Любовь по-собачьи⁠⁠

Больше всего в нем раздражал хвост. Но если начал в инклюзивность, будь готов идти до конца.

— Сегодня последний день, кэп, и завтра на пенсию.

— Чем займешься?

Мы неслись по полупустому проспекту. Город все еще спал, а те немногие жители, что встали в такую рань, либо досыпали в беспилотных авто, либо были инклюзивными копами. Как мы.

— На фиг думать об этом, человек, — ответил кэп, выворачивая хвост из-под задницы так, что задел мой стакан с безлактозным капучино. — Пока в этом городе есть хотя бы одна кошка, покой мне не светит.

Я усмехнулся и погрузил усы во псевдомолочную пенку. Отпил, подумал о том, как сам выйду на пенсию через десяток таких вот утомительных лет, где преступлений с каждым днем все меньше, а зверья на улице, что калорий в шоколадном торте.

— Скоро от вас ничего не останется, — широко зевнул кэп, обнажая клыкастую пасть. — Признайся, ты тоже собираешься свалить в Эдем, когда все закончится?

Эдем меня интересовал и пугал одновременно. Такое погружение не обещал никто из производителей шлемов виртуальной реальности, но здесь оставалось как минимум одно незавершенное дело.

— Сперва решим эту школьную загадку, кэп.

Я допил недокофе, и мы приехали.

Внутри школа мало отличалась от тех, что мне показывал дед в старом фильме. Те же парты, исписанные фломастерами стены, пол в чиркашах от ботинок. Только там, где раньше Ваня признавался в любви Наташе, добавилось следов от когтей и желтых подтеков по углам. По полу сновали дроны-уборщики, убирая следы собачьего твиттера.

Мы прошли в кабинет директора. Эдуард Эдмундович пожал нам руки… Прости, кэп! Конечности. Пожал нам конечности, руку и лапу. Привычка, что поделать.

— Итак, когда пропала ваша учительница? — спросил кэп, пока я доставал старомодный блокнот.

Он не заморачивался такими вещами. Изначально получивший сознание благодаря искусственному интеллекту, он пользовался компьютерными технологиями в полной мере. Блеснула записывающая линза, и кэп начал фиксировать происходящее.

— Валентина Сергеевна, это ее имя, — кивнул директор, и я сделал пометку. — Она пропала два дня назад, сразу после уроков.

— Что говорят дети?

— Никто ничего не видел, — пожал плечами директор, и я сделал пометку “опросить детей”. — Знаете, сегодня праздник. Человеческий, но участвовать хотят все ученики.

— Может, она готовит подарки? — предположил я и встретил унизительный взгляд кэпа. — А что за праздник? — тут же уточнил я у директора, готовый записать в блокнот.

— Так ведь День святого Валентина, — посмотрел на меня директор. — Вам ли не знать?

Кэп осклабился в довольной ухмылке, а мне стало не по себе. Как будто я, как единственный человек в этом кабинете, представил человечество в худшем свете.

— Никогда не считал этот день настоящим праздником, — пожал я плечами. — Тем не менее, не ей ли готовиться к празднику. Валентин все-таки, Валентина… Что?

И кэп, и директор со своими немигающими совиными глазами смотрели на меня с укоризной. Как будто называя вещи своими именами можно оскорбить человека!

Дед рассказывал, что в его молодость, когда инклюзивность только набирала обороты, даже женщин было опасно называть женщинами. Изобретали новые гендеры, новые слова и понятия, лишь инвалид не обиделся на факт инвалидности, а бездомный не прирезал тебя ржавым ножом за то, что у него нет дома.

Сейчас все иначе. Страсти поутихли, с полами разобрались, но порой вот так ляпнешь что-нибудь, не подумав, и не знаешь, то ли ты обидел всех негров западного полушария, то ли собак подтаявшей Сибири, то ли учительницу географии Валентину как ее там…

Вскоре стали прибывать дети. Школа наполнилась шумом, тявканьем, фырканьем, кошачьим мурчанием первоклашек и бесконечными разговорами. Директор объявил собрание в актовом зале, и мы спустились к многоликой толпе, собравшейся перед сценой.

