Штанглас Асклепия, часть 1⁠⁠

Человек смертен – печально, но это факт. Однако жить хочется всем, и как можно дольше. Лукавят заявляющие со снисходительной усмешкой и твердящие с глубоко задумчивым видом о предначертаниях свыше и бренности человеческого существования. Если бы они действительно ни в грош не ставили свою жизнь, то не ходили бы по врачам и целителям, не глотали бы горстями таблетки при первых признаках простуды, а прилегли бы где-нибудь в укромном месте и дали бы природе взять свое. Нет, есть, конечно, и такие, что могут спокойно пустить себе пулю в лоб, бравируя показным безразличием к жизни, или принести себя в жертву в порыве фанатичной преданности какому-нибудь идеалу, или же прибегнуть к суициду под влиянием жизненных обстоятельств. Но таких, все-таки, не так уж и много. В основном люди хватаются, как за соломинку, за малейшую возможность пожить подольше. Кто-то пытается вести здоровый образ жизни, кто-то верит в чудодействие народной медицины и варит-парит в ковшиках и кастрюльках отвары и настои целительных заветных трав. Подавляющее же большинство, ни в чем себе по жизни не отказывая, надеются, что все обойдется, а если что и случится, то обязательно произойдет чудо, и не со всеми, а именно и только с ними.

Наука в этом плане очень даже обнадеживает, особенно генетика. Какие надежды возлагаются на лекарства, разработанные с применением технологий генной инженерии! Я, к примеру, тоже надеюсь, что еще при моей жизни будет найдена панацея от любого онкологического заболевания. Хочется мне почему-то, чтобы именно такое лекарство генетики получили как можно быстрее. Но в целом к тому, чем занимается генная инженерия, отношение мое довольно таки настороженное, с некоторой, даже, опаской. И не потому, что я историк по образованию и ничего не смыслю в генетике – в чем разница между геномом и генотипом объяснить смогу. Мысли же о том, что может быть лучше не вмешиваться в организм человека на генетическом уровне, засели в моей голове после одного случая. Я даже не могу сказать с уверенностью, что тогда вообще что-то произошло, может мне и привиделось с устатку – как-то не логично все было для реальных событий. Но, как бы там ни было, восторга от достижений генетиков я с тех пор не испытываю. А вот скептицизма в отношении инопланетных цивилизаций – поубавилось. Хотя, какая-то толика этого самого скептицизма все-таки осталась – уж больно вели они себя странно. Из землян так себя ведут только блаженные. Ведь могли взять все, что им было нужно, не спрашивая меня или еще кого-либо. И чего только стоили их смешные, наивные заверения о своей высокой нравственности и порядочности. Но тогда-то я во все это поверил! Впрочем, повторюсь, может и не было ничего на самом деле: ни штангласа, ни инопланетян. Однако, как только я теперь слышу об очередном прорыве в генетике, сама собой всплывает в памяти расхожая строчка из стихотворения классика, написанная в подражание Екклезиасту – ничто не ново под луною. Было все это уже, было, да только ни к чему хорошему не привело.

Двенадцать лет назад довелось мне побывать в научной археологической экспедиции. Рядовая, в общем-то, экспедиция получилась – больше отдыхали, чем занимались раскопками. Да и что нового, неожиданного можно найти в уже на сто раз перекопанной земле Фессалии. Наш профессор, Иван Николаевич Прохоров, считает правда, что раскопки можно и нужно вести всегда и везде, и обязательно отыщется что-нибудь очень важное для истории. Привезли мы тогда с собой палочки и дощечки, испещренные зарубками и нарезами, черепки с пиктограммами и иероглифами, обломки табличек с клинописью. И среди всей этой мелочевки - большой бесформенный камень в шесть килограммов весом. Обычный камень – песчаник с обломочными горными породами. Я еле уговорил профессора прихватить его в качестве сувенира от подножья горы Пелион. Почему, зачем уговорил – не знаю: наверное, как память, что ли. По прибытию экспедиции в стены родного университета, мне, как молодому специалисту, не обремененному к тому же семейными заботами, поручили все разобрать, сверить с описью, составить картотеку, разнести по каталогам. Работы немного - на неделю, но я засиживался в музее до ночи, стремясь побыстрее закончить. На третий день, вечером, я решил повозиться с древностями до упора, чтобы к утру окончательно освободиться. Семейных забот и проблем у меня, конечно, еще не было, но хотелось нормально отдохнуть в последние летние деньки.

