаться мне подозрительным, Левендаль не протестовал более, хотя вид у него был очень недовольный, и теперь мне совершенно ясно было, что он боится, — а не удрал бы ты от меня, друг любезный, вместо того чтобы переодеваться-то, и не быть бы мне за тебя потом в ответе? Тем не менее я настоял на своем и ушел наверх, оставив между собою и Левендалем стражами столь смущавших его сенбернаров.

Жена по-прежнему сидела на кровати.

— Арест?

— Не знаю... Надо ехать...

Я быстро переоделся из тужурки в редингот и вообще привел себя в визитный вид. Перебрасываясь с женою короткими, быстрыми фразами, мы говорили, что, по всей вероятности, нас ждет какая-нибудь высылка. Если даже так, то, конечно, мне разрешат вернуться домой, — высылки того времени редко осуществлялись скорее, чем в трехдневный, семидневный и даже лишь в двухнедельный срок. Пресловутые 24 часа существовали больше в легендах и на бумаге. По крайней мере, так рассказывали сведущие люди. Но на всякий случай, если бы меня арестовали, то немедленно, по горячим следам, поезжай к таким-то и таким-то, чтобы стать au courant [43] дела и хлопотать... В ту возможность, что я не вернусь домой, я верил настолько мало, что даже не взял с собою в бумажник денег, которые предлагала мне жена. Я больше боялся не того, что не вернусь, а того, что в мое отсутствие у меня сделают обыск. Никаких запретных и конспиративных документов я не хранил дома, но у меня в письменном столе лежало несколько частных писем, которые, по интимности их содержания, было бы более чем неприятно — прямо-таки отвратительно — видеть в полицейских руках. Поэтому я — что успел из этих манускриптов — спустил в ватерклозет, а припрятать остальное указал жене. Затем, попрощавшись на всякий случай, в которого возможность я все еще не верил, с женою и поцеловав нашего ребенка, я вышел к Левендалю.

— Готов. Едемте.

По радостному взгляду, которым встретил меня Левендаль, видно было, что он таки поволновался за мое отсутствие. А может быть, просто соскучился, — ну, и созерцать перед собою две собачьи морды, с глазами, внимательно следящими каждое движение чужого человека, и с дюймовыми клыками, готовыми, чуть что не так, вцепиться в офицерское горло, — это времяпрепровождение тоже не из прият ных и, что называется, на любителя.

Вышли. К моему великому счастию, на дворе стояла необычайная по времени (14 января) оттепель. Дело в том, что мы с женою переживали страшно безденежную полосу, и моя шуба была заложена в ломбарде, так что выехать мне пришлось в легком демисезонном пальто, на вид-то весьма красивом, но в существе своем подбитом, как говорится, на стерляжьем меху. Во дворе я, проходя с Левендалем, не заметил никого, но за воротами к нам подскочили два городовых и какие-то сыщические морды.

— Прошу вас... — ласково предлагал барон.

Извозчик у него был хороший. Одна из сыщических морд что-то коротко сказала барону. Барон ответил:

— Так.

— Хорошо?

— Есть.

Я понял, что сей условный лаконизм знаменует, что я благополучно взят в плен... Любопытно, что это меня нисколько не взволновало. Во-первых, я все еще не верил в серьезность своего положения, а во-вторых, Петербург в ту зиму так измучил меня, так растерзал мои нервы и утомил голову, что я, в сущности, ничего не имел бы даже и против того, чтобы слегка, как в Сибири выражаются, «переменить участь»...

«Ну, и арест, ну, и высылка, ну, и Рязань, Самара, Калуга какая-нибудь... По крайней мере, передохну немножко от проклятых газетных историй и передряг, которые в последние месяцы меня только что не сумасшедшим делали, и на свободе буду писать своего “Зверя из Бездны”...»

Барон Левендаль, во время получасового переезда с Петроградской стороны на Гороховую к градоначальнику, занимал меня приятными разговорами. Оказался читателем и почитателем. Сделал очень много комплиментов моему «остроумному перу».

— Вот еще и сегодня читал ваших «Обмановых». Очень смешное что-то начали... Это что же будет — роман?

— Да... роман или повесть...

— Весьма, весьма живо... Нам, знаете, много служба мешает. Когда-то, когда-то удосужимся урвать время — насладиться, пробежать интересный номерок... А то, знаете, мы бы читали... — И т.д.

Оставалось кланяться и благодарить: жандармский офицер, одобряющий, в глаза автору «Господ Обмановых», остроумие сего благонамеренного произведения, — это в каком угодно печальном положении рассмешить может. Затем барон Левендаль поведал мне, что у нас есть общие знакомые среди оперных артистов (он, конечно, оказался театралом: еще бы иначе! какой же полицейский или жандармский офицер не театрал и не меломан?), а мою жену он имел удовольствие видеть на сцене. Что касается причины нашего внезапного знакомства и утреннего путешествия, он по-прежнему оставался наивен и хранил неведение младенца и даже сам спрашивал:

— Что, Александр Валентинович, вероятно, что-нибудь по газете стряслось, что градоначальник вас вызывает?

— Вам лучше знать, барон.

— Помилуйте: откуда же? Мы простые исполнители, разве нам говорят?

Так простой исполнитель и привез меня в градоначальство. Вошли мы как добрые люди, а не арестантский транспорт — общим подъездом с Гороховой, а не со двора. Барон Левендаль проводил меня в приемную, щелкнул каблуками, отдал военный поклон, любезно улыбнулся и удалился с моего горизонта... Очень сожалею, что я плохо запомнил его незначительное, общеустановленного офицерского петербургского типа, довольно красивое немецкое лицо. А читатель пусть не удивляется, что я так подробно о нем рассказывал. Фигура стоит того. Этот барон Левендаль — «одно из славных русских лиц»[44] — штучка непростая, и имя его уже записано в истории русской революции жгучими, кровавыми чертами. Этот барон Левендаль — тот самый полицейский злодей, которого Плеве впоследствии командировал организовать и подготовить кишиневский погром[45]. Способность свою к столь сложному и важному полицейскому подвигу благородный барон доказал и кандидатуру на обер-погромщика подготовил необыкновенным умением исполнить деликатные и бесшумные поручения. Надо отдать ему справедливость, что в моем случае он вел себя по обыкновению en grande maître[46] и мастерски играл на психологию «непротивления злу», которую надеялся во мне встретить, и не ошибся. Признаюсь, что мне очень хотелось бы и любопытно было бы повстречаться с этим господином еще раз когда-нибудь в жизни. Не для мстительных каких-нибудь актов, а просто — по художественному любопытству: уж очень цельным прохвостом он мне вспоминается... другого столь приличного, благовоспитанного и ласкового предателя видать не приходилось и, пожалуй, не приведется.

Ни в приемной Клейгельса, ни в том маленьком аванзале, где градоначальник имел обыкновение беседовать с публикою «почище» и куда меня теперь направили, не было решительно ничего угрожающего.

— Что это вас так рано обеспокоили? — спросил меня дежурный чиновник, немножко знакомый, так как однажды привозил ко мне в редакцию какое-то официальное полицейское опровержение.

— Право, не знаю... Вас надо спросить.

— Мне ничего не известно. Никакого особого распоряжения не было. Ты не знаешь? — обратился он к другому дежурному.

Тот лишь головою качнул отрицательно.

Ждать пришлось довольно долго, с полчаса, и это было скучно. Я сидел один. В соседней комнате шумели и смеялись чиновники. Одинокое ожидание развивает мнительность. Мне начало казаться, что они обманывают меня и в действительности очень хорошо знают, зачем меня привезли, и это скверный для меня признак, что меня обманывают. Наводили меня на такие мысли и отрывочные фразы, долетавшие ко мне из приемной.

— Кому вы телеграфируете?

— Да вот битый час ищу Сазонова.

— Сбежал ваш Сазонов?

— Генерал приказывает найти Сазонова во что бы то ни стало. Слыша такое частое повторение фамилии Сазонова, я думал, что речь идет об официальном редакторе-издателе «России». Ого! Значит, в некотором роде «сбор всех частей»: штука серьезная! Я ошибался. Я совершенно забыл, что начальник Петербургского охранного отделения был тоже Сазонов. Его-то и вызванивали по всем телефонам и никак не могли вызвонить. Когда крупный полицейский чиновник вздумает пропасть без вести в Петербурге, его не так-то легко найти — для своей братии, полицейских же. Просто хоть кланяйся тогда революционерам, чтобы указали, куда закатилось исчезнувшее сокровище. Такой кутильный провал в какие-то тартарары одного важного полицейского туза — как мы увидим ниже — престранно отозвался на моей судьбе.

Наконец выходит Клейгельс — в мундире, в орденах. Идет прямо ко мне какою-то слишком бравою, боевою походкою. Вижу, что взволнован он страшно, и лицо у него белое, как бумага. Останавливается в трех шагах от меня и, старательно глядя в сторону, рубит:

— Я обязан вам объявить, что, по распоряжению господина министра внутренних дел, вы должны выехать из Петербурга...

— Хорошо, генерал, — машинально отзываюсь я, очень спокойно думая: «Ну, что же? И в Калуге не худо, и в Рязани люди живут». А Клейгельс, точно набравшись храбрости в первой фразе, скороговоркою договаривает:

— Назначаетесь в распоряжение иркутского генерал-губернатора. Это уже — обухом по голове!

Слова Клейгельса настолько оглушили меня своею неожиданностью, что я — буквально — позабыл спросить его: «За что?»

А он, видимо обрадованный и моею паузою, и тем, что я не падаю в обморок, но имею вид довольно спокойный, пускается от меня наутек. Я опомнился. Обгоняю его и становлюсь в дверях — ему поперек дороги.

— Вы разрешите мне, генерал, отправиться домой, чтобы распорядиться делами и проститься с семьею?

Генерал смотрит на меня изумленными глазами.

— Я с удовольствием бы... Но вы не успеете... Ваш поезд уходит в девять часов утра, а сейчас без четверти восемь...

Новый обух... Черт знает что! Это уже не пресловутое «в двадцать четыре часа», а чуть не в двадцать четыре минуты.

— Генерал, я назначен ехать в Восточную Сибирь — между тем на мне даже теплого платья нет... а теперь январь.

— Что же делать? Напишите своим с дороги... Остановитесь в каком-нибудь городе, вам вышлют вслед...

— Мне разрешено останавливаться в пути?

— О, конечно! Я распорядился... Вы получите проходное свидетельство и маршрут...

— Но — как же я уеду, даже не повидав жены и ребенка? Ведь это же... И притом мои дела... от меня зависит не один десяток людей... дайте мне время сделать хоть доверенность...

Клейгельс, весь передернувшись, говорит мне быстро:

— Супруга ваша уже извещена. Вы увидите ее на вокзале. Я разрешил свидание. А доверенность на управление вашими делами вы можете сделать в одном из тех городов, в которых остановитесь по пути...

Клейгельс исчез в кабинете, а вокруг меня, как грибы, выросли жандармы. Два самых дюжих отделились и повели меня по боковой узенькой лестнице вниз, во двор, где ждала карета с опущенными шторами.

Впоследствии Клейгельс говорил нашим общим знакомым, что никогда в своей полицейской службе не волновался он более неприятно, чем объявляя мне мой приговор. Охотно верю. Легко вычеркивать из жизни человека, лишь когда он для тебя безвестное имя, проставленное на казенной бумаге, а меня Клейгельс знал лично, равно как и мою жену; в театре встречаясь, часто обращался ко мне с разговорами; в 1898 году, когда я сам имел глупость взяться за театральную антрепризу, Клейгельс даже оказал мне любезность, разрешив открыть спектакли раньше внесения залога. Правду сказать, благодарить его за это мне — в конце концов — не приходится, ибо открытие сие было веселым началом печальнейшего краха, в коем я за три месяца потерял 32 000 рублей, которые потом выплачивал своим кредиторам ровно четыре года. К январю 1902 года, когда разразилась моя ссылка за «Обмановых», я только-только что начал было дышать свободнее... проклятая система бросать людей на край света в двадцать четыре минуты воскресила, обострила и углубила все мое разорение... сделала его непоправимым!

