"Переговорщики. Мир по нашему". Глеб Дибернин. (Глава 2)⁠⁠

Глава 2: Протоколы, Пирожки и Претензии

На седьмой день дипломатического вегетативного марафона делегации встретились уже без удивления. Лица были те же, только слегка уставшие и… потолстевшие. Всё же ежедневный борщ, сало и пирожки с разными намерениями оказали своё стратегическое влияние.

Ингрид Свенссон, вдохновлённая собственной идеей создать “Словарь Дипломатического Самоперевода”, решила пойти дальше:

— Сегодня, коллеги, мы обсудим протокол общения. То есть — формат того, как мы будем общаться в дальнейшем, чтобы не возникало недоразумений, конфликтов, и, самое главное — кетчупа в борще.

Геннадий Петрович, глядя поверх очков, вздохнул:

— Протокол общения? У нас в деревне был такой протокол: хочешь сказать — говори. Не хочешь — бей по столу кулаком. Всем всё ясно.

— А у нас был другой, — парировал Степан Васильевич. — Сначала пел песню, потом говорил тост, потом — предложение. И уже по интонации люди понимали, серьёзно или нет.

Олег Аркадьевич предложил компромисс:

— Давайте сделаем, как в игре в “Крокодила”. Только без жестикуляции — слишком интерпретативно.

— А как тогда? — спросил Алекс, всё ещё стримя с камеры. — Может, смайликами?

— Господи… — простонала Ингрид, — Мы на переговорах, а не в чате.

Дональд Стивенсон внезапно встал и зачитал с бумажки:

— We believe that neutrality must be respected, translated clearly, and not interpreted as passive aggression or culinary sabotage.

— Что он сказал? — шепнул Геннадий.

Португальский переводчик, всё ещё здесь по неизвестной причине, перевёл с сомнительной уверенностью:

— Он говорит: «Нейтральность — это как плавленый сыр. Всем нравится, но не всем подходит».

— Прекрасная метафора! — сказал Степан. — Значит, мы — не швейцарский сыр, а грецкий орех. Нас надо колоть, но мы вкусные.

— А мы тогда — хлеб, — сказал Геннадий. — Без нас ни вареника, ни щей.

— А я тогда чайник, — вмешалась Тамара Ивановна, — потому что без меня все холодные.

Ингрид стучала ручкой по столу, как по морзянке, подавая сигнал SOS.

— Коллеги! Фокус! Нейтральность! Протокол! Мы обязаны создать структуру общения: какие слова допустимы, какие — нет; что считается «обидой», что — «политическим оттенком», а что — «шуточкой про хохлов», за которую можно словить санкции.

— А можно мы введём цветовую шкалу? — предложил Алекс. — Ну, типа, зелёное — нейтральное, жёлтое — потенциально остро, красное — «сейчас будет кипеть кастрюля».

— То есть вы предлагаете превратить дипломатическую беседу в схему светофора? — уточнил Олег.

— А почему нет? — влез Степан. — Мы же все знаем: если кто-то говорит «мы с уважением относимся к вашей позиции», это уже жёлтый. Скоро будет буря.

— Или фраза «мы обсудим это на следующем раунде» — это чистый красный. Перевод: «забудьте, как звали».

— Или «мы признательны за вашу инициативу» — это “зелёный, но только пока никто не начал копать глубже”.

Ингрид достала флипчарт и нарисовала таблицу:

Фраза

Что это значит на деле

Цвет

Мы рассмотрим

Никогда не согласимся

Жёлтый

Интересное предложение

Смешно, но вы держитесь

Жёлтый

Поддерживаем

Мы вас боимся

Зелёный

Осуждаем

У нас выборы

Красный

Предлагаем сотрудничество

У нас нечего предложить, но красиво звучит

Жёлто-зелёный

— А где “мы готовим письменный ответ”? — спросил Алекс.

— Это когда они забыли и срочно придумывают что-нибудь на ходу, — пояснила Тамара. — У меня сосед так делал, когда забыл поздравить жену. До сих пор один.