Управившись к трем часам ночи, я прихватил с собой памятный сувенир с Пелиона, закрыл размещающийся в подвале археологический музей и пошел к себе, на пятый этаж, на кафедру, чтобы там дождаться утра – романтика ночного города меня никогда не прельщала. Дремавший за столом в холле на первом этаже охранник приоткрыл глаза, смерил меня равнодушным сонным взглядом, вяло махнул рукой и уронил голову на грудь. Десятый сон уж, наверное, видит, подумал я, поднимаясь по широким мраморным ступеням.

Дверь в ассистентскую комнату оказалась незапертой и со скрипом приоткрылась, когда я попытался вставить ключ в замок. Толкнув ее ногой, я переступил порог и, в первый момент оттого, что предстало передо мной в кабинете, растерялся. Впрочем, это была даже не растерянность, но и не испуг – я, все-таки, не из робкого десятка. Я, если точнее описать мое состояние, опешил от удивления и выронил камень. Короткий, неожиданно громкий звук от удара камня об пол метнулся за мою спину, звонким эхом пробежал по широкому темному коридору и затих под высоким, украшенным художественной лепкой потолком. Камень же при этом раскололся, и это потрясло меня не меньше, чем вид двух темных силуэтов перед распахнутым настежь окном: стоило везти булыжник за пять тысяч километров, чтобы разбить его за пять метров до рабочего стола, который он должен был украсить.

- Вы кто такие?! И вообще, как вы сюда попали, ночью? – Спросил я, сдерживая пока в себе подобающие для такой ситуации выражения: я, как ни как, научный работник, и мы находились в стенах храма науки.

- Да вы не бойтесь, мы ничего плохого вам не сделаем.

Полная луна висела за окном огромной маломощной лампой, но эти двое стояли к ней спиной, и я не мог разглядеть их лица, догадываясь лишь, что говорил тот, что справа.

- С чего вы взяли, что я вас боюсь, мне камень жалко! – Присев на корточки, не спуская глаз с непрошеных ночных гостей, я подобрал с пола обломки и, пройдя к своему столу, выложил их на освещенную луной столешницу. – Может я, все-таки, могу узнать, с кем имею дело, да еще в такое время?

- Конечно, разрешите, мы присядем?

- Присаживайтесь, - махнул я рукой, указывая на стол у противоположной стены, - в углу, вон там, еще один стул есть.

После того, как они уселись, мне наконец-то удалось их разглядеть. Оба выглядели почти одинаково – высокие, широкие лбы без морщин, обрамленные короткими, редкими, жидкими бесцветными волосами, большие круглые глаза, небольшие рты, очерченные тонкими губами и маленькие подбородки. Бледность – скорее всего от освещения, щелкнуть выключателем возле двери я почему-то не догадался, вставать же из-за стола и поворачиваться к ним спиной как-то не очень хотелось. А вот какие у них были носы, я не запомнил, и потому полный портрет своих гостей нарисовать не смогу. И про голоса ничего не могу сказать: тембр, интонации – как будто их и не было, просто звук на одной ноте, но слова различались четко. В общем, типичные инопланетяне.

- Меня зовут Йонз, - сказал выглядевший, как мне показалось, постарше, - а это – Нолз. Вы уж извините, Алексей Семенович, что мы вот так, необычным образом для вас появились. Мы, видите ли, с планеты Хоуос и дело очень важное.

- Для кого - важное?! – усмехнулся я; это же надо, мелькнула мысль, и как меня звать где-то разузнали. – Ребята, может вы вообще не туда попали?! – Опасности или угрозы со стороны сидящих напротив я не ощущал и потому совсем успокоился, досадуя лишь по поводу разбившегося камня и думая, что это либо парочка ненормальных, сбежавших из находящейся неподалеку больницы для душевнобольных, либо мне хотят предложить что-нибудь продать из археологического музея.

- Оно важное и для вас, землян, - продолжил Йонз, - и для нас.

- Конкретнее, что вы хотите?

- Понимаю, вы мне не верите.