Кроме того, беседуя с Клейнгельсом, я не раз приходил к убеждению, что он — черт не столь страшный, как его малюют, и ужасная черта его полицейской натуры — неумолимая и нерассуждающая исполнительность во всем, что свыше приказано, а не та злобная личная изобретательность, какою, например, был полон покойный фон Плеве. На маленьких полицейских постах, где он был предоставлен личной инициативе, например в качестве варшавского обер-полицеймейстера, Клейгельс оставил среди населения недурную память. Не поднимись он выше по лестнице чинов, весьма вероятно, что так и остался бы — с репутацией сравнительно порядочнейшего человека в непорядочной полицейской среде. Но — «долез до степеней известных»[47], которые «обязывают», но для которых у Клейгельса не оказалось ни ума, ни таланта, — оставалось возместить все это не знающим ни колебаний, ни разборчивости усердием, — и человек, развращаемый отвратительною службою изо дня в день, сам не заметил, как обратился в двуногого бульдога. В последние свои петербургские годы Клейгельс был уже полицейским самого вульгарного и бестолковоразрушительного типа, Сквозником-Дмухановским в генерал-адъютантских вензелях, гоголевским городничим, достигшим прелестей «амбре» и красной ленты. Шла дружная молва, что и денежною честностью он, особенно со времени своей второй женитьбы, стоял уже ничуть не выше Сквозника-Дмухановского и, предчувствуя близкий конец своего столичного панованья, хапал налево и направо самою широкою рукою. Так, громко огласились его истории с трактирщиками из-за сокращения ночной торговли, присвоение казенного парохода речной полиции и т.п. Одной моей знакомой даме Клейгельс говорил однажды, с отчаянием держась за голову:

— Думал ли я, когда первый — в отряде Гурко — перешел Балканы, что моя судьба — кончить жизнь в поганом полицейском мундире? За подлинность этих слов я могу ручаться, но за правду их — ничуть, так как многие офицеры, участники Русско-турецкой войны, уверяли меня, будто и молодой Клейгельс был известен среди товарищей не столь своими военными подвигами, сколь истинно цыганским талантом барышничать лошадьми. Не знаю, кто прав, кто виноват, но, во всяком случае, уже то обстоятельство, что Клейгельс, будучи генерал-лейтенантом, способен был издавать столь покаянные восклицания, доказывает его принадлежность к еще старой полицейской формации, которая, при всей наглости своих деяний, все-таки немножко понимала неловкость своего прохвостнического ремесла и сама себя конфузилась. Настоящие полицейские мерзавцы с гордыми рескриптами к «славным чинам полиции» и театральными воплями о «лаврах», ожидающих головы околоточных и сыщиков, шли уже следом за Клейгельсом, как более молодое поколение Треповых, Медемов, Рейнботов и прочей компании им подобных.

Привезли меня мои Держиморды на Николаевский вокзал, с покойницкого подъезда провели в жандармскую комнату. Сижу в настроении какого-то неестественного, глупейшего спокойствия и жду жену. Снуют разные жандармские офицерики, пред которыми мои верзилы очень лениво вытягиваются, а если те обращаются к ним с вопросами, то отвечают небрежно и нехотя. Тут я впервые убедился, что жандармский нижний чин с поручением превращается последним в «шишку», подъемлющуюся выше всех иных властей предержащих и даже воинской дисциплины. Провинциальные жандармы еще робеют пред офицерскими погонами, но петербургские знают, где раки зимуют, и иной раз так резко обрывают наянливое любопытство своих предполагаемых отцов-командиров, что — слушая со стороны — едва ушам веришь.

До отхода поезда оставалось двадцать минут. Я начинал уже беспокоиться, что жена не успеет приехать — ведь ей надо было пересечь с Петербургской стороны на Николаевский вокзал чуть ли не весь город! да и не соврал ли Клейгельс, правда ли, что известил ее и разрешил свидание? В это время она показалась в дверях. Не могу описать чувства, с каким я увидел ее... Клейгельс не солгал. За это я охотно прощаю ему все остальное его вранье — об остановках в пути, о возможности писать с дороги и т.п. Потому что во всех этих обещаниях — кроме свидания с женою — он обманул меня от первого слова до последнего. Впоследствии, впрочем, он оправдывался, что сделал бы все, как обещал, да не его была воля. Он-де будто бы даже рассчитывал, что — после первого перегона железнодорожного — можно будет дальше отправить меня попросту, с проходным свидетельством административно высланного, без жандармов. Но Сипягин, директор Департамента полиции Зволянский и еще какой-то неизвестный мне «друг», — подозреваю, что генерал Богданович, — настояли, чтобы я сохранил свою воинственную свиту и проехал, рекламируя ею себя как важнейшего государственного преступника. Очень может быть, что Клейгельс и в самом деле обманул меня невольно — против своего личного намерения. По крайней мере, жене моей — после того как меня увезли — он выказал много участия и желания помочь — до тех пор, покуда не поговорил по телефону со Зволянским и, по-видимому, получил от него более чем выразительный совет — не мешаться не в свое дело. По крайней мере, старик сразу переменился, сделался сух, холоден, официален и, разводя руками, только твердил с печалью, что уже бессилен что-либо сделать против распоряжения высших властей. Так что и жестокая внезапность моей высылки, и дико-триумфальная обстановка остаются всецело на совести вышеназванных сановников. Естественным результатом этого нелепейшего распоряжения было, что мой арест сразу огласился на всю Россию, и молва о том, что меня везут, так сказать, в узах, предшествовала мне задолго на всех крупных станциях. Эта огласка спасла меня от жестокости, которую, по собственному потом сознанию, готовил мне обозленный Зволянский: он собирался направить меня куда-нибудь в такой уголок Сибири, где я сгнил бы без вести, не оставив следа ни публике, ни родным. Был, мол, человек на свете, потом лопнул, как пузырь на воде, вот и все: ищи его, кому в охоту! У Зволянского вообще была страсть чисто старорежимного полицейского — обращать места ссылок в какие-то ублиэтки[48]. По небрежности ли рассеянного развратника и прожигателя жизни, по злой ли воле убежденно мстительного и надменного холопа, этот человек, необычайно сильный при Сипягине, устроил в списках политической ссылки такую путаницу, что, при ревизии департамента новым министром Плеве и при ревизии сибирской ссылки Святополком-Мирским, некоторые административные ссыльные оказались в буквальном смысле слова без вести пропавшими: Зволянский не помнил, куда и почему он их заслал, и, по жалобам родных, их пришлось разыскивать по всей Сибири. Некоторые тем временем успели умереть... Негодование было всеобщее, и Плеве, в первые дни пытавшийся если не либеральничать, то законничать, вышвырнул Зволянского со службы чуть ли не с такою же стремительностью, как Сипягин вышвырнул меня из Петербурга.

Я уже рассказал одну версию петербургских легенд о Янышеве как первоисточнике и вдохновителе моей ссылки. Вторая, более правдоподобная, гласит, что царь был в этом случае ни при чем и ничего не знал ни о фельетоне «Господа Обмановы», ни о мой ссылке, покуда не доложил ему Сипягин. Последний же будто бы в день 13 января обедал у известного графа Шереметева, своего личного приятеля и такого же столбового барина-ретрограда, как он сам. За столом некий граф Комаровский, захудалый и злобный старик, питающийся доносом и лизоблюдством при магнатских маленьких дворах (*  По другим рассказам, не сам он, но сын его, юный авантюрист уже нарождавшегося черносотенного типа – прим. автора), громко поднял речь о «Господах Обмановых», объяснил изумленному и испуганному Сипягину их тайный смысл и поставил министру вопрос в упор: что он теперь намерен предпринять?

— А что бы вы сделали на моем месте? — уклончиво возразил Сипягин.

— Я бы, — немедленно отвечал решительный граф, — я бы закрыл газету, раскассировал[49] редакцию, а Амфитеатрова сослал бы на всю жизнь, куда ворон костей не заносил...

— Очень хорошо, — сказал Сипягин. — Принимаю ваш совет. Я и сам так думаю.

Он с вечера дал соответствующие распоряжения, но собственные чиновники указали ему, что закрыть газету он своею единоличною властью не может, — требуется, хотя бы формальное, постановление четырех министров; редакцию раскассировать совершенно не за что, так как, кроме меня, по существу, никто не виноват, а формально — редакторским ротозейством — проштрафился один лишь Г.П. Сазонов, слишком блестяще зарекомендованный у Победоносцева, в Главном управлении по делам печати и у Н.П. Игнатьева, чтобы можно было подозревать его в сочувствии моей предерзости. За формальную вину г. Сазонова постигла и формальная кара: он был выслан... в Псков! — и возвращен из этой ужасной ссылки недель через пять или шесть, как только стали затихать в столице поднятые обмановскою историей шумы. Постановление министров о закрытии «России» состоялось, как я писал уже, месяца через полтора по ее фактической кончине. Таким образом, оставалось — на первой очереди — расправиться со мною. Чтобы оформить и прилично обставить мою ссылку, неумелый Сипягин желал непременно посоветоваться с Зволянским. Но время было уже позднее, а Зволянский — по обыкновению, в компании каких-то девок — закатился за город в столь совершенном incognito, что бдительная петербургская полиция сбилась с ног на поисках своего развеселого шефа, но нашла его лишь к семи часам утра. Таким образом, на поиски Зволянского ушло время, которое, найдись он с вечера, мне, конечно, пришлось бы провести уже под арестом, но зато я поехал бы в Сибирь хоть одетым и сделав хоть наспех и поверхностные, но все же какие-нибудь распоряжения по своим, одним взмахом министерской руки разрушенным делам. Между тем часа в два ночи Сипягин, потеряв терпение дождаться Зволянского, решился распорядиться сам и предписал Клейгельсу тот молниеносный порядок высылки, который был мне объявлен. Клейгельс откровенно говорил потом, что глупее министр распорядиться не мог, если бы даже неделю думал, но — как всегда — приказание принял, не рассуждая, и исполнил неукоснительно. Может быть, и Зволянского подвести хотелось генералу: не шляйся, мол, черт знает где, когда министру внутренних дел нужны спасительные от собственной глупости советы! Действительно, Зволянский получил от Сипягина жесточайшую головомойку, которая нельзя сказать чтобы увеличила его нежные чувства ко мне. А у меня с ним, за год перед ссылкою, и без того было довольно острое столкновение. В то время много шума наделала история одной курской учительницы, которой местная полиция решила сделать скверный скандал. Сфабриковав несколько анонимных писем, будто учительница эта не учительница, но переодетый социалист-агитатор, местный исправник и жандарм явились к несчастной девушке с обыском, арестовали ее, подвергли нахальнейшему освидетельствованию и т.д. В «России» историю эту поднял и негодяев на свежую воду вывел А.И. Новиков. Потом писали о ней Дорошевич и я[50]. Однажды Зволянский, несколько знакомый мне по шапочным встречам в ресторане Кюба, где я во времена оны ежедневно завтракал, остановил меня в Александрийском театре и начал длинные и пошлейшие объяснения по курскому скандалу. Ваша, мол, газета по обыкновению набросилась на полицию, а полиция, мол, виновата только тем, что оказалась очень невинна и девственна и никак не подозревала бездны порока, в коей погрязла принятая за мужчину учительница.

— То есть?

— Видите ли: обыск был вызван перехваченною перепискою этой госпожи... Она адресовала к другой учительнице такие любовные выражения, что наши наивные провинциалы имели полное право заподозрить в ней мужчину... Я не оправдываю их поспешности, но злого умысла с их стороны не было. Чего же вы хотите от захолустных полициантов? Дети природы, французских романов не читают... все эти столичные извращения до них не дошли... им и в голову не могло прийти, что такое бывает.

Только в похабных, балетно-опереточным салом пропитанных мозгах Зволянского могла вызреть подобная поганая уловка, обращающая дело о возмутительном насилии над невинною девушкою в непристойный анекдот, пригодный для послеобеденного смакования павианами из великих князей и мышиными жеребчиками из министров. Я сухо возразил Зволянскому, что его водевиль с переодеванием мало вероятен. Он возразил:

— Между тем это дословная правда. И это уже известно министру.

Ну, так и есть: анекдот, стало быть, уже сделал свое дело, — Сипягин хохотал, — и выпущенное полицейским шутом сало залило правду!

Я возразил, с своей стороны, что у нас имеются о курском инциденте другие сведения, более естественные. Зволянский злобно улыбнулся.

— Ваши сведения от Новикова?

— От кого бы то ни было... Впрочем, он подписал свое сообщение — не скрывает.

— Почему же вы Новикову верите, а мне — нет? Кажется, я лучше могу знать. Я директор Департамента полиции.

— Если вы находите нашу версию неправильною, то никто не мешает вам опровергнуть ее официально и опубликовать свою...

— Нет-с, мы этого не сделаем... это не в обычае... Да и вообще, если я начал этот разговор, то лишь с целью указать вам, что при подобных ошибках и напраслинах на полицию ваша газета рискует нажить очень большие неприятности.