— Так вот! — подытожила Ингрид. — Составим протокол расшифровок, и каждый будет обязан подавать свои фразы в сопровождении “эмоциональной декларации”.

— Это как? — удивился Геннадий.

— Вот, например: “Мы не поддерживаем введение дополнительных механизмов контроля”, — говорит делегат, и сразу дополняет: “Я злой, но сдерживаюсь”.

— Гениально! — воскликнул Степан. — Это как переводчик внутреннего настроения! Я бы так с бывшей разговаривал!

— Или с налоговой, — добавил Олег.

— Или с таможней, — буркнул турецкий наблюдатель.

— А ещё, — подал голос Дональд, — предлагаю включить в протокол запрет на выражение лица “я вам сейчас объясню, как надо жить”. Это разрушает атмосферу доверия.

— Особенно когда это говорит кто-то, у кого чемодан до сих пор в аэропорту, — вставил Степан.

— А я предлагаю, — вдруг сказала Тамара, — добавить обязательный “пирожковый блок” — после каждого заседания, чтобы не усугублять. Тепло в животе — тепло в политике.

Ингрид не возражала. Наоборот, она уже записывала новую повестку: протокол общения v1.0; введение цветовой шкалы смыслов; эмоциональные декларации; упрощённый дипломатический словарь; ежедневный пирожковый блок; лицо «не учите меня жить» — под запретом; любая “ржачная фраза” сопровождается официальным смайликом.

И вот так, в атмосфере юмора, теста и латентного недоверия, делегации сделали первый настоящий шаг к общению. Не к миру, не к союзу, не к документу — но хотя бы к пониманию, что без пояснений не бывает нейтралитета, а без пирожка — покоя.

Утро восьмого дня началось строго. Не потому что настроение было соответствующее, а потому что Ингрид Свенссон пришла в зал в очках с толстой оправой, с папкой под мышкой и лицом женщины, которой за ночь приснилось, что она генеральный секретарь галактики.

— Сегодня, — сказала она, не дожидаясь, пока кто-то дожует пирожок, — мы впервые попробуем работать по протоколу общения. Но для этого... нам придётся сделать то, чего вы все давно избегаете.

Наступила тревожная тишина. Даже Тамара Ивановна перестала разливать компот по чашкам.

— Вы сядете в алфавитном порядке? — осторожно предположил Степан Васильевич.

— Нет, — ответила Ингрид. — Вы сдадите свои мобильные телефоны.

Гром среди ясного борща.

— Что?! — вскочил Алекс-ТикТок. — Это же нарушение моих гражданских, цифровых и контентных прав! Я сегодня планировал снять, как вы договариваетесь об энергетическом партнёрстве под шубой!

— А если мне позвонит президент? — нахмурился Геннадий Петрович.

— А если мне лайк поставит депутат? — панически подскочил Степан. — Мне надо немедленно реагировать сердечком и фразой «Дякую, пане Іване!»

— Я понимаю, — мягко сказала Ингрид. — Но если мы хотим достичь реального общения, нам нужно перестать общаться с внешним миром. Хотя бы на три часа. Без звонков. Без постов. Без GIF'ок в чатах.

Олег Аркадьевич медленно достал телефон и положил на стол, как пистолет перед дуэлью. За ним последовали остальные — нехотя, мучительно, но под пристальным взглядом Тамары Ивановны, которая стояла рядом с миской с холодцом и тихо шептала:
— Кто не сдаст — получит ложкой по судьбе.

Вскоре на столе лежала целая коллекция смартфонов, планшетов, смарт-часов и одного кнопочного телефона, который, судя по всему, был куплен в эпоху, когда интернет ещё не знал, что такое скорость.

— Всё, — сказала Ингрид. — Теперь — честный, открытый разговор по новой модели. Обсуждаем острую тему: возможность снятия торговых барьеров.

— Отлично, — сказал Степан. — Я предлагаю начать с того, чтобы признать «рошеновские конфеты» не предметом санкций, а объектом культурной дипломатии.