Йонз приподнял со стола руку и раскрытой узкой ладонью указал в сторону окна. Я повернул голову. Метрах в ста, над зданием школы, закрывая наполовину бело-желтый диск луны и чуть покачиваясь из стороны в сторону, висела большая совершенно черная летающая тарелка. Именно такие я видел в фильмах про неопознанные летающие объекты: верхняя полусфера раза в два и по высоте и по диаметру больше нижней. И вот здесь я действительно испугался. Первое, что пришло в голову: меня хотят похитить инопланетяне для какого-нибудь эксперимента, и хорошо еще, если потом вернут. А если нет? Останусь ли я, после их опытов, жив? Вскочить и попытаться убежать? Хорошо, что дверь нараспашку. Но тело онемело – ни рукой, ни ногой пошевелить не могу.

- Успокойтесь, Алексей Семенович, - заговорил Нолз, - мы не сделаем вам ничего плохого.

- Нам очень жаль, - продолжил Йонз, - что среди землян распространено неверное отношение к нам. Мы никому не делали и никогда не сделаем ничего плохого.

- И что же вы от меня хотите, - еле слышно, проговорил я сквозь зубы: нижняя челюсть не слушалась, и мне удалось лишь чуть приоткрыть рот.

- Мы хотели бы забрать у вас вот это.

Тонкий, яркий оранжевый луч струной протянулся от тарелки до моего стола и, скользнув по руке, остановился на самом большом из обломков камня. Когда я их собирал и вываливал на стол, на ощупь они все казались мне обыкновенными, бесформенными, но сейчас я увидел, что тот, на котором остановился луч, представлял собой чуть суженный к одному концу цилиндр высотой, если его поставить на основание - сантиметров пятнадцать. Я осторожно взял цилиндр в руки и на гладкой, в свете луны серой поверхности, различил темные, складывающиеся в рисунок линии.

- А что это такое? – спросил я, понимая, в общем-то, что держу в руках нечто уникальное.

- Это… как вам объяснить… - замялся Йонз, - сейчас это принято называть штангласом, давайте так и будем его называть. В нем Асклепий держал лекарство.

- Кто?! – переспросил я, не сумев скрыть в голосе иронию. Если бы не летающая тарелка за окном, я бы точно посчитал их сумасшедшими. – Что он в нем держал?!

- Это штанглас Асклепия, - медленно, выдерживая небольшие паузы после каждого слова, сказал Йонз, - в нем он держал то, что вы называете амброзией.

- Вы хотите сказать, что этот камень полый, - спросил я, пытаясь нащупать в узкой части цилиндра что-нибудь наподобие крышки.

- Конечно, в широкой части, - подсказал, привстав, собираясь, наверное, подойти к столу Нолз, но Йонз поднял руку, и он остался на месте.

Действительно, у широкого основания цилиндра я нащупал едва уловимую, тонкую опоясывающую его бороздку, и попытался повернуть ту часть, которая, как я понял, и являлась крышкой. Но ничего у меня не получилось.

- Не надо его открывать, - сказал Йонз, - да и вряд ли это сейчас удастся сделать руками.

Я уставился в окно, старясь не смотреть на тех, кто сидел передо мною. Чувствовал я себя очень неуютно. Испуг прошел, но внутри все еще ощущался его непременный спутник – неприятный холодок. Если все на самом деле так, как они говорят, и им действительно нужен этот штанглас, то почему они его не забрали там, откуда мы его привезли? Откуда им известно, что он находился внутри камня? И причем здесь мифический древнегреческий божок?

- Давайте я вам все объясню, - словно отвечая на мои мысли, сказал Йонз.

- Объясните, если сможете, - охотно согласился я. – А вы не боитесь, что ваше блюдце вызовет переполох?

- Нет, его никто не видит, успокойтесь.

- Но я же вижу!

- Уже нет.

Как только он это сказал, тарелка действительно исчезла. Так это гипноз, - подумал я.

- Нет, не гипноз, - Йонз явно читал мои мысли, - если бы это был гипноз, вы бы вообще не рассуждали, а делали то, что вам говорят. Оставим это, штанглас сейчас важнее.

- Ну, ну, и что же?