Разошлись мы, уже не подав друг другу руки, и — по крайней мере, я — с совершенно определенным сознанием, что — врагами. На дне множества полицейских и внутренне-министерских пакостей, пережитых мною в последний, 1901-й, год издания «России», я почти неизменно находил капельку Зволянского яда. Зволянский, С.С. Татищев, К.А. Скальковский, Е.В. Богданович — вот почтенные имена четырех славных мужей, много крови из меня высосавших... хорошо еще, что крепок и жиловат я родился на свет и политическому вампиризму поддаюсь туго, а убывшая кровь возрождается — конечно, не на радость вампирам! Впрочем, двое средних из них уже померли, а четвертый так стар, что почти покойник, и счеты с ними я могу свести — разве лишь послав по осиновому колу на их могилы. Но Зволянский жив, сравнительно молод, и каждый деятель русского освободительного движения вправе и должен еще ждать от этого злого, довольно смелого и далеко не глупого насекомого много нового и ехидного вреда для революции, для народа, для России. Для меня лично ночной загул Зволянского быв не то счастьем, не то несчастьем, а впрочем, как Панглос говорит: «Все к лучшему в этом лучшем из миров»[51]. Впоследствии Зволянский совершенно открыто и громко говорил в том же ресторане Кюба, что дело мое пустое и не стоит выеденного яйца, что Сипягин сделал колоссальную глупость, придав инциденту такую важность и вызвав европейскую огласку, что — давнуть меня очень следовало, да не так, и что, если бы дело не было уже сделано и его не переделывать стать, он давнул бы меня иначе — без всякого шума, но еще жестче. Словом, он излагал как раз ту программу, на которую я рассчитывал, печатая «Обмановых»: что у министерства достанет ума и такта, чтобы за «Обмановых» меня не преследовать, притворяясь, будто оно не поняло, а покуда оно выберет новый предлог, удобный для расправы со мною, я сумею очутиться, как теперь выражаются, вне «пределов досягаемости». Нелепость Сипягина разрушила план, которому ум Зволянского только помог бы. Но, с другой стороны, если бы мои «пределы досягаемости» сорвались, то Зволянский сгноил бы меня в Якутске. Так что — повторяю: все к лучшему в этом лучшем из миров.

Когда моя жена вошла в жандармскую комнату, когда она села против меня на стул, мне показалось, что я вижу другую женщину, — до того она переродилась, будто выросла, за роковые полтора часа нашей разлуки. С тех пор как Клейгельс объявил мне мою судьбу, — в градоначальстве, в карете, в жандармской комнате, — я только о том и думал мучительно: что будет при таком внезапном моем исчезновении с женою — молодою, красивою, избалованною женщиною, к тому же требующею большого ухода, потому что недавно родила. Это был пятый год нашего сожительства. Жили мы очень хорошо, любовно, бесконечно дружно, но я никогда не вмешивал жену в мои дела, а она вся жила театром, искусством, жизнерадостью в доме и в обществе. За моею спиною ей можно было чувствовать себя, как за каменною стеною, но вот — стена рушится под громовым ударом... я исчезаю в изгнание, а пред нею — разорение, бедность, быть может, нищета, — и это именно теперь-то, с двухмесячным ребенком[52] на руках! Какой труд ей возможен? Вернись она на театр, — ведь теперь всякая закулисная дрянь постарается ей отравить существование, именно в отместку за богатое и влиятельное положение, которое она занимала пять лет, опираясь на мою руку. Я был нужен людям, меня боялись, мне повиновались. Я умел безмолвно заставить своих родных, друзей и знакомых признать наш прочный и нерушимый гражданский союз, мы одолели в чопорно буржуазном петербургском обществе предрассудок против нецерковных браков... Нечего и говорить, что досталась эта победа хотя тихо, но недешево, многих людей пришлось спустить за борт своего корабля, многие покорились моему «или — или» с затаенною злобою и с готовностью, а кое-кто с клятвою — при первом же удобном случае отравить нам существование с возможно злейшим ехидством. Теперь все подобные господа и госпожи дождались на своей улице праздника. Я с ужасом в душе предчувствовал, как они возликуют и мстительно набросятся... заедят мою Лару!..

Но первый же взгляд мой на Лару успокоил меня... Нет! такую не заедят — не позволит!.. Я не скажу, чтобы она не была испугана, но испуг ее был уже осторожный, разумно взвешивающий опасность холодным гневом, готовый к гибкому и ловкому отпору всякого нового удара. У нее даже походка изменилась, стала какая-то сжатая, легкая и опасная... точно, — рискну уж, авось это сравнение не нарушит моего супружеского согласия, — точно волчья. Глаза ее были сухи, но горели огнем невыразимым... И, чем больше я смотрел в их голубой свет, тем с большей уверенностью читал: можешь ехать, за нас не беспокойся... я взрослая... не позволю пропасть ни себе, ни тебе.

Лара получила известие о моей участи от возвратившегося, по поручению Клейгельса, Левендаля лишь в двадцать минут девятого! Она никак не думала успеть к поезду, — от нас до Николаевского вокзала, по дурной в оттепель дороге, верных сорок минут езды, но Левендаль, оставшийся на нашей квартире для обыска, оказался настолько любезен, что уступил Ларе своего борзого коня, который сделал путь вдвое скорее. Покидая нашу квартиру, Лара вспомнила, что я уехал в легком платье, и схватила в передней с вешалки первые, сравнительно теплые вещи, какие под руку попались, — ватную куртку верблюжьего сукна, в которой я гулял по саду в легкие холода, меховую шапку. Костюм из этого сочетания — с моим парадным рединготом — получился вида удивительно нелепого, а теплоты сомнительной. Только и надежды было, что сибирский мороз рассмеется при виде путешественника, одетого столь курьезно, и, за веселый стих, пожалеет знобить мое тело грешное.

Мы с Ларою не успели обменяться и десятком фраз — коротких, сбивчивых, оборванных, бедных словами, малозначащих фраз, которым придавали значение лишь тоны голосов и взгляды наши... Наставлений и инструкций давать было некогда... да и в голову не шли они! Я сказал жене фамилии нескольких влиятельных людей, которые были хороши со мною во время оно, указал ей двух-трех денежных людей, которые были мне обязаны кое-какими любезностями, а потому — в случае крайности — быть может, не откажут ей хоть в маленьком кредите... Лара настояла, чтобы я взял с собою все наши наличные деньги — 165 рублей, говоря, что так как я не знаю, куда именно меня везут, то будет очень тяжело и страшно очутиться в незнакомом захолустье без гроша в кармане, без кредита и, следовательно, без возможности устроиться хоть сколько-нибудь прилично и небедственно. Сама она рассчитывала обойтись, немедленно заложив свои золотые вещи и продав выездные платья. Решено было — испробовать все возможные и приличные пути, чтобы возвратиться или быть отпущенным за границу, а если ничто не выручит, то Лара должна была распродать всю нашу обстановку, собрать все, какие возможно, рубли и копейки моего литературного дохода, авансы, ссуды и ехать туда, где будет назначено мне местопребывание, если только это не Якутская область. Жандармы присутствовали при нашем свидании, но не обращали ни малейшего внимания ни на передачу денег, ни на записки рекомендательные, которые я набрасывал для жены на визитных карточках. Они даже старались смотреть в другую сторону. Очевидно, Клейгельс дал им приказание, чтобы — до вагона — оказывать мне возможные льготы и видеть во мне человека еще свободного, а не арестанта. За десять минут до отхода поезда жандармы попросили нас кончить свидание... Обнялись, поцеловались... И повели меня, раба Божия, архангелы мои в вагон. Войдя, убедился, что правительство российское решило быть со мною любезным до конца и везет меня с шиком — в купе 2-го класса! Жену не пустили проводить меня ни в купе, ни в вагон. Она осталась на платформе. Я хотел пробыть в коридоре вагона — у окна, пока не тронется поезд. Но старший жандарм заявил мне, что уже нельзя, довольно прощались, а откуда-то явившийся сыщик или канцелярский чиновник градоначальства пристал ко мне со скучною формальностью вручения мне проходного свидетельства... Я взял бумагу, не читая, расписался в чем-то, не понимая, думая лишь о жене, которая стоит там за окном, напрасно ждет, и я ее, наверное, долгодолго, а быть может, и никогда не увижу... И вот — звонок... Я бросил перо, отвел рукою жандармов и вышел-таки в коридор.

— Помилуйте! Нельзя! — вскинулся было старшой.

— Ничего, пущай, — примирительно заступился другой.

— Ничего, — поддержал и сыщик, — вагон пустой: одни едете.

Я остался перед окном, кивая и улыбаясь, — должно быть, не весьмавесело... Лара заглядывала внутрь вагона глазами, полными выражения, какого я никогда не видал у нее ни прежде, ни после, да и не надеюсь, и не желал бы снова видеть.

Ни в жизни, ни в искусстве не запомню я такой смеси тоски и гнева, скорби и угрозы, сторожкой напряженности пред опасностью и мстительной силы... Она тянула голову вперед изящным и злобным движением, которое опять-таки напомнило мне волчье: точно молодая Римская Волчица над разоренным логовищем...

Поезд тронулся... сердце упало...

Жандармы и сыщик усиленно звали меня в купе, а я не слушал... Стоял, улыбался и кивал... Расстояние росло, — вагон двигался, — жена шла рядом, — и тянулся, тянулся нам вслед долгий, неотрывный взгляд ее, полный беспредельной ласки и скорби — для меня, полный темной ненависти и вызова на борьбу — для всего, что нас разлучало.

(продолжение следует)

Примечания

41 См.: 01(1 Сепйетап [А.В. Амфитеатров]. Славянские отголоски // Россия. 1901. 15 ноября.

42 Имеется в виду официозная газета «Россия» (1905—1914). О ней см.: Лихоманов А.В. Газета «Россия» в 1905—1906 гг.: (История возникновения столыпинского официоза) // Книжное дело в России во второй половине XIX — начале XX века. Л., 1990. С. 46—55.

43 в курсе (фр.).

44 Цитата из поэмы М.Ю. Лермонтова «Тамбовская казначейша» (строфа XIV).

45 Имеется в виду еврейский погром в Кишиневе 6 апреля 1903 г. 46 как большая персона (фр.).

47 Цитируется «Горе от ума» А.С. Грибоедова (д. 1, явл. 7).

48 каменный мешок, подземная тюрьма, одиночная камера (фр.). 49То есть распустил.

50 Нам удалось найти только фельетон Дорошевича (1900. 8 декабря).

51 Слова персонажа повести Вольтера «Кандид» (гл. 30) доктора Панглоса, пародирующего взгляды Лейбница.

52 Речь идет о сыне Данииле.

Он отвечал с недоумением:

— Решительно ничего. Что же? Обыкновенная юмористическая

повесть из дворянского быта. Вроде «Оскудения» Сергея Атавы[27]. Теперь очень велико число людей, уверяющих, будто, когда фельетон «Господа Обмановы» вышел в свет, они сразу догадались, в чем закавыка. Но эта догадливость — задним умом, post factum[28]. Догадывались единицы, тысячи ничего не поняли. Не растолкуй Сипягин моею скоропалительною ссылкою, что речь идет про «обожаемого монарха», читательская масса, вероятно, так и осталась бы в блаженном неведении. Уже в Минусинске у меня был такой опыт. Знакомый чиновник попросил у меня почитать что-нибудь мое. Я дал ему «Обмановых». Он прочитал и просит продолжения.

— Продолжения — увы! — нет и не будет.

— Почему?

— Потому что это именно тот фельетон, за который меня сюда сослали.

Чиновник вытаращил глаза:

— За этот?! Позвольте... я ничего не понимаю... За что же тут ссылать?! Самая обыкновенная деревенская история...

— Да вот видите ли: я тоже нахожу, что ссылать не за что, а Сипягин расходится с нами во мнениях. Он уверяет, что Алексей Алексеевич Обманов — это Александр III, а Ника-Милуша — благополучно царствующий монарх...

— Как?! Вот что?!

Чиновник схватился за фельетон с тою — весьма мало верноподданническою — жадностью, что так характерна для русской провинциальной бюрократии: если захолустный чиновник не патриот ex officio [29], т.е. не полицейский, то его сахаром не корми, но дай почитать, как царя ругают.

— Да! Ну, это совсем другое дело! совсем другой свет! Черт возьми! Вот так штука! Ну, знаете, не скажи вы, я бы ни за что не догадался! А этот человек много читал и хорошо читал, умел читать. Да и знал уже, что мною написан какой-то преступный фельетон против императорской фамилии, который стал причиною моей ссылки... Что же в таком коротеньком, едва намеченном наброске, как «Господа Обмановы», могли угадать люди непредупрежденные и бегло просматривающие газету? А ведь их огромное большинство! Не говорю уже о множестве газетных читателей, которые совсем не обращают внимания на фельетон, если он написан в беллетристической форме, да еще имеет внизу последнего столбца угрозу: «Продолжение следует». Кстати, об этой угрозе. Один петербургский остряк, действительно сразу понявший суть дела, уверял, что в «Обмановых» я впервые налгал публике: — Помилуйте! Пишет: «Продолжение будет»... А я, как прочитал, сразу вижу: врешь! чего-чего другого, но уж продолжения-то не будет! Другой совершенно серьезно уверял меня, что считает строку «продолжение будет» лучшею в «Обмановых», потому что — самою дерзкою! Что маски мои были хорошо и крепко надеты — лучшее свидетельство, что их не узнали ни г. Сазонов, ни г. Шаховской, ни триумвират издательского комитета. Впоследствии, когда секрет стал известен всем и все стали повторять: ну, еще бы, ясно, как день! кто бы не догадался! — в Петербурге сложилась легенда, будто г. Сазонов узнал действующих лиц в корректуре, но нарочно пустил фельетон в печать, рассчитывая тем подвести меня под административный гнев и, таким образом, выжить меня из «России». Я о нравственных качествах г. Сазонова более чем невысокого мнения, но в эту легенду никогда не верил и не верю. Упомянуть о ней я нахожу нужным потому, что ее повторяли многие, а в 1904 году официально объясняясь со мною о праве остаться на жительство в Петербурге, директор Департамента государственной полиции А.А. Лопухин поставил мне прямой вопрос:

— Ждали ли вы, что фельетон «Обмановы» выйдет в свет?