— Ваша конфета — это наш налог, — отрезал Геннадий. — Она сладкая, но вызывает ожог валютного баланса.

— Не понял, — вмешался Дональд. — Вы обсуждаете карамель?

— Мы обсуждаем будущее Европы, выраженное в шоколадной глазури, — пояснил Алекс... и вдруг замер. Его рука потянулась в карман, но там — пусто. Телефона не было. Он бледнел.

— Вы в порядке? — обеспокоенно спросила Ингрид.

— Нет... Я... Я не могу проверить комментарии... Я не знаю, сколько людей сейчас думают, что я умер!

— Это всего три часа, — попыталась её утешить Тамара. — За это время только тесто успевает подойти.

— Или нервы выйти, — буркнул Игорь Вениаминович.

В это время Олег наклонился к Геннадию и прошептал:

— У вас в сумке спрятан старый планшет, правда?

— Тише ты... это на случай дипломатического ЧП. Только Wi-Fi не пали.

Но Wi-Fi уже пал. Швейцарский админ заметил подозрительный трафик, и на экране монитора появилась надпись: “Место подключения: Переговорный зал. Источник: YouTube Live.”

— Кто-то ведёт трансляцию! — закричала Ингрид. — Нарушение режима тишины!

Вся комната в панике. Дональд достал ручку и начал строить карту предполагаемого шпионажа. Турецкий наблюдатель на всякий случай спрятал свой чай в карман. Янек вбежал обратно в зал — вернулся из монастыря с лавандой и миром, но попал в хаос.

— Это было неизбежно! — воскликнул Алекс. — Информацию нельзя остановить! Если ты не выкладываешь — кто-то выложит тебя!

— Это не протокол! — закричала Ингрид. — Это технологическое восстание на дрожжах!

— Я вас предупреждала, — сказала Тамара. — Нельзя лишать людей телефона, пока они не съели пельмени. Нельзя. Это биология.

Наконец выяснилось: стрим вёл робот-пылесос, случайно подключённый к вайфаю. Алекс поставил на него GoPro ещё в первый день «ради прикола», и тот, тихо катаясь под столом, показывал всему миру, как в Женеве обсуждают торговые войны, сидя в носках и поедая холодец.

Итог заседания: смартфоны возвращаются. Но под честное слово; робот-пылесос становится официальным хроникёром переговоров; любой видеопоток должен быть подписан тегом «юмор»; введено правило: «Никаких решений до пирожка».

Так первая попытка общения по протоколу закончилась — по старой традиции — ничем, кроме конфуза. Но, как отметила Ингрид в своём блокноте: «Они не договорились. Но хотя бы никто не добавил кетчуп». И это — тоже прогресс.

Девятый день переговоров наступил как хорошее утро в общежитии — с амбициями, но без ложки. Делегации собрались для первой официальной подписи — документ с громким названием: «Совместная декларация о недопустимости дипломатического кетчупа и иных символических искажений».

В тексте фигурировали такие фразы, как: «сознательное неиспользование гастрономических символов в агрессивной интерпретации», «салатные провокации», «борщевое равноправие»

«десертная деполитизация».

Бумага была распечатана. Стол — накрыт. Флаговая композиция выровнена. Холодец убран в холодильник (впервые). Всё готово. Осталась мелочь. Нужно было подписать.

Ингрид Свенссон торжественно подала первую ручку. Швейцарская. Металлическая. С гравировкой: "Genève Diplomatique 2020." Геннадий Петрович взял её в руку… и замер.

— Вы чувствуете? — спросил он. — Она скользит. Слишком легко. Это не ручка — это позиция без опоры.

— Простите? — переспросила Ингрид.

— Мне нужна ручка с весом. Чтобы чувствовалась ответственность. Желательно — с чернилами из Байкала.

— А у меня — своя, — сказал Степан Васильевич, доставая ручку в форме козака, где при нажатии его сабля поднималась вверх.

— Вы не можете подписывать таким, — возразила Ингрид. — Это… агрессивно визуально.

