Советские помидоры
Продолжение рассказов печется, а пока, я решил ознакомить читателей с ранним творчеством, которое имело быть до начала моей "трудовой" деятельности у Детского мира.
Был ясный осенний день, Один из тех немногих, которые дарит нам сентябрь. Я стоял на пятачке у метро «Баррикадная» , греясь в лучах солнца и читал свежий номер журнала
« Крокодил», Вокруг сновали люди, толпились у киосков и ларьков – была обычная жизнь крохотного уголка столицы.
Мое внимание привлекла пара иностранцев. Они остановились неподалеку и оживленно беседовали. Обернувшись, я увидел, что предметом их разговора была палатка «Овощи». Обычная палатка, обычная змея очереди и торговля шла обычными советскими помидорами, в меру розовыми и почти не гнилыми. Что самое удивительное, чета из-за кордона рискнула пристроиться к очереди. Было около двенадцати часов. У меня была масса времени, и я продолжал читать, забыв о помидорах, иностранцах и очереди. Через некоторое время я оторвался от своего занятия, поглядел на очередь и от души улыбнулся. Иностранцы, которые хоть и встали в очередь, но посматривая на часы, внутренне негодовали, стояли теперь с обычным советским ожидающе-постным выражением лица, вздрагивая лишь тогда, когда продавец помидоров возвещал о количестве ящиков.
Финал был близок, но тут появилось новое лицо. Мужчина в зеленой армейской кепке появился в ларьке неожиданно даже для самого продавца. Он ткнул удостоверение ему под нос и с деловым видом стал знакомиться с его весами, гирями и накладными. Дело близилось к перерыву на обед, и непредвиденная задержка взволновала очередь. И пока задние негодовали, передние знакомились с удостоверением проверяющего, время неумолимо приближалось к часу дня. В этот момент, стоявшие в конце очереди три инвалида Великой Отечественной Войны, бросились вдруг к заветному окошку, выхватывая на ходу свои красные книжки. Маневр их красноречиво свидетельствовал о намерении воспользоваться льготами, предоставленными им народом, благо и представитель власти был, как говорится, под носом. Но две женщины, стоявшие перед иностранцами, заявили, что они знать не знают такого народа, который предоставил такие права. И вообще, народом установлено правило – дефицит только через пять человек. С этими словами они, поочередно наполнили объемистые авоськи и гордо удалились с сознанием выполненного долга. Следом за ними к окошку робко пододвинулись наши герои. Они не выказывали негодования по поводу присутствия инвалидов, и те, приняв их молчание за сигнал к действию, дружно оттиснули пожилую иностранку от ларька. Её спутник, заслонив её, с лицом выражавшим недоумение, положил руку на плечо впереди стоявшего ветерана и произнес на чистом английском языке совершенно советскую фразу Mister, you were not here! ( Мистер, вы здесь не стояли!) И прибавил - I will ask you to leave, now our turn. ( Попрошу вас удалиться, сейчас наша очередь). На что группа, не совсем поняв смысл сказанного, но уловив угрожающие нотки в чужом языке, дружно грохнула.
- И не таких бивали!
-Сам дурак!
-Тоже мне, иноземцы поганые.
Очередь зашевелилась. Послышались слабые упреки в адрес спасителей отечества. Дескать, ну и что, что иностранцы. Они тоже люди, пусть возьмут помидорок советских, стояли ведь как все. Ладно – милостиво согласились инвалиды, но после них мы, а то как кровь проливать, так вас днем с огнем не сыщешь, а как жрать все тут как тут. Пока длилась эта обычная для очереди перепалка, пожилая иностранка расплатилась за помидоры, и, взяв под руку своего спутника, отошла от ларька. Мне хотелось подойти к этим людям, спросить их откуда они и как их зовут. Но, честно говоря, я не решился ибо лица их светились такой радостью, что подойти к ним в этот момент было бы крайне бестактно. Они медленно уходили, улыбаясь друг другу, унося в фирменном пакете советские помидоры.
А мне вдруг стало стыдно за свою страну, в которой обычаи уважают лишь те, кто родился не на этой земле. В стране, где законом предусмотрены очереди, в которых кто-то должен, а кто-то не должен стоять, что бы купить себе самое элементарное. Сначала мы собой гордились, теперь бичуем себя и смеемся над собой, стыдясь прошлого. Когда же мы будем просто жить!
Сентябрь 1990 год. Москва.