— Я послал его в набор — значит, я желал, чтобы он вышел в свет. Но, откровенно говоря, я сомневался, чтобы редакция оказалась так наивна — не разобрать риска, который я ей предлагаю.

— А это не могло быть сделано — нарочно, с целью погубить вас? Я слышал, что у вас в редакции были очень острые отношения?

Г[осподин] Лопухин — живой человек и, я полагаю, в случае надобности не откажется подтвердить, что на высказанное им предположение я отвечал самым убежденным и энергическим отрицанием.

— Я потому вас спрашиваю, — объяснил он, — что во многих петербургских кругах держится такое мнение, и мне о том не раз говорили...

Сказать по чистой правде, я даже заподозрил было: не подсказывается ли мне полицейский намек, как покончить и убрать в архив дело, о котором г. Лопухин сам выражался, что «по своей бестолковости, оно — кошмар департамента». Но это, может быть, уже и больная мнительность человека со сломанною доверчивостью к людям, когда-то слишком большою.

О том, где «догадались» — в Министерстве внутренних дел или во Дворце — и кто был виновником воздвигнутого на меня гонения, я так и не знаю достоверно. Версий повторялось множество. Самая распространенная — та, которую напечатало «Quarterly Review» и затем перепечатали многие революционные издания. По ней, донос на меня был сделан лично Николаю II его духовником, протоиереем Янышевым; царь будто бы прочитал «Господ Обмановых», но ему и в голову не пришло, что речь идет о нем; но вот Янышев, в патриотическом негодовании, входит с газетою в руках и разъясняет монарху дерзновенные строки, вопия об отмщении поруганного величия; царь зовет Сипягина.

— Читал ты сегодня «Россию»?

— Читал, ваше величество.

— Какого ты мнения о фельетоне?

— Не нахожу в нем ничего особенного, ваше величество. Самый невинный фельетон.

— Как ничего особенного? как невинный фельетон?

И царь будто бы пустился комментировать своему министру внутренних дел, с янышевских слов, мое злополучное произведение, раскрывая псевдонимы и указывая сходства. Если это было действительно так, то высокая опереточность момента неподражаема и вознаграждает меня за претерпенные неприятности, хотя не вполне, но — в весьма значительной мере. Потому что вряд ли можно вообразить императора и самодержца всероссийского в роли более комической, чем — комментатором сатиры на свой собственный «царствующий дом».

— Ты видишь, какою скотиною изображен покойный Алексей Алексеевич Обманов... Не ясно ли, что автор метит оскорбить в Бозе почившего папеньку?

— Так точно, ваше императорское величество.

— Супруга Марина Филипповна, облагодетельствованная, ибо взятая за красоту из гувернанток... Где у тебя глаза, Дмитрий Сергеевич? Ведь это же — как живая, две капли воды — вдовствующая маменька!

— Так точно, ваше императорское величество. Живая, две капли воды.

— А Ника-Милуша, который не знает, что он, собственно, за человек и каковы суть его намерения и убеждения? Неужели ты не видишь, что это я? Ну, сам посуди: кто же может быть иной, если не я?

— Так точно, ваше императорское величество. Именно, что вы. Никому иному нельзя быть, как вашему императорскому величеству. В результате царственно-опереточный комментировки последовало высочайшее повеление: меня немедленно сослать в Восточную Сибирь, а газету «Россию» закрыть[30]. Царь якобы настаивал на вечной ссылке, но Сипягин уговорил его быть великодушным и ограничить срок пятью годами.

Я не возьму на себя смелости отрицать возможность доноса со стороны Янышева: я этого человека совершенно не знаю, никогда не имел к нему никаких отношений, ни дурных, ни хороших, так что «личности» против меня он не мог питать никакой но российскому патриоту вообще, а в рясе — наипаче свойственно иногда взыграть беспредметною свирепостью и броситься, подобно быку, в пространство, на красный цвет; кроме того, духовенство в конце 1901 года было зло на меня за ряд статей, мною сочиненных или внушенных и проведенных в газету, и добра от него ожидать я не мог. Всего за три дня до «Обмановых» я напечатал в «России» резкую статью о темном язычестве православных в Новгородской епархии — в каких-нибудь 100—200 верстах от Петербурга, с его Святейшим синодом, богатыми лаврами, бархатными рясами, ростовщичествующим монашеством и праздно чиновствующими попами![31] Я был извещен, что статья вызвала бешеное негодование Победоносцева, и он, в присутствии нескольких своих клевретов, в том числе пресловутого генерала Богдановича, обещал, что дерзость этого обличения мне даром не пройдет. Мне еще придется возвратиться к трагическому qui pro quo[32], в которое меня потом поставила эта статья.

Но, при всей приятности для моего авторского самолюбия видеть героями фарса, сыгранного о имени моем, его императорское величество, благочестивейшего и самодержавнейшего государя нашего Николая Александровича в роли Филиппа II, Сипягина — герцогом Альбою и Янышева — великим инквизитором[33], я нахожу в этой версии два неправдоподобия. Во-первых, если бы последовало высочайшее повеление закрыть «Россию», то она и была бы закрыта немедленно, в тот же день, — тогда как фактически она сама приостановилась, видя перед собою цензурное смятение, парализующее всякую возможность продолжать издание, — официальное же закрытие ее произошло лишь спустя несколько недель после моей ссылки и не по высочайшему повелению, но в самом будничном порядке — постановлением четырех министров. Невероятие второе: я никогда не поверю, чтобы Сипягин, имея перед собою возможность упечь меня в вечную ссылку, стал ходатайствовать о смягчении участи. Этот человек ненавидел меня давно и лично. Его отзывы и угрозы доходили ко мне часто и выразительно через лиц, непосредственно близких к нему, но знакомство которых со мною он не подозревал. Ах, покуда я был «влиятельным журналистом», могу похвалиться: у меня была очень недурная собственная «тайная полиция», с тою лучшею особенностью, что, в отличие от государственной, она мне никогда ни копейки не стоила!

Лично я немножко знал Сипягина, когда он был московским губернатором: часто случалось встречаться в летних театрах, которых он, записной балетоман, был усердным посетителем, — и, сидя рядом в креслах, познакомились. Он производил впечатление «барина» из типа, который Щедрин называл «дворянскими кадыками»[34]. Очень любезный, прекрасно и с несколько подчеркнутой старомодностью воспитанный и... бесконечно невежественный, по-русски малограмотный и глупый «столбовой» крепостник. Как все счастливчики, выброшенные фортуною в карьеру, превышающую их достоинство, и втайне сознающие свое ничтожество, он был очень ревнив к секрету своей природной глупости и жестоко обидчив в случаях, когда она уж очень всплывала наверх. Но мягко стелить у него имелся талант, и когда он был назначен министром внутренних дел вместо И.Л. Горемыкина, помню, я почти обрадовался, так как при Горемыкине мне литературно жилось очень скверно — после резкого фельетона о скандальном процессе жандармского полковника Меранвиля и адвоката Зеленки, обвинявшихся в разных плутнях по многомиллионному наследству некоего южного богача Попова[35]. Зеленка, личный друг Горемыкина, был оправдан — к большому возмущению петербургского общественного мнения. Меранвиль в качестве козла отпущения сослан в Архангельск, откуда, впрочем, ему вскоре разрешено было бежать за границу — с такою откровенностью, что, говорят, при проезде беглеца по железным дорогам станционные жандармы аккуратнейше и почтительнейше отдавали ему честь. Петербург очень хорошо знал, что дело Меранвиля и Зеленки имело задний смысл общественной дуэли между министром внутренних дел Горемыкиным и министром юстиции Муравьевым — величайшим, но неудачным честолюбцем российской бюрократии, который тогда только и грезил, как бы свалить Горемыкина. Щекотливое дело, где на заднем плане копошились ближайшие приятели Горемыкина и была очень замешана великосветская дама[36], которую глас народа — глас Божий почитал любовницею Горемыкина и нимфою Эгерией его административных вдохновений, давало Муравьеву блистательную почву для победы и ставило его в красивую позу стоятеля за правое дело против насилий бюрократической камарильи. Но в тысяча первый раз оправдалось, насколько в России Министерство внутренних дел есть министерство министерств и как стальное копие закона ломается о преступления, закованные в золотой панцирь. Бюрократическая камарилья не позволила себя компрометировать, и даже такой умный и расторопный сыскных дел мастер, как Муравьев, не сумел извлечь из глубин ее ни одной настоящей, крупной рыбины и должен был удовлетвориться, совсем не по аппетиту, тощим ершом Меранвилем. Осуждение последнего, само по себе, было вполне основательно и в других условиях было бы принято равнодушно, но — при зрелище полной безнаказанности всему городу известных, по именам называемых и пальцами указуемых лиц, гораздо более Меранвиля виновных, — возбудило неудовольствие и протесты. Печать молчала.

Я осмелился нарушить это искусственное безмолвие обличительным фельетоном с разоблачением некрасивой подкладки процесса и с весьма прозрачным указанием на задние его пружины в Министерстве внутренних дел. Эффект получился оглушительный, но этой истории Горемыкин никогда мне не простил. Ей я был обязан впоследствии категорическим отказом его утвердить меня ответственным редактором «России». Это — не предположение мое. Это — подлинное признание самого Горемыкина, с циническою откровенностью сказанное им мне в глаза, когда я добился у него аудиенции для объяснений. Но об этом — после.

Нечего и говорить, что радость о смене Горемыкина Сипягиным могла держаться лишь очень непродолжительно. Вообще, на случай, когда меняются министры внутренних дел при неизменности самодержавного режима, журналистам не лишнее запомнить, как политическое нравоучение, анекдот о персидском шахе Наср Эддине.

Однажды этот достойный монарх, гуляя incognito по Тегерану, заметил у врат мечети старую женщину, молившуюся с необычайным жаром, — подобно тому как Анна молилась в скинии о рождении Самуила[37]. Заинтересованный шах подошел ближе и — к удивлению и восторгу своему — слышит, что женщина, в экстазе, повторяет одни и те же слова:

— Господи! сохрани на многие лета жизнь нашего шаха Наср Эддина! Господи! сохрани на многие лета жизнь нашего шаха Наср Эддина! «Гм?! — подумал изумленный шах. — Я царствую тридцать лет и впервые слышу, чтобы кто-либо из моих подданных возносил за меня молитвы по доброй воле и вне молебнов, установленных в табельные дни!» И он позвал:

— Встань, женщина! И отвечай мне: чем облагодетельствовал тебя всемилостивейший государь и повелитель наш, шах Наср Эддин, что ты с таким усердием молишь за него небо в твоих одиноких молитвах?

Женщина отвечала:

— Ах, господин! Ты ошибаешься! Я не получала никаких благодеяний от всемилостивейшего государя и повелителя нашего, царя царей, шаха Наср Эддина. Напротив: всего вчера лишь его сарбазы[38] угнали у меня трех коров и взяли в гарем его величества мою любимую внучку Зобэиду.

— Иншаллах машаллах! — воскликнул озадаченный Наср Эддин. — Тогда, о женщина, я совсем отказываюсь понимать тебя! Христианка ты, что ли? Ведь это христианский пророк велит прощать врагам своим и молиться за них! А я в качестве добропорядочного правоверного на твоем месте проклинал бы этого злодея шаха и желал бы ему лютой и скорой смерти!

— Ах, господин! — горестно возразила старуха. — Все это — уже дело испытанное и ни к чему не ведет! Напротив: еще хуже! Неужели ты думаешь, что я не пробовала?

— Пробовала?! — в негодовании и страхе воскликнул шах, нащупывая на всякий случай в кармане полицейский свисток, чтобы дать сигнал арестовать столь нагло злоумышленную старуху.

— Выслушай меня, господин! Когда воцарился в Персии дед нашего обожаемого монарха, шах Музафер Эддин, я была счастливая мать семейства и богатая женщина, у меня во дворе стояло десять коров, а в дому возрастали четыре красавицы-внучки.