- Алексей Семенович, я понимаю, что все выглядит довольно странно. Давайте по порядку, я постараюсь быть кратким. Нашей цивилизации на планете Хоуос в земном времяисчислении больше пятнадцати тысяч лет. За развитием жизни на Земле мы наблюдаем достаточно давно, что-то около четырех тысяч лет. Но только в научных целях. Вмешиваться в то, что происходит на вашей планете, категорически запрещается. И, поверьте, этот запрет выполняется - то, что приписывают нам, не более чем глупые домыслы. Лишь однажды, около трех тысяч лет назад, во время одной из экспедиций наши предки вмешались в жизнь людей. Правда, из благородных побуждений.

Я внимательно слушал, делая вид, что рассматриваю рисунок на штангласе, и иногда искоса посматривал на сидящего в стороне Нолза. Йонз рассказывал, как их ученые встретили в лесу у подножья горы больных и крайне истощенных от голода, изгнанных из племени беременную женщину с двумя чернокожими рабами. Если бы не вмешательство ученых Хоуоса, несчастные вскоре бы либо умерли, либо их разорвали бы хищники. Всем троим, в целях излечения и укрепления иммунитета провели простейшую направленную рекомбинацию в геномах. Для того, что бы исключить возможные в таких случаях осложнения, и стабилизировать новые ДНК-конструкции людей поили специально приготовленным напитком, содержащим определенные ферменты, не вырабатываемые человеческим организмом. В последствие оказалось, что этот напиток люди, которых вылечили ученые Хоуоса, должны пить на протяжении всей свой жизни. Именно этот напиток и находился в штангласе, который я держал в руке.

- Что-то у вас не вяжется, - сказал я, - при чем здесь Асклепий? Он, насколько мне известно, был богом.

- В этом-то все и дело, - вздохнул Нолз.

- Да, в этом все и дело, - поддержал его Йонз. – Когда через полгода они, здоровые и окрепшие, спустились к своему племени, их никто не узнал. Ученые Хоуоса научили рабыню готовить ферментный напиток и больше не вмешивались, только наблюдали. Женщина к тому времени родила сына. И не она одна. Рекомбинация в геномах привела к резкому сокращению срока вынашивания плода, и на руках рабыни были близняшки – мальчик и девочка, родившиеся у нее через месяц после зачатия. Самое печальное - близнецы имели белую кожу. Это говорило о том, что рекомбинация генома человека приводит и к изменениям его генотипа, для нас, пока, непредсказуемым. Племя приняло их за богов, порожденных Хаосом – так переиначили название нашей планеты. Женщине дали имя Гея, ее сына назвали Ураном, раба – Эребом, рабыню – Черной Ночью, а ее близнецов – Гемерой и Эфиром.

- Это что же, новая интерпретация Теогонии Гесиода? – спросил я.

- Да нет, это Теогония - интерпретация реальных событий. То, что происходило дальше, было ужасным, но вмешаться было невозможно: не убивать же тех, кого ранее спасли собственными руками. Из племени они ушли и стали жить на горе.

- На Олимпе?

- На Олимпе. Дети развивались очень быстро, родители не старели. Когда Уран достиг зрелого возраста, Гея сделала его своим мужем и родила ему более двадцати детей.

- И что же в этом плохого! – невольно усмехнулся я, - тем более что она рожала богов!

- Да, дети наследовали измененный генотип родителей и тоже не старели. Правда, как выяснилось, пока употребляли ферментный напиток, который стали называть амброзией. То есть они не были бессмертными, просто процесс старения был приостановлен, точнее - очень сильно замедлен. Но при этом, из-за родственных связей – инцеста - у потомства стали проявляться уродства. У Геи родились одноглазые Циклопы, многорукие Гекатонхейры.

- Вы что серьезно?! Вы хотите сказать, что эти чудовища существовали на самом деле?! Ведь Гея, если мне не изменяет память, еще и Тифона породила!

- Да, так и было. Я вижу, что вы нам не верите. В наших музеях есть голограммы тех времен. Нам их сейчас покажут, с корабля. Вот, взгляните.

Как только он это сказал, в центре кабинета из ничего появился голый человек, метра два с половиной ростом – хорошо, что потолки высокие - с мощным торсом, с могучими, рельефными мышцами. Я, конечно, вздрогнул от неожиданности, изображение было слишком натуральным, но в тоже время с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться. Один большой глаз на широком лбу, обрамленном седыми курчавыми волосами, выглядел до смешного нелепо, да еще и в сочетании с явными признаками болезни Дауна на лице: полуоткрытый рот, большой язык, редкие зубы.

Продолжение следует

©Николай Орехов