— Это патриотично! — обиделся Степан. — У него даже усы шевелятся, если потрясти. Кстати, работает как массажёр.

— А вот моя, — гордо объявил Олег Аркадьевич, доставая ручку в виде ракеты.

— Вы с ума сошли?! — воскликнула Ингрид. — Это же оружейный символ!

— Это всего лишь символ технологического превосходства, — спокойно ответил он. — У неё даже есть мини-компас.

Алекс-ТикТок достал ручку с блестками и подписью “#worldpeace”, из которой, при нажатии, вылетали конфетти.

— С ней — больше просмотров, — пояснил он.

— Вы серьёзно думаете подписывать международный документ этим цирком?! — взвизгнула Ингрид.

Тамара Ивановна достала авторучку с надписью “Лучшему бухгалтеру 1993” и сказала:

— Я этой ручкой развод писала. Всё работает. Чернила — с характером.

— А где ваша, Ингрид? — неожиданно спросил Геннадий.

— Моя? — Ингрид достала элегантную чёрную ручку Montblanc.

Пауза.

— Это французская модель, — заметил Олег, щурясь. — Вы уверены, что у неё нет интересов?

— У неё нет флага, — парировала Ингрид. — Она нейтральна.

— А корпус? — вмешался Степан. — Чёрный. Это цвет траура. Намекаете?

— Хорошо! — Ингрид в сердцах выдохнула. — Найдите ручку, которая устроит всех.

Начался спонтанный письменный саммит. На стол вывалили десятки ручек. Фарфоровые, деревянные, с логотипами отелей, с рекламой йогурта, в виде коров, автоматические, перьевые, капиллярные, даже одна с кнопкой «лайк».

— А это что? — Степан поднял ручку с надписью «Газпром».

— Это не ручка, — резко сказал Геннадий. — Это угроза для ЕС.

— А вот — с Тризубом! — радостно крикнул Алекс.

— Нет! — воскликнул Игорь. — Это как подписывать под фонарём Майдана!

— Так вот же! — Турецкий наблюдатель достал ручку с логотипом отеля, где они жили.

Все замолчали.

— Нейтральный отель, нейтральная ручка, — сказал он. — Даже логотип — чайник. Всем подходит.

— А чернила? — осторожно спросила Ингрид.

— Синие. Ни к кому не привязаны. Не красные, не чёрные. Мирные.

— А запах? — уточнил Янек.

— Запах... пластика и уставшего официанта. То есть, жизни.

Все кивнули.

Ручку поставили на бархатную подушку. Один за другим делегаты подходили и подписывали документ. Геннадий расписался с нажимом, Степан — витиевато, Алекс — сердечком, Тамара — аккуратно, как в ЖЭКе. Даже робот-пылесос проехал рядом и запищал.

Документ был подписан.

Первая дипломатическая декларация — официально утверждена.

— Поздравляю! — выдохнула Ингрид. — Мы сделали это!

— И ручка... — задумчиво сказал Степан. — Такая простая... А ведь именно такие и творят историю.

— Или списывают её, — добавил Геннадий. — Смотря, в чьих руках.

— Это была великая ручка, — согласился Алекс. — Я сделаю с ней интервью.

Так закончилась первая настоящая попытка подписать что-то серьёзное. Все разошлись. А ручку аккуратно положили в коробочку и отправили в архив — между пакетом с борщом и таблицей эмоций.

Десятый день переговоров начался как встреча выпускников исторического факультета. Все пришли с багажом — и моральным, и картографическим.

На повестке дня стоял вопрос: «Военный нейтралитет и механизмы безопасности».
Тема серьёзная, почти взрослая, даже с подзаголовками.

Ингрид Свенссон подошла к трибуне, как учитель к детям перед диктантом, и сказала:

— Коллеги, сегодня прошу всех быть максимально сдержанными. Без соусов, без стримов и, умоляю, без географии в стиле фэнтези.

— Я, между прочим, подготовился, — торжественно сказал Геннадий Петрович и достал огромную карту 1787 года. Карта пахла временем, на ней были нарисованы какие-то гербы, драконы, леса и море под названием «Славянский океан».