— Гм! — сказал Наср Эддин. — И еще вольтерианцы осмеливаются говорить, будто народ бедствует! Мой министр финансов назвал бы это перепроизводством коров и внучек!

— Но вот, — рассказывала старуха, — однажды врываются ко мне сборщики податей и с ними солдаты в Бозе почившего шаха Музафера. Они меня ограбили, поколотили, изнасиловали, — я тогда еще была не слишком стара и недурна собою, господин! — и угнали в шахово стадо лучшую из моих коров, а в шахов гарем — красивейшую из моих внучек Зулиму.

— Гм! — заметил переодетый монарх. — А ты слыхала: воздайте кесарево кесареви? Это хотя и не наш, мусульманский, но лишь христианский закон, однако пророк сказал: учитесь полезному у соседей ваших!

— По неопытности, я горько плакала, проклинала шаха Музафера и молила Бога послать ему скорую смерть. Слезы вдов и сирот доходчивы. Весьма скоро нашелся доблестный бабид[39], который распорол шаху Музаферу живот и изрубил ему кишки острым бебутом[40]. На престол вступил родитель нашего благодетеля и солнца вселенной — шах Хозрев. Но представь себе мой ужас, о незнакомец! Едва он во царился, опять врываются ко мне сборщики податей и солдаты, опять меня бьют, грабят, насилуют и уводят в шахов гарем внучку Фатиму, а в шахово стадо забирают уже не одну, а целую пару коров!

— В нашей финансовой системе, — важно заметил Наср Эддин, — это называется прогрессивным налогом!

— Я опять горько плачу, проклинаю, опять молю Бога о смерти шаха Хозрева. Бог опять меня слышит. Приходит другой бабид с другим бебутом и вскрывает шаху Хозреву другой живот совершенно по той же системе, как был вскрыт первый. Нашим повелителем становится любимец неба, обожаемый монарх, благополучно царствующий шах наш, Наср Эддин, да сохранит Аллах благие дни его на многие, многие годы!

— Аминь! — сказал Наср Эддин с чувством и так громко, что эхо тоже воскликнуло:

— Аминь!

А шах, в благодарность, грациозно поклонился в ту сторону и по думал со слезами на глазах: «Однако как меня любят!»

— И вот, — грустно повествовала старуха, — вчера опять пришли ко мне сборщики податей и солдаты, опять меня ограбили, избили и даже не удостоили изнасиловать, потому что нашли меня уже слишком старою и некрасивою! Опять забрали внучку Зобэиду — это уже третья внучка, господин! — шаху в наложницы, опять увели — да не одну, не двух, но уже трех коров, — а всего это будет шесть коров, господин! — в шахово стадо. Тогда я поняла, что прежние мои молитвы о смерти шахов-предшественников были глупые и грешные молитвы, и неужели тебе не понятно теперь, господин, почему я так усердно прошу Бога сохранить долгую жизнь нашему повелителю Наср Эддину?! Ведь у меня остается всего одна внучка Аиша и только четыре коровы! Если Музафер взял у меня Зулиму, если сын Музафера Хозрев взял у меня Фатиму, если сын Хозрева Наср Эддин взял у меня Зобэиду, то не ясно ли, что сын и преемник Наср Эддина похитит у меня и Аишу?! Если Музафер отнял у меня одну корову, Хозрев — двух коров, Наср Эддин — трех, то не ясно ли, что сыну и преемнику Наср Эддина понадобятся четыре коровы?! И, таким образом, должна я буду кончить свой старческий век горькою, нищею сиротою, без коров и без внучек... Нет, нет! Спаси, Господи, благочестивейшего шаха нашего Наср Эддина и сохрани ему жизнь и благоденствие на многие лета!

(продолжение следует)

Примечания

26 простодушно, доверчиво (лат.).

27 Цикл очерков Атавы (С.Н. Терпигорева) «Оскудение» печатался в «Отечественных записках» в 1880 г., а в следующем году вышел в Петербурге отдельным изданием.

28 задним числом (лат.).

29 по службе (лат.).

30 В анонимной пояснительной записке о «Господах Обмановых», сохранившейся в архиве Амфитеатрова, говорится, что «министр внутренних дел [Сипягин] вызвал к себе кн. Шаховского, стоявшего во главе цензурного комитета, и сделал ему строгий выговор за то, что цензура пропустила этот фельетон, в котором изображен государь и вдовствующая императрица.

Кн. Шаховской, в оправдание, заявил, что его верноподданнические чувства никак не могли допустить, чтобы в лице Ники-милуши был изображен царствующий император, а мать Ники, бывшая гувернантка Марина Филипповна, изображала вдовствующую императрицу, и в данный момент он, кн. Шаховской, не смеет и допустить мысли, что это изображения указанных лиц царствующего дома.

Такое заявление кн. Шаховского поставило в глупое положение министра, и он ограничился лишь распоряжением, чтобы продолжение этого фельетона не было допущено к печатанию, а автор его, Амфитеатров, был выслан из Петербурга с запрещением возвращаться в столицу» (РГАЛИ. Ф. 34. Оп. 1. Ед. хр. 126. Л. 2 — 2 об.).

31 См.: Old Gentleman [А.В. Амфитеатров]. Листки // Россия. 1902. 9 января.

32 один вместо другого (лат.) — в значении: недоразумение.

33 Перечислены персонажи пьесы Шиллера «Дон Карлос» (1787).

34 См. «Дневник провинциала в Петербурге» М.Е. Салтыкова-Щедрина.

35 См.: Old Gentleman [А.В. Амфитеатров]. Столичные этюды. XVII // Новое время. 1897. 8 июня.

36 По свидетельству А.С. Суворина, речь идет о Петровой, жене Н.П. Петрова, директора Департамента полиции в 1893—1895 гг. (см.: Суворин А.В. Дневник. М., 1999. С. 300; об этом деле см. также на с. 216).

37 I Цар. 1:10-17.

38 Сарбазы — воины (тюрк.).

39 Бабиды — мусульманская секта в Иране, возникшая в первой половине XIX в.

40 Бебут — кривой кинжал с обоюдоострым клинком.

Но чувствовали очень про себя, не решаясь и конфузясь высказать свои

мысли вслух. Ибо — хотя Алексея Алексеевича втайне почти все не любили, но и почти все конфузились, что его не любят, и удивлялись, что не любят. — Прекраснейший человек, а вот поди же ты... Не лежит к нему сердце!

— Какой хозяин!

— Образцовый семьянин!

— Чады и домочадцы воспитывал в страхе Божием!

— Дворянство наше только при нем и свет увидало! Высоко знамя держал-с!

— Да-с, не то, что у других, ежели прочие которые! Повсюду теперь язвы-то эти пошли: купец-каналья, да мужикофилы, да оскудение.

— А у нас без язвов-с.

— Как у Христа за пазухой.

Словом, казалось бы, все причины для общественного восторга соединились в лице покойника, и все ему от всего сердца отдавали справедливость. И однако, когда могильная земля забарабанила о крышку его гроба, — на многих лицах явилось странное выражение, которое можно было толковать двусмысленно — и как:

— На кого мы! горемычные, остались?!

И:

— Не встанет! Отлегло!

Двусмысленного выражения не остались чуждыми даже лица ближайших

семейных покойного. Даже супруга его, облагодетельствованная им, ибо взятая без приданого, за красоту, из соседских гувернанток, Марина Филипповна, — когда перестала валяться по кладбищу во вдовьих обмороках и заливаться слезами, — положила последние кресты и последний поклон пред могилою с тем же загадочным взором:

— Кончено. Теперь совсем другое пойдет.

Сын Алексея Алексеевича, новый и единственный владелец и вотчинник Больших Головотяпов, Никандр Алексеевич Обманов, в просторечии Ника-Милуша, был смущен более всех.

Это был маленький, миловидный, застенчивый молодой человек, с робкими, красивыми движениями, с глазами, то ясно доверчивыми, то грустно обиженными, как у серны в зверинце.

Пред отцом он благоговел и во всю жизнь свою ни разу не сказал ему: нет. Попросился он, кончая военную гимназию, в университет, — родитель посмотрел на него холодными, тяжелыми глазами навыкате:

— Зачем? Крамол набираться?

Никандр Алексеевич сказал:

— Как вам угодно будет, папенька.

И так как папеньке было угодно пустить его по военной службе, то не только

безропотно, но даже как бы с удовольствием проходил несколько лет в офицерских погонах. В полку им нахвалиться не могли, в обществе прозвали Никою-Милушею и прославили образцом порядочности; все сулило ему блестящую карьеру. Но, как скоро Алексей Алексеевич стал стареть, он приказал сыну выйти в отставку и ехать в деревню. Сын отвечал:

— Как вам угодно будет, папенька.

И — только Марина Филипповна осмелилась было заикнуться пред своим непреклонным повелителем:

— Но ведь он может быть в тридцать пять лет генерал!

На что и получила суровый ответ:

— Прежде всего, матушка, он дворянин и должен быть дворянином. А дворянское первое дело — на земле сидеть-с! Да-с! Хозяином быть-с! И когда я помру, желаю, чтобы сию священную традицию мог он принять от меня со знанием и честью.

И сидел Ника-Милуша в Больших Головотяпах, Обмановке тож, безвыходно, безвыездно. И тем не менее к хозяйству не приучился, ибо теории-то дворянско-земельные старик хорошо на словах развивал, а на практике ревнив был и ни к чему дельному сына не допускал:

— Где тебе! Молод еще! Приглядывайся: коли есть голова на плечах, когда-нибудь и хозяин будешь.

— Слушаю, папенька. Как вам угодно, папенька.

За огромным деревенским досугом, совершенно бездельным, ничем решительно не развлеченным и неутешенным, Ника непременно впал бы в пьянство и разврат, если бы не некоторая природная опрятность натуры и опять-таки не страх родительского возмездия. Ибо — каких-каких объяснений ни взводили на Алексея Алексеевича враги его, а тут насовали:

— Воздержания учитель-с.

— Распутных не терплю! — рычал он, стуча по письменному столу кулачищем. И, внемля стуку и рыку, все горничные в доме спешили побросать в огонь безграмотные цидулки, получаемые от «очей моих света, милаво предмета», так как достаточно было барину найти такую записку в сундуке одной из домочадиц, чтобы мирная обмановская усадьба мгновенно превратилась в юдоль плача и стенаний и преступница с изрядно нахлестанными щеками и с дурным расчетом очутилась со всем своим скарбом за воротами:

— Ступай жалуйся!

И все трепетали, и никто не жаловался.

Целомудрие Алексея Алексеевича было тем более поразительно и из ряду

вон, что до него оно отнюдь не могло считаться в числе фамильных обмановских добродетелей. Наоборот. Уезд и по сей час еще вспоминает, как во времена оны налетел в Большие Головотяпы дедушка Алексея Алексеевича, Никандр Памфилович, — бравый майор в отставке, с громовым голосом, с страшными усищами и глазами навыкате, с зубодробительным кулаком, высланный из Петербурга за похищение из театрального училища юной кордебалетной феи. Первым делом этого достойного деятеля было так основательно усовершенствовать человеческую породу в своих, тогда еще крепостных, владениях, что и до сих пор в Обмановке не редкость встретить бравых пучеглазых стариков с усами, как лес дремучий, и насмешливая кличка народная всех их зовет «майорами». Помнят и наследника Майорова, красавца Алексея Никандровича. Этот был совсем не в родителя: танцовщиц не похищал, крепостных пород не усовершенствовал, но, явившись в Большие Головотяпы как раз в эпоху эмансипации, оказался одним из самых деятельных и либеральных мировых посредников. Имел грустные голубые глаза, говорил мужикам «вы» и развивал уездных львиц, читая им вслух «Что делать?». Считался красным и даже чуть ли не корреспондировал в «Колоколе». Но, при всех своих цивильных добродетелях, обладал непостижимою слабостью — вовлекать в амуры соседних девиц, предобродушно — и, кажется, всегда от искреннего сердца, — обещая каждой из них непременно на ней «потом» жениться. Умер двоеженцем — и не под судом только потому, что умер.

И вот после таких романтических предков — вдруг Алексей Алексеевич!

Алексей Алексеевич, о котором вдова его, Марина Филипповна, по природе весьма ревнивая, но в течение всего супружества ни однажды не имевшая повода к ревности, до сих пор слезно причитает:

— Бонне глазом не моргнул! Горничной девки не ущипнул! Картины голые, которые от покойника папеньки в дому остались, поснимать велел и на чердак вынести.

Так выжил Алексей Алексеевич в добродетели сам и сына в добродетели выдержал.

Единственным органом печати, проникавшим в Обмановку, был «Гражданин» князя Мещерского. Хотя в юности своей и воспитанник катковского лицея, Алексей Алексеевич даже «Московских ведомостей» не признавал:

— Я дворянин-с и дворянского чтения хочу, а от них приказным пахнет.