— Эти уважаемые полицейские, дети, — объявил директор, — помогут нам найти Валентину Сергеевну. Пожалуйста, честно отвечайте на их вопросы, и можно будет уйти с последнего урока.

Вызывали мы по одному. Опрашивали тут же, в каморке за актовым залом. Когда в комнату вошла Анечка Котова, кэп заметно напрягся. Ее вылизанная рыжая шерстка приятно играла в свете настольной лампы.

— Я любила Валентину Сергеевну, — промурлыкала Анечка.

— Настолько, чтобы похитить и по ночам спать с ней на одной подушке? — вбросил кэп, считывая высокоточной линзой реакции кошки.

Анечка заплакала.

— Я бы не смогла!

— А кто смог бы? — я тут же ухватился за крючок. — Кто-то сильный?

— Может быть, Миша Леснов? — прищурился кэп, блеснув клыками. — Медведю хватит сил и схватить женщину, и связать, если попросишь, да?

— Нет, что вы! Миша добрый, он даже мухи не обидит, не то что человека!

— Тогда кто?

Анечка вконец разрыдалась, и я поднял руку. Плохой коп, хороший коп. Очевидно хорошим предстояло стать мне, от одной только близости собачьей пасти Анечка едва не впала в истерику.

— Послушай, Аня. Если Валентина Сергеевна у тебя, просто скажи нам, ладно? Мы не станем тебя наказывать, просто вернем женщину домой и вместе отметим праздник. Как тебе?

— Но у меня ее нет, — всхлипнула Анечка. — Ни кусочка.

Я предложил Анечке миску чая, и вскоре мы ее отпустили.

Когда вошел Рыжий (по классному журналу Костя Иванов), мне сразу его морда не понравилась. И хвостище. Матерь человечья, достанься кэпу такой хвост, и я прикончил бы его на первом совместном вызове.

— А кофе есть? — спросил он, виляя хвостом. — Ненавижу чай. И чаехлебов ненавижу.

Я победно глянул на кэпа. В нашей битве между чаем и кофе он всегда становился на сторону первого. Теперь у меня появился не только соратник по кофейной части, но и представитель более могучего хвоста.

— Валентину Сергеевну тоже ненавидишь? — спросил кэп.

— Не, она клевая, — ответил Рыжий, вывалив язык. — И чаехлебы ее любят. Вы уже общались с Анечкой? Ее главная фанатка, — рассмеялся Рыжий, и смех его напомнил предсмертное кашляние гиены.

Из пасти воняло похлеще, чем у кэпа.

— Кстати, у вас есть валентинки на праздник? — спросил он внезапно, перестав смеяться. — Сейчас самое время начинать ими делиться, вам не кажется? Вся школа в сборе. Я хотел бы сделать звонок.

— Кому? — спросил кэп.

— В службу доставки. Я приготовил валентинки, если вы понимаете, о чем я.

Я лихорадочно делал пометки в блокноте. Что-то было не так с этим псом, он вел себя нагло, не боялся.

— Подарки, это мило, — согласился кэп. — Заодно передохнем, да?

— Передохнем, ага, — кивнул Рыжий и сделал звонок.

Он не стал доставать телефон, тем более, стоя на четырех лапах, это малость неудобно. Просто мигнула лампочка на ошейнике, получив сигнал напрямую от искусственно развитого мозга, и снаружи загудели моторы дронов-доставщиков.

— Идемте, — позвал нас Рыжий. — Я знаю, где Валентина Сергеевна.

Мы вышли из каморки, уже догадываясь, что нас ждет. Дроны-доставщики сбрасывали с потолка крохотные кусочки Валентины Сергеевны под дикие визги несчастных, напуганных детей.

Когда мы спросили — уже в участке — зачем Рыжий совершил этот ужас, он ответил просто:

— Хотел услышать симфонию позорных чаехлебов.

Я тут же вспомнил Анечку Котову. Как она трогательно лакала чай из миски в моих руках, а потом благодарно лизнула ладонь шершавым язычком. День святого Валентина в этом году наверняка разбил ей сердце.