— Это что такое? — сразу напрягся Степан Васильевич.

— Это историческая основа обсуждаемого вопроса, — ответил Геннадий. — Вот, гляди, здесь — Киев, а рядом — крепость имени Ивана. А тут — территория “Печенежская Усадьба”, а вот это — “Область Великого Пирога”.

— Простите, — перебила Ингрид. — Что?

— Область Великого Пирога, — повторил Геннадий. — Это старая карта. Очень достоверная. Тогда ещё на нейтралитет смотрели через кулинарию.

— Это вы серьёзно? — Степан достал карту в ответ. Современная. Google Maps.
— Вот нормальные границы. А вот здесь — кофейня, где вчера вы мне обещали не спорить!

— Современная карта?! — Геннадий фыркнул. — Да это как фотошоп на топографию! Там даже Крым в центре экрана, будто в рекламе турагентства!

— По крайней мере, тут нет гербов с драконом и надписи "Земли временного использования славянским духом", — огрызнулся Степан.

— А я, — вмешался Янек Ковальский, — принёс карту своего дачного участка. Вот где настоящий нейтралитет. Сосед с одной стороны — молдаванин, с другой — литовец. Мы уже семь лет делим колодец по расписанию. Никаких конфликтов.

— Гениально, — сказал Олег Аркадьевич. — Предлагаю записать в резолюцию: “международный нейтралитет по модели огородов”.

— А что если мы все нейтральны только на своём квадратном метре? — задумался Дональд. — Это же как Wi-Fi — сигнал есть, но как только ты выходишь за пределы — всё, ловишь VPN.

Ингрид хлопнула в ладоши:

— Хватит! Давайте вернёмся к делу!
Что каждая сторона понимает под “военным нейтралитетом”?

Геннадий:
— Это когда мы никого не трогаем. Но все знают, что трогать нас — опасно. И у нас всё под контролем. Даже то, что не наше. Но временно.

Степан:
— Это когда мы можем дружить с кем хотим, но никто не имеет права нас ревновать. Мы нейтральны, но если что — зовём НАТО на вареники.

Олег:
— Это как отношения на паузе.

Янек:
— Это когда ты не лезешь в конфликт, но тайком читаешь все чаты.

Алекс:
— Это когда делаешь вид, что не участвуешь, но ведёшь стрим и ставишь хэштег “нейтралитет”.

— Всё это чудесно, — устало сказала Ингрид, — но ни одно определение не подходит для юридического документа.

— А давайте не юридический! — предложил Степан. — А народный! Словарь! Там так и написать:
Нейтралитет — это когда все хотят с тобой дружить, но ты живёшь как швейцарский сыр: с дырками, но вкусно.

— Или как холодец, — добавила Тамара. — Вроде ни к кому не липнет, но всех держит.

— Мы можем согласиться на культурный нейтралитет? — предложила Ингрид. — То есть, мы не спорим, кто прав, пока едим одни и те же блюда.

— Согласен, — кивнул Степан. — Только без кетчупа.

— Поддерживаю, — добавил Геннадий. — И без французской горчицы. Намёки считываются.

Итог обсуждения: военный нейтралитет — пока рано; культурный — уже почти достигнут; исторические карты — под запретом; территория «Великого Пирога» — признана художественным вымыслом, но вкусная.

Алекс подвёл итоги стримом: «Когда география превращается в гастрономию — наступает первая стадия мира.»

Так закончилась четвёртая страница главы. Без договора. Но с новой табличкой у входа в зал:
«Глобус не приносить. История — только в анекдотах.»

Вечером десятого дня, когда переговорам угрожало заснуть окончательно, Ингрид Свенссон предложила:
— А давайте устроим культурный вечер?

Молчание. Потом шевельнулся Геннадий Петрович:

— Что это значит? Без повестки? Без документов? Без пирожков?

— С пирожками! — быстро ответила Тамара Ивановна. — Я как раз испекла. С картошкой, капустой и с нейтралитетом. Без агрессии.