— Но ведь Катков... — пробовали возразить ему другие, столь же охранительные «красные околыши».

— Катков умер-с.

— Но преемники...

— Какие же преемники-с? Не вижу-с. Земская ярыжка-с. А я дворянин. И упорно держался «Гражданина». И весь дом читал «Гражданин». Читал

и Ника-Милуша, хотя злые языки говорили, и говорили правду, будто подговоренный мужичок с ближайшей железнодорожной станции носил ему потихоньку и «Русские ведомости». И — будто сидит, бывало, Ника, якобы «Гражданин» изучая, — ан, под «Гражданином»-то у него «Русские ведомости». Нет папаши в комнате, он в «Русские ведомости» вопьется. Вошел папаша в комнату, — он сейчас страничку перевернул и пошел наставляться от кн. Мещерского, как надлежит драть кухаркина сына в три темна. И получилось из такой Никиной двойной читальной бухгалтерии два невольных самообмана.

«Твердый дворянин из Ники будет!» — думал отец.

На станции же о нем говорили:

— А сынок-то не в папашу вышел. Свободомыслящий! Это ничего, что он

тихоня. Подождите! Вот достанутся ему Большие Головотяпы, он себя покажет! От всех этих дворянских папашиных затей-рацей только щепочки полетят.

И отец и станция равно глубоко ошибались. Из всего, что было Нике темно и загадочно в жизни, всего темнее и загадочнее оставался вопрос:

— Что, собственно, я, Никандр Обманов, за человек, каковы суть мои намерения и убеждения?

От привычки урывками читать «Гражданин» не иначе как вперемешку с потаенными «Русскими ведомостями» в голове его образовалась совершенно фантастическая сумятица. Он совершенно потерял границу между дворянским охранительством и доктринерским либерализмом и с полною наивностью повторял иногда свирепые предики кн. Мещерского, воображая, будто цитирует защиту земских учреждений в «Русских ведомостях», либо, наоборот, пробежав из-под листа «Гражданина» передовицу московской газеты, говорил какому-нибудь соседу:

— А здорово пишет в защиту всеобщего обучения грамоте князь Мещерский!

Смерть Алексея Алексеевича очень огорчила Нику. Он искренно любил отца, хотя еще искреннее боялся. И теперь, стоя над засыпанною могилою, с угрызениями совести сознавал, что в этот торжественный и многозначительный миг, когда отходит в землю со старым барином старое поколение, чувства его весьма двоятся, и в уши его, как богатырю скандинавскому Фритьофу, поют две птицы, белая и черная...

— Жаль папеньку! — звучал один голос.

— Зато теперь вольный казак! — возражал другой.

— Кто-то нас теперь управит!

— Можешь открыто на «Русские ведомости» подписаться, а «Гражданин»

хоть ко всем водяным чертям послать.

— Все мы им только и жили!

— Теперь mademoiselle Жюли можно и колье подарить...

— Что же с Обмановкой станется?

— Словно Обмановкою одной свет сошелся. Нет, брат, теперь ты в какие

заграницы захотел, в такие и свистнул.

— Сирота ты, сирота горемычная!

— Сам себе господин!

Так бес и ангел боролись за направление чувств и мыслей нового собственника села Большие Головотяпы, Обмановка тож, и, так как брал верх то один, то другой, полного же преферанса над соперником ни один не мог возыметь, то физиономия Ники несколько напоминала ту карикатурную рожицу, на которую справа взглянуть, — она смеется, слева — плачет. Но — что в конце концов слезный ангел Ники должен будет ретироваться и оставить поле сражения за веселым бесенком, в этом сомневаться было уже затруднительно.

***

Напечатанная выше глава — начало сатирического романа, который я предполагал написать и поместить в петербургской газете «Россия» на 1902 год [1]. Но в воскресенье 13 (26) января 1902 года первая глава «Обмановых» появилась в фельетоне «России», а ранним утром в понедельник 14-го я был уже арестован и, под охраною жандармов, отправлен в Восточную Сибирь, «в распоряжение иркутского генерал-губернатора». «Россия» же выпустила еще один номер и выжидательно замерла в обморочном состоянии, покуда, несколько недель спустя, не последовало обычное постановление четырех министров об ее окончательном закрытии[2]. Таким образом, первая глава романа осталась и последнею. Написана она была в субботу 12 января, на скорую руку, к очередному воскресному фельетону. Конечно, тема давно зрела у меня в голове, но взялся за нее именно в этот день, а не субботою раньше или субботою позже, я исключительно потому, что страдал мигренью и, не желая мучить себя разработкою какой-либо серьезной публицистической темы, решил на сей раз отделаться от обязанности фельетониста легкою беллетристикою. Ну, и писал я эту легкую беллетристику два часа, а расплачиваться за нее приходится вот уже пятый год.

Кроме этой, выше напечатанной, главы «Обмановых», других отрывков из романа не существует и никогда не существовало. Глупость министра Сипягина, моею суровою ссылкою и закрытием «России» объяснившего и подчеркнувшего всей Европе задний смысл фельетона, окружила «Обмановых» шумом неслыханного скандала[3]. Номер газеты с первою главою «Обмановых» в несколько дней сделался библиографическою редкостью, продавался по 25 руб., а некоторые москвичи впоследствии уверяли меня, будто платили даже сто рублей. Один московский же владелец газетного киоска, сметливый более других своих коллег, прочитав фельетон, едва газета пришла из Петербурга, догадался, что завтра этот номер будет в огромном ходу, и поторопился скупить все экземпляры роковой «России», сколько мог достать. Настолько бескорыстный и добросовестный, что брал с покупателей всего по 10 рублей за экземпляр, он нажил в один день десять тысяч рублей. Мне было необыкновенно приятно и лестно узнать об этом в нищем и ссыльном Минусинске, когда я, разоренный, бесправный и лишенный возможности заработка, проводил бессонные ночи в мучительных мыслях:

«Как же жить дальше? Чем кормить множество нравственно и материально связанных со мною и всецело от труда моего зависевших людей, которых моя ссылка лишила всех средств к существованию? Чем платить оставшиеся на мне долговые обязательства? Как соединиться с покинутою в Петербурге семьею, из которой так внезапно вырвал меня сипягинский произвол?»

Справедливость требует отметить, что из десятков людей, нажившихся на «Обмановых», ни один не вспомнил об авторе, который сфабриковал столь благодетельный для них товар, и я никогда не получил за них ниоткуда ни одной копейки.

Успех и широкое распространение «Обмановых» повели к множеству отдельных изданий — гекто- и литографированных в России, печатных за границей4. Опять-таки никто не спрашивал у меня разрешения на эти издания, и я никому не давал права издавать. Но я не имел ни малейшей претензии против чужого пользования моею литературною собственностью, пока «Обмановы» служили тем или другим передовым группам русской свободы, как сатирическое орудие пропаганды или источник материальной помощи нуждающимся товарищам. К сожалению, скоро пришлось узнать, что из этих чистых рук дело ускользнуло в когти литературных мародеров Берлина и Лейпцига, искони привычных жить грабежом «нелегальных» русских авторов. И хорошо бы еще, если бы усердие этих господ расторговываться моим именем и трудом ограничилось контрафакциями. Но выгодный торг первою главою «Обмановых» подал им блестящую идею пустить на книжный рынок вторую и третью апокрифические главы — бездарную и безграмотную кашу грубой ругани, где нет ни одного моего слова. Берлинский издатель Штейниц не постеснялся украсть у меня для этого подлога не только мое имя, но даже наружность: третья лжеглава «Обмановых», рекомендуемая торгашеским зазывом фирмы, как «самая сенсационная», имеет на обложке мой портрет из юношеских лет, снятый чуть ли еще не когда я пел в опере![5] Все эти бесцеремонности очень волновали меня в моем изгнании. Не говоря уже о неприятности сознавать себя беззащитною жертвою наглой материальной эксплуатации, литератору совсем не радостно видеть свое имя употребляемым на покрышку черт знает какой и чьей малограмотной стряпни, которую — будь она прислана мне в редакцию — я, по первым же строкам, отправил бы в корзину. Затем, чтобы вполне оценить все удовольствия мои от заграничных подлогов, читатель благоволит вспомнить, что вторая и третья лжеглавы «Обмановых» выпускались в свет в то самое время, как я был в Сибири — за первую главу, под строжайшим полицейским надзором, сданный в распоряжение, т.е. в произвол, сибирского генерал-губернатора. Никому из господ, торговавших моим именем, даже в голову не пришло подумать, не отягчают ли они своими подлогами моего положения, и без того не радостного? не дают ли агентам правительства нового повода скрутить меня еще строже и жестче? Два года спустя, временно вырвавшись из моей ссылки в Петербург, я имел пространную беседу о причинах ее с директором Департамента государственной полиции, г. Лопухиным, и, между прочим, указал ему, что, принимая на себя ответственность за первую главу «Обмановых», я решительно «отказываюсь от платежа» по второй и третьей лжеглавам.

— О, — утешил меня г. Лопухин, — об этом больше нет речи. Это перестали ставить Вам в вину.

Перестали — значит, ставили?! А любезная полиция и жандармерия Минусинска и Вологды и подсылаемые ею «славные русские лица» из местных обывателей, с полуполицейскими правами и вполне полицейскими тайными функциями? Сколько надоедали мне подобные люди расспросами невзначай: сродни ли моему перу эти проклятые заграничные подлоги? И — ах, уж как невесело и трудно отвечать на такие расспросы, зная жуткую заднюю цель, для которой они делаются! Что ни скажи: да, нет, не ваше дело, не хочу отвечать, я об этом не разговариваю, — изо всего одинаково выйдет донос, а из всякого доноса для русского политического ссыльного, без разбора, прав или виноват, одно неизменное последствие: жилось скверно — станет еще сквернее.

Разумеется, я мог бы протестовать против подлогов, как скоро узнал о них. Но тут было огромное нравственное препятствие. Я боялся, что в русском либеральном лагере подобный протест произведет впечатление отречения, будет принят за угодничество правительству, вызванное желанием смягчить свою участь. Протестовать же в таких вызывающих формах, чтобы правительство еще раз оскорбилось и озлобилось на меня в то самое время, как я чувствую на себе всем телом своим его злые когти, — было бы детскою выходкою без всякого расчета: ухудшать и отягчать свою участь я, очевидно, не мог желать, ибо и без того скверно мне было в степени, совершенно достаточной для одного человека, а сладострастием страдать для страдания природа меня не одарила.

Итак, я оставил протест самозащиты до условий такого времени, когда зависимость от русского правительства не будет в состоянии ни дать ложную окраску моим намерениям, ни отомстить мне жестоки ми репрессиями. То есть до эмиграции, о которой я подумывал уже до ссылки, а с первого же дня ссылки стал мечтать, и добиться возможности к которой во что бы то ни стало было моею первою мыслью утром, последнею — вечером, — всегда, везде, изо дня в день, во все продолжение моего ссыльного мытарства.

(продолжение следует)

Примечания:

Публикуется по: Красное знамя. 1906. No 1. С. 74—103; No 5. С. 3—24 (гла ва I); РГАЛИ. Ф. 34. Оп. 2. Ед. хр. 50 (глава II).

1 В памфлете выведены следующие лица: Александр III (А.А. Обманов), Николай II (Н.А. Обманов), Николай I (Н.П. Обманов), Александр II (А.Н. Обманов), императрица Мария Федоровна (М.Ф. Обманова), М.Ф. Кшесинская (мадемуазель Жюли).

2 Согласно Временным правилам о печати, утвержденным в 1882 г. и действовавшим до 1905 г., вопросы о приостановке и запрещении периодических изданий решались созданным для этого Совещанием министров внутренних дел, юстиции, народного просвещения и обер-прокурора Синода.

3 Публикация «Господ Обмановых» имела широкий резонанс в обществе. Брат Антона Чехова Александр сообщал ему в письме из Петербурга от 17 января 1902 г.: «...Амфитеатров напечатал фельетон: “Семейство Обмановых” — глупый и бессодержательный, который публика читала с недоумением. Но когда догадались под “Обмановыми” понимать “Романовых”, то фельетон получил другой колорит — подлого пасквиля, направленного в интимную сторону царской семейной жизни. Жена Амф[итеатро]ва рассказывает, что Old, написав этот фельетон, отправил в типографию с загадочной улыбкой и с словами: “Пусть не говорят, что я ничего не делаю!” Увидев на другое утро фельетон в печати, он сказал: “Болваны, они не поняли, что они напечатали!” В понедельник 14/1 произошли такие события: в 8 ч. утра прибыл на квартиру к Амф[итеатрову] альгвазил и пригласил его с собою немедленно к градоначальнику, а через 1/2 часа к г-же Амф[итеатровой] прибыл новый альгвазил и изрек: “Ежели желаете проститься с мужем, спешите на Николаевский вокзал к 9-часовому поезду”. Баба прилетела за 3 минуты до отхода и нашла своего супруга в отдельном купе 2-го класса с двумя мужами по бокам. Она успела сунуть ему 25 руб., ибо за спешностью в чемодане ему было отказано. После 3-го звонка его повезли в Иркутск для поселения в одной из деревень, где нет ни бумаги, ни чернил.