— Это значит, — объяснила Ингрид, — каждая делегация покажет что-то национальное. Песню, танец, символ, анекдот, еду — всё, что раскрывает душу народа без геополитики.

— Мы за! — тут же сказал Степан Васильевич, уже доставая из чемодана вышиванку, казакофон и кассету с надписью: "Кубанский хор. Версия для ЕС."

— Мы тоже за, — кивнул Геннадий. — У нас баянист, балалайка, сборник частушек 1957 года и табуретка из берёзы — чтобы на ней плясать.

— У нас будет TikTok флешмоб, — заявил Алекс, надевая светящиеся кроссовки.

— А я... спеку ещё, — сказала Тамара. — Культура без еды — это как заявление без печати.

Сцена была готова. В холле отеля поставили флаг каждой страны, под ними — столы. Один — с самоваром и солёными огурцами, второй — с борщом и варениками, третий — с непонятными турецкими сладостями, которые шипели при укусе.

Первыми выступали украинцы. Степан с серьёзным видом запустил музыку:
“Ой у лузі червона калина...”

— Это символично, — пояснил он. — Мы начинаем с мягкого. А потом будет номер с казаком на ведре.

Следом выступили россияне. Геннадий вышел с баяном, за ним — Игорь с ложками, а Олег принёс самовар, на который был привязан плакат с надписью: “Культурная неприкосновенность начинается с кипятка!”

Зазвучала частушка:

“На границе, на буфете — мы вареники в пакете!
Но не делим сало зря — мы ж не НАТО, мы семья!”

Алекс-ТикТок снимал всё, добавляя фильтры: сначала "олдскул", потом "панда", потом "пельмень-эффект".

Далее — Янек Ковальский. Он вышел на сцену в шерстяных носках и сыграл на ложке марш «Полонез Огинского», после чего зачитал стих собственного сочинения:

“Если сало на тарелке — значит, вечер удался.
А без шпрота и фасоли — ты культурой не спасся.”

— Сильная поэзия, — сказал Геннадий.

— Глубоко, — согласился Степан.

Настал черёд культурного конфликта.

Когда второй баян (российский) начал вступление, украинская сторона начала хлопать... в ритме “Щедрика”. Это вывело баяниста.

— У нас свой ритм! — обиделся он.

— У нас свои ладони! — парировал Степан.

— Что, опять политизация музыки? — вмешалась Ингрид.

— Я чувствую нацио-культурную агрессию в 3/4 такта! — пожаловался Олег.

— Музыкальный сепаратизм, — добавил Игорь.

Тут вышел турецкий наблюдатель с сазом, сел на ковёр и заиграл что-то тягучее, странное, но душевное.

— Вот это — нейтралитет! — объявил он. — Он ни о чём, но красиво.

— Идеально! — сказала Ингрид. — Давайте объединимся! Все вместе — хор! Пан-славянский интернациональный! Я дирижёр!

— У вас же нет слуха! — воскликнул Алекс.

— Я — из Швеции! У нас вместо слуха — система!

И она взмахнула ложкой, которую нашла на столе. Все вступили. Один — басом, другой — фальшиво, третий — слишком громко. Вышло как обычно — плохо, но трогательно.

В завершение вечера Ингрид встала и сказала:

— В знак объединения культур я... исполню танец. И она станцевала гопак. Или что-то, что гопаком быть пыталось. Она прыгала, крутилась, падала и поднималась с видом страдающего лося. Но никто не засмеялся. Все встали и захлопали стоя.

— Почему вы хлопаете? — спросил Янек. — Это же было ужасно!

— Потому что она пыталась, — ответила Тамара. — А у нас за попытку — уже уважение.

Так культурный вечер завершился:

Первым совместным выступлением.

Небольшой дракой баянистов, завершившейся объятиями.

И спонтанной инициативой создать Международный Хор Без Репетиций.
(все — участники по умолчанию)

Глава заканчивается словами Ингрид, записанными в блокноте: «Когда политика молчит, поёт душа. Иногда — фальшиво. Но поёт».