Около 10 ч. утра в квартире виновного был произведен обыск; около 11 ч. обыскали редакцию “России”, после чего сотрудники ушли в трактир “Белград”, где и пребывали весь день, ибо составлять номер газеты было запрещено. После обеда в тот же трактир прибыли метранпажи и наборщики, ибо пришли два чиновника, отобрали все рукописи и запечатали типографию.

Того же дня в 9 часов вечера ответственный редактор Сазонов был препровожден на жительство в Новгородскую губернию. В тот же день, по слухам, иркутскому генерал-губернатору была послана шифрованная телеграмма, содержащая в себе судьбу Амфитеатрова. “Россия” до сих пор, уже 4-й день не выходит. О ее приостановке и мотивах приостановки писать запрещено.

Интересно, что в обществе и в редакциях никто не жалеет Old-а и все единодушно именуют его подлецом. Единодушие поразительное. Затем пошла разная глупая молва, будто его воротили тайно и посадили в Шлиссельбургскую крепость, по другой версии — в пересыльную тюрьму и т.д., — но все это — такая же чепуха, как и слухи о кончине Толстого, которого уже несколько месяцев отправляют на тот свет для того, чтобы посмотреть, предадут ли его погребению по обряду собачьему или христианскому? Далее, говорят, будто Old написал сей фельетон с целью напакостить Сазонову и Дорошевичу, но более прозорливые утверждают, будто он сделал это, подкупленный Сувориным. Во всяком случае, психология поступка, повлекшего за собою знакомство с Иркутском и оставление без куска хлеба сотни работников, остается для всех мыслящих и немыслящих глубокою загадкою» (Письма А.П. Чехову его брата Александра Чехова. М., 1939. С. 401—402).

Педагог С.А. Рачинский писал К.П. Победоносцеву 18 января 1902 г.: «Дерзость действительно беспримерная, заслуживающая и не такого наказания. Надеюсь, что, по крайней мере <...> запретят окончательно газету, отважившуюся на такой поступок. <...> Еще отвратительное знамение времени» (ОР РГБ. Ф. 230. Карт. 4418. Ед. хр. 3. Л. 14—14 об.). Врач М.А. Членов сообщал А.П. Чехову из Москвы 26 января: «Много говорят у нас <...> о фельетоне Амфитеатрова. Сейчас он на пути в Сибирь (его выслали в Якутск, но говорят, что его скоро вернут). “Россия” будто бы в конце месяца начнет выходить вновь» (ОР РГБ. Ф. 331. Карт. 62. Ед. хр. 23а. Л. 17 об.). Приятель Чехова, литератор П.А. Сергеенко, писал ему 30 января из Петербурга: «Отголоски амфитеатровской истории, вероятно, уже дошли и до тебя, т.е. что Амфитеатров] сослан в Иркутск, Сазонов в Новгород и т.д. Передаю пикантные подробности: фельетон написан под влиянием запоя. Амф[итеатров]а торопились почему-то так скоро отправить, что даже не дали выкупить шубу. На дорогу снарядил его Суворин. “Россию” правительство не желает запрещать, но и тормозит с утверждением редактора. Но в общем все это незначительно и скорее опереточно, чем трагично» (ОР РГБ. Ф. 331. Карт. 58. Ед. хр. 48в. Л. 7 об.).

М. Горький писал 25 января К.П. Пятницкому: «Амф[итеатрова] фельетон — пошлость, плоское благерство. Думаю, что сей синьор тиснул эту штуку по такому расчету: была у них в “России” помещена статья по поводу 25-летия в чинах Д. Сипягина. Статья — лакейская. Пожелали — реабилитацию устроить себе в глазах публики. И — вот. Я рад, что Амф[итеатрова] послали в Иркутск, быть может, он там будет серьезнее. Он все же — талант, хотя грубый, для улицы, для мещанина» (Горький А.М. Письма к К.П. Пятницкому. М., 1954. С. 72; через месяц, 24 февраля, Горький послал, однако, сочувственное, ободряющее письмо Амфитеатрову; см.: Лит. наследство. М., 1988. Т. 95. С. 61—62).

4 Некоторые из них учтены в: Вольная русская печать в Российской публичной библиотеке / Под ред. В.М. Андерсона. Пб., 1920. С. 8.

5 См.: Амфитеатров А. Господа Обмановы: Продолжение. Глава 2-я. Берлин: Изд. Иоанна Рэде, 1902. С портретом автора на обложке; Он же. Господа Обмановы. Глава 3-я. Берлин: Изд. Иоанна Рэде, 1903; Он же. Господа Обмановы. Вторая часть. Берлин: Изд. Гуго Штейница, 1903, и др.

Есть версия, которую вы слышали тысячу раз. Ночь на 17 июля 1918-го, подвал Ипатьевского дома, залп, добивание штыками. Приказ — из Кремля, от Ленина и Свердлова. Большевики убрали царскую семью, чтобы она не стала знаменем для белых.

Красиво и логично, но есть одна проблема.

Документа нет. Приказа высшего партийного руководства, подписи, телеграммы — того, что в любом другом деле считалось бы доказательством, — не существует. Есть решения на местах, есть одобрение постфактум, есть много слов, сказанных сильно позже. А главной бумаги — нет. Но и организаторы, в то время, не понесли ровным счётом никакого наказания. Даже писали статьи в газеты, пытались спорить друг с другом — кто больше чудовище.

Обычно из этой пустоты вырастают дикие теории: чудом выжившие Анастасии, двойники, тайные вывозы. Мы пойдём другим путём. Не будем гадать, чей палец нажимал на спуск. Зададим вопрос, с которого начинается любое приличное расследование:

Кому мёртвые Романовы были выгоднее живых?

Подозреваемый, которого все назначили

Начнём с тех, кого назначили виноватыми по умолчанию, — с самих большевиков. И тут первая нестыковка.

Если новая власть системно зачищала носителей династических прав, то делала она это на удивление избирательно. Возьмём брата царя, Михаила Александровича — того самого, кому Николай 2 марта 1917-го передал престол. Причём передал криво: отрёкся не только за себя, но и за наследника Алексея — чего законы Империи о престолонаследии в принципе не предусматривали, отрекаться за живого наследника было нельзя (мы разбирали это в предыдущих частях). Михаил же, слегка офигев от такого подгона и отсиживаясь от революционных масс на квартире князя Путятина на Миллионной, 12, поступил ещё интереснее. Он от престола не отказался. Он его подвесил: «приму верховную власть, если на то будет воля Учредительного собрания». То есть юридически династическая линия не оборвалась — она еще висела, покачиваясь, над пропастью. Запомните этот момент, он ещё выстрелит.

Дальше у Михаила всё было по-своему благородно — и оттого особенно страшно. Весной 1917-го несостоявшийся император оказался в диковинном статусе: формально именно ему передали престол, но он сам подвесил корону в воздухе до Учредительного собрания, и, фактически, превратился в частное лицо. Жил в Гатчине с семьёй и надеялся, что политический шторм удастся переждать.

А тем временем "шторм" обретал фееричный размах(с). Михаил понимал, что его положение становится всё опаснее. Заметьте: он не готовил побег. Он добивался официального разрешения на выезд в Великобританию, где у него была родня по линии британской королевской семьи, — через посла Джорджа Бьюкенена в Лондон ушла просьба об убежище. И Лондон ответил отказом. Король Георг V — кузен, между прочим, — к тому моменту уже отозвал приглашение Николаю с семьёй: приём Романовых грозил осложнениями в отношениях с Временным правительством и политическим скандалом внутри самой Британии. Брать на себя ещё и Михаила король не захотел. Отложите этот факт рядом с подвешенной короной: у британской монархии был шанс получить к себе обоих носителей династических прав — и она дважды сказала «нет». К этой странной осторожности мы ещё вернёмся, когда будем считать золото.

Сам Михаил при этом вёл себя ровно так, как и положено человеку с подвешенным над ним дамокловым мечом в виде короны Российской Империи: публично заявлял, что не считает возможным покинуть страну, пока Учредительное собрание не определит будущее государственное устройство России. Но события мчались быстрее его порядочности. После августовского кризиса Временное правительство, а не большевики — на которых потом будут монархисты вешать всех собак, установило за ним надзор и ограничило свободу передвижения, а после Октября возможность уехать легально исчезла окончательно. Дальше — ссылка в Пермь, и там, в ночь на 13 июня 1918-го, за месяц с лишним до Екатеринбурга, внесудебная расправа. Фактически убийство, оформленное как «побег». Вместе с ним застрелили и его секретаря, англичанина Николая Джонсона, — возможно, просто за компанию.

А теперь смотрите на семью. Жену Михаила, Наталью Брасову, ЧК арестовала — но она бежала из тюрьмы и выбралась из страны. Малолетнего сына Георгия ещё в марте 1918-го вывезли за границу по поддельным документам, с помощью датских дипломатов — под видом сына пленного австрийского офицера. Дальше — эмиграция: Георгий разбился в автокатастрофе в 1931-м, Наталья умерла в Париже в 1952-м, в нищете, но своей смертью. Никто не гонялся за ними по Европе с ледорубом — в отличие, скажем, от Троцкого, которого Сталин достал аж в Мексике. Если Романовы были смертельной угрозой режиму, их выпалывали бы как класс, до последнего младенца, годами. А их — нет, не трогали.

Более того. Молодой Советской власти живые Романовы были куда полезнее мёртвых — и вот почему.

Легитимность правительства большевиков в 1918 году висела на ниточке. Октябрьский переворот, разгон Учредительного собрания — с точки зрения любого западного юриста это была власть де-факто, но никак не де-юре. Де-юре и само Временное правительство с Учредительным собранием ровно такое же порождение революции что и Советы. А теперь вспомните подвешенный престол. Николай отрёкся с нарушением законов о престолонаследии, Михаил корону не принял и не отверг — вопрос верховной власти юридически остался открытым. И вот представьте живого Николая, который на публичном процессе ещё раз, под протокол, подтверждает отречение — теперь уже чисто, без «за сына». Представьте живого Михаила, который закрывает династический вопрос окончательно, а не условно. Дальше можно созывать какой угодно представительный орган и оформлять преемственность хоть бантиком. Такие бумаги не сделали бы Советы законными автоматически — но выбили бы почву из-под монархической эмиграции и осложнили бы жизнь всем, кто хотел заявить права на «настоящую Россию».

Живой отрёкшийся царь — это подпись, которую можно предъявить миру. Мёртвый царь — это ничего. Просто труп в подвале.

Так что мотив большевиков разваливается на глазах. Идём дальше по списку.

Февралисты: те, кто всё это начал

Прежде чем идти к белым, честно допросим тех, о ком в этой истории вспоминать не любят, — февральских революционеров и первый состав Временного правительства. Собственно тех, кто и заставил царя отречься: Гучков и Шульгин принимали отречение в псковском вагоне, князь Львов возглавил кабинет, Милюков писал ноты союзникам, Керенский делал карьеру на глазах.

И вот у кого мотив был, между прочим, посерьёзнее большевистского. Вся власть февралистов держалась на двух бумажках: отречении Николая и манифесте Михаила. Обе — сомнительной юридической чистоты, обе подписаны под колоссальным давлением. Живой Николай в любой момент мог заявить: отрекался под принуждением, отречение ничтожно. И у такого заявления нашлись бы благодарные слушатели — от генералов, присягавших лично государю, до европейских дворов. Мёртвый Николай подпись отозвать не может. Чем не мотив?

Но смотрите, что февралисты сделали на самом деле. Они не убили — они изолировали. Арест «в целях охраны», Царское Село, Чрезвычайная следственная комиссия, которая честно перерыла архивы в поисках измены Николая и Александры — и ничего не нашла. Керенский публично красовался: русская революция не мстит, я не буду её Маратом. Первый состав правительства вообще пытался спровадить семью в Англию — та самая просьба Милюкова послу Бьюкенену, на которую Лондон сначала кивнул, а потом Георг V дал заднюю. А в августе семью увезли в Тобольск — подальше от радикализующегося Петрограда. Это поведение людей, которым Романовы нужны живыми, но молчащими: жив — цепочка легитимности цела; сидит под арестом — подпись не отзовёт. Ровно та же логика, что у большевиков, только годом раньше.

Вдобавок у февралистов железное алиби: к лету 1918-го их самих уже смело. Правительство пало в Октябре, министры сидели, бежали или пристраивались к новым хозяевам жизни — отдавать приказы в Пермь и Екатеринбург было физически некому.

Но одну строчку в протокол всё же занесём. Именно Временное правительство заперло Романовых в России: держало под арестом, тянуло с вывозом, пока границы ещё были проницаемы, а Михаилу после августовского кризиса ограничило свободу передвижения. Убили Романовых не февралисты. Но под выстрел их подставили именно они — сначала арестом, потом бездействием. Соучастие по неосторожности, скажем так.

Отвод — но с занесением в дело.

Белые и эмиграция: им нужен был живой символ

Следующий очевидный кандидат — Белое движение и монархическая эмиграция. Но им смерть царя невыгодна настолько, что это даже доказывать скучно. Символ работает, только пока он жив. Претендовать на престол, на зарубежные активы, на признание западных держав можно от имени живого носителя прав — не от имени иконы в киоте.

Мёртвые Романовы ударили по белым сильнее, чем по кому-либо ещё. Отвод.

И вот тут, когда мы вычеркнули всех, у кого мотив лежит на поверхности, приходится сделать неудобный шаг. Спросить не «кому это идейно мешало», а «у кого после выстрелов в кармане стало тяжелее».

Идём за деньгами.

Сколько там было денег

Много. Неприлично много.

К началу Первой мировой золотой запас Российской империи был третьим в мире: в кладовых Госбанка лежало золота на 1,695 млрд рублей — около 1300 тонн, а со звонкой монетой на руках у населения набегало под 1700. Чтобы ощутить масштаб в сегодняшних деньгах: при нынешней цене золота (около $4 100 за унцию) тонна стоит примерно 130 миллионов долларов. То есть один только госбанковский запас — это порядка 170 миллиардов долларов, или 13,5 триллиона рублей по текущему курсу.

А потом началась война, и золото поехало за границу — обеспечением под военные кредиты, оплатой оружия и снарядов у союзников, просто в безопасное место, подальше от немцев, которые заперли Балтику.

Считаем отправки:

• Октябрь 1914 — ~75 млн золотых рублей (≈58 т) в Великобританию, под первый военный кредит.

• 1915–1916 — 375 млн (≈290 т) по маршруту Владивосток → Япония → Канада → Банк Англии.

• Февраль 1917 — ещё 187 млн (≈145 т) тем же путём.

Итого до Февральской революции из страны уехало около 638 млн золотых рублей — примерно 490–500 тонн, больше трети госбанковского запаса. В переводе на сегодняшние деньги — около 65 миллиардов долларов, или свыше 5 триллионов рублей. Для ориентира: весь золотой запас современной России — около 2300 тонн; речь, то есть, о пятой части нынешних резервов страны. Это золото легло в чужие подвалы. Физически. За тысячи километров от любого, кто мог бы за ним приехать.

А теперь — момент, который обычно проскакивают, а он-то и есть завязка всей интриги.

После отречения в марте 1917-го права и обязательства Империи перешли к Временному правительству — союзники признали его моментально. Заметьте: не потому, что передача власти была юридически чистой. Она чистой не была: вся легитимность Временного правительства выводилась из манифеста Михаила — документа человека, который корону так и не принял, — подписанного вслед за отречением, которое само нарушало законы о престолонаследии. Лондон и Париж эта матрёшка из полудокументов не смутила: в международной практике признают того, кто фактически контролирует страну и способен платить по обязательствам. Актив оторвался от персоны царя. Но идея-то осталась: у российского золота за рубежом есть законный хозяин, есть государство-претендент, есть — в перспективе — тот, кто однажды придёт и скажет «верните».

Пока жива династия, над этим золотом висит природный, понятный всему миру истец. Убери династию — и над сотнями тонн чужого золота повисает очень удобная тишина.

Кому выгодно

Теперь по кандидатам, как положено, от слабого к сильному.

Личные деньги семьи. Начнём с них — и сразу честно признаем: это слабейшее звено версии. Легенда о «миллиардах Романовых в Банке Англии» документально не подтверждена: свои английские счета Николай, судя по всему, опустошил сам — деньги вернули в Россию и в войну потратили на госпитали и благотворительность. За границей остались главным образом берлинские вклады у банкирского дома Мендельсонов: на имя каждого из царских детей лежало процентных бумаг номиналом около 250 тысяч рублей, плюс около 1,2 млн рублей проходило через счета Министерства двора. Судьба этих денег показательна. Уцелевшие родственники — и самозванки вроде «чудом спасшейся Анастасии» — судились за них до 1930-х, а когда немецкий суд наконец разрешил выдачу, гиперинфляция уже превратила царские сотни тысяч в стоимость пары чемоданов. Но механику запомните: у мёртвого вкладчика без признанных наследников депозит не исчезает — он просто перестаёт кого-либо беспокоить. Претенденты без государства за спиной и без признанного статуса десятилетиями стучались в двери банков — и получали вежливый отказ. На личных счетах эта механика дала копейки. А теперь примените её к активу посерьёзнее.

Держатели золота за рубежом. Банк Англии и союзники сидели на залоговом металле и на российских государственных счетах — счёт шёл уже не на сотни тысяч, а на сотни тонн. Пока существует международно признанный носитель царских прав — живой монарх или признанное монархическое правительство в изгнании, — над этим золотом висит законный претендент, и однажды придётся объясняться. Нет Романовых — нет и того, кто мог бы официально потребовать активы назад. Залог тихо «повисает» в руках держателя. Не украден — просто некому предъявить.

И вот теперь вспомните обещанное: весну 1917-го и странную осторожность Лондона. Николай просился в Британию — Георг V отозвал приглашение. Михаил просил убежища официально, через посла Бьюкенена, — отказ. Обоим носителям династических прав, своим кузенам, британская корона дважды сказала «нет» — в тот самый момент, когда в её подвалах уже лежали сотни тонн русского залогового золота. Объяснения у отказа есть вполне невинные: страх скандала, нежелание ссориться с Временным правительством, республиканские настроения в собственной стране. Но факт остаётся фактом: живой Романов в Лондоне был бы не только гостем. Он был бы претендентом — с именем, статусом и очень неудобными вопросами. Гораздо спокойнее, когда такой гость не доехал.

Заметьте разницу с большевиками. Тем Романовы были нужны живыми — как подпись. А тем, у кого в подвалах лежало чужое золото, живой законный хозяин этого золота был крайне неудобен.

Улика, которая лежала на виду 70 лет

И вот здесь версия перестаёт быть просто логической игрой и получает — нет, не доказательство, но очень выразительную косвенную улику. Посмотрите, как решался вопрос золота после того, как претендовать на него стало некому.

• 1921 — Англо-советское торговое соглашение: спор решили заморозить. Причём Ленин в тот момент был вполне готов торговаться — признать часть царских долгов в обмен на кредиты и дипломатическое признание. Никакого «принципиального отказа»: чистая коммерция.

• 1922 — Генуэзская конференция: Запад требует признать все долги и компенсировать национализированное, Советы — вернуть активы и оплатить ущерб от интервенции. Односторонних уступок Москва не приняла, тупик — и Рапалльский договор с Германией назло всем.

• 1923 — 1980-е — переговоры регулярно заходят в никуда.

• 15 июля 1986 — Тэтчер и Горбачёв закрывают британскую тему: соглашение об урегулировании взаимных претензий «за период до 1 января 1939 года». Британия прощает царские долги, СССР отказывается от претензий на имперское золото и активы. Британским держателям царских облигаций выплачивают компенсацию в размере около полутора процентов номинала — из старых замороженных русских денег. Полтысячи тонн золота официально остаются там, где лежали.

• 27 мая 1997 — тот же трюк с Францией: соглашение о взаимном отказе от претензий, возникших «до 9 мая 1945 года». Под него попадает и «брестское золото» — 93,5 тонны (в сегодняшних ценах — порядка 12 миллиардов долларов), которые Советская Россия осенью 1918-го отправила Германии по добавочному договору к Брестскому миру, а после Версаля металл переехал во Францию. Пролежало под спором 79 лет — и осталось лежать.

• Япония — до сих пор. Отдельная ветка того же сюжета: в 1919-м Колчак передал японским банкам золота примерно на 54,5 млн золотых рублей — около 42 тонн, сегодня это миллиардов пять с половиной долларов, — залог за оружие, которое так и не поставили. Золото не вернули, вопрос юридически не закрыт по сей день.

Оценили масштаб? Спор о золоте держали в подвешенном состоянии семьдесят лет с Британией, восемьдесят — с Францией, а японская ветка не закрыта и через сто. И всё это время советская дипломатия долбила одну формулу: «царские долги не признаём, а вот государственные активы Империи за рубежом — наши, верните».

Кому выгодно тянуть тяжбу семь десятилетий? Тому, у кого золото физически лежит в подвале. Время работает на держателя. Претенденты стареют и умирают, документы теряются, поколения сменяются — и однажды спор закрывают политическим разменом, в котором актив де-факто остаётся там, где и лежал.

А теперь наложите на эту семидесятилетнюю тяжбу один факт: у неё с самого начала не было живого персонального истца. Носителей династических прав устранили ещё в 1918-м — в том самом году, когда, в запале борьбы за власть, это казалось мелкой проблемой на фоне большого пожара. Устранили — и никто за это не ответил.

Обязательный самоконтроль

А теперь я обязан сделать то, чего в дикой конспирологии не делают никогда. Показать дыры в собственной версии.

Документального подтверждения связи расстрела Романовых с вопросом золота не существует. Ни бумаги, ни телеграммы, ни свидетельства. Совсем.

И это относится не только к моей версии — так же опровергает версию о причастности верховного руководства большевиков. Гибелью царской семьи занимается вполне современный Следственный комитет: дело вели с 1993 года, в 2015-м расследование возобновили — с эксгумациями, экспертизами и проверкой всех версий, вплоть до «ритуального убийства». Следователь Владимир Соловьёв, двадцать лет ведший это дело, говорил прямо: документов о приказе Ленина нет, и по его выводам Ленин к расстрелу непричастен. Возобновлённое следствие приказа из Москвы тоже не предъявило. Сто с лишним лет, два государства, профессиональные следователи с доступом к архивам — и на месте главной бумаги всё та же дыра.

Значит ли это, что приказ отдали держатели золота в Лондоне? Утверждать такое я не возьмусь: между «кому выгодно» и «кто это сделал» лежит пропасть, которую одной логикой не перепрыгнуть. Выгода — не улика в юридическом смысле, мотив был у сотни людей. Но давайте честно перечислим, чего мы не знаем. Мы не знаем, кто мог стоять за решением ТАКОГО уровня, оформленным как самодеятельность низовой организации. Расстрел царской династии — это ведь не реквизиция купеческого особняка: за самоуправство такого масштаба исполнители сами легко могли встать к стенке. Почему уральцы пошли на эту авантюру — и, судя по всему, в твёрдой уверенности, что им за неё ничего не будет? Откуда у «низов» такая уверенность? Да, есть удобный ответ: хаос Гражданской войны, паника перед подходящим к городу чехословацким корпусом. Но заметьте — это объяснение, а не знание.

И вторая связка вопросов. Советская власть образца 1918 года — согласен, не монолит с вертикалью до каждого подвала, а рыхлое сборище региональных советов и малопонятных людей при маузерах, где Уралсовет слушался Москвы ровно настолько, насколько сам хотел. Допустим. Но тогда почему Москва, получив известие о самовольном расстреле — не только царя, но и женщин, подростка, доктора и прислуги, — не стала даже искать виноватых? Ни трибунала, ни показательного разбирательства, ни хотя бы тихой оргвыводной пули — ничего. Центр, который в те же месяцы не стеснялся расстреливать за куда меньшую самодеятельность, здесь просто пожал плечами и одобрил постфактум. Почему? Характерный штрих: с уральской публикой позже разобрался уже Сталин — председатель Уралсовета Белобородов расстрелян в 1938-м, Голощёкин в 1941-м, Сафаров в 1942-м. Зачистили под корень — но за другое: расстрел царя им никто и никогда в вину не ставил. Вопрос «почему самовольщиков не наказали» так и повис — уже на сто с лишним лет.

Скучная версия — почти всегда правильная версия.

Но. Ровно две вещи не дают закрыть дверь до конца. Первая: приказа сверху так и не нашли. Вторая: организаторов так и не наказали. А там, где на месте главного доказательства зияет дыра, а виновных предпочли не искать, — там жанр «что если» имеет полное право войти и осмотреться.

Так кто же

Мы не назвали убийцу. Мы честно не знаем, кто отдал приказ, — и, похоже, уже не узнаем.

Но мы точно знаем вот что. После той ночи в подвале в мире стало на одну династию меньше. А вместе с ней исчезли и единственные люди, у которых было имя, лицо и признанное право прийти в Банк Англии и спросить: где наши полтысячи тонн золота? По сегодняшней цене — вопрос на 65 миллиардов долларов.

А у России стало на одну зловещую тайну больше — из тех, что не раскрывают и за сто лет.

А кому-то очень далеко от Екатеринбурга — на полтысячи тонн золота спокойнее.