Древняя Сила. часть первая⁠⁠

Пролог

Пробка с характерным пшшш вылетела из бутылки шампанского, описав в воздухе короткую дугу и ударившись о стену. Капли игристого вина упали на пол – тёмный, полированный бетон, на котором не было ни пыли, ни царапин. Даже праздничные брызги здесь выглядели как нарушение порядка.

В центре офиса собралась небольшая, но дружная компания – сотрудники подземного комплекса, отмечающие успехи одной из своих. На стенах – ни окон, ни картин, только мониторы с тусклыми графиками и камеры наблюдения, направленные внутрь помещения. Как будто даже в момент радости за ними следили.

– Машенька! – профессор, молодящийся, но с глазами, видевшими слишком много, поднял бокал. Его пиджак сидел безупречно, но на манжете всё ещё виднелся след от перчатки – тонкая полоска, где кожа не успела побледнеть. – Вы – настоящая находка! Доставить столько объектов за неполный год… Это даже не знаю…

Он поставил пустую бутылку на стол, рядом с папкой, на которой чёрным маркером было выведено: «Объекты. Этап 3». Внутри – фотографии, досье, графики активности Силы. Ни имён. Только номера.

– За вас! – подхватил кто‑то из техников. – За лучшую сотрудницу года!

Компания одобрительно загудела. Один из техников, уже подвыпивший, вспомнил:

– А помните первую доставку? Захват на микроавтобусе! Мы ещё удивлялись, как Разин такое одобрил… Сидеть вплотную с этим… – он махнул рукой, будто отгоняя неприятное воспоминание. – И укол транквилизатором! Хотя на некоторых наших препараты вообще не действуют. Как будто физраствор колешь.

Мария, сидевшая чуть в стороне, медленно опустила бокал. На её лице не было ни улыбки, ни смущения – только усталая сосредоточенность, будто она всё ещё находилась в оперативной обстановке.

– Тут дело не в силе препарата, – тихо ответила она, – а в состоянии объекта. При страхе или гневе они меняют организм на клеточном уровне. А вот при симпатии… или смущении – ведут себя как обычные люди.

– То есть ты их… соблазняешь? – хмыкнул другой техник, пытаясь придать шутке лёгкость, но голос его дрогнул.

Мария посмотрела на него. Не с осуждением. Просто – как на того, кто не понимает сути работы.

– Я создаю иллюзию безопасности. Пока объект думает, что я – друг, он не сопротивляется. А когда сопротивляется… – она не договорила. Не нужно было. Все знали, что бывало с теми, кто сопротивлялся.

– Только не рискуйте лишний раз, – предупредил профессор, и в его голосе прозвучала не забота, а холодный расчёт. – Помните, как закончилась операция Дмитрия…

Тишину нарушил хруст льда в бокале. Кто‑то нервно отхлебнул.

– Зато теперь у нас система лучше, – пробормотал техник, пытаясь вернуть праздничное настроение. – Никаких «живых контактов» без одобрения Разина.

– А Разин… – начал было другой, но осёкся.

Профессор молча смотрел на Машу. В его взгляде читалось не одобрение. Оценка. Как у мясника, выбирающего лучший кусок.

В этот момент в углу офиса резко заработала сигнализация – красная лампа замигала, сообщая о прорыве периметра. Звук был тихим, почти вежливым, но все мгновенно напряглись. Даже пьяный техник замер, бокал застыл в воздухе.

– Что, опять техники что‑то сломали? – спросил кто‑то, стараясь говорить без паники, но голос предал его.

Профессор не ответил. Он молча перечитывал сообщение на коммуникаторе. Его лицо медленно бледнело.

– Это не техники, – сказал он наконец, и в его голосе не было ни страха, ни злости. Только усталое принятие.

Глава 1. Лаборатории

День штурма

Сознание возвращалось медленно, как будто его вытаскивали из глубокой воды по одному нерву. Сначала – гул сирены. Не просто звук. Настоящий, физический рёв, будто сталь терлась о сталь где‑то в недрах земли. Потом – глухие выстрелы, приглушённые бетоном, но всё равно отдающиеся в груди, как удары по барабану. И наконец – холод. Ледяной, влажный бетон за спиной и боль в висках, будто голову сжали в тисках, а внутри всё ещё вибрирует эхо разряда.

Я открыл глаза.

Комната была идеально безжизненной. Ни окон. Ни щелей. Ни даже вентиляционной решётки – только гладкие, серые стены, вымытые до блеска, будто здесь не держали людей, а хранили что‑то опасное. В углу – узкая кровать с матрасом без простыней, рядом – раковина с краном без ручки и унитаз, встроенный прямо в пол. Всё – монолитное, без углов, без резких линий. Даже запах был странный: не тюрьмы, не больницы, а чего‑то стерильного, почти химического – как в операционной после дезинфекции.

Единственное, что нарушало эту мёртвую симметрию, – массивная стальная дверь. Не просто толстая. Не просто армированная. Это была броня. Металл, покрытый матовым чёрным покрытием, без ручки, без глазка, без замочной скважины. Такие двери не ставят даже в банках. Их используют в бункерах для хранения ядерных боеголовок… или для того, кого нельзя выпускать ни при каких обстоятельствах.

Последнее, что я помнил чётко – подъезд дома. Шаги за спиной – слишком тихие, чтобы быть случайными. Лёгкий щелчок – и резкий удар током в шею, будто кто‑то воткнул в позвоночник раскалённую проволоку. Потом – укол в вену, холодный, как лёд, и тьма. Глубокая, без снов, без времени.

Похищение.

Я быстро осмотрел себя. Никаких шрамов. Ничего вырезанного. Ни следов катетеров, ни швов. Только лёгкая дрожь в пальцах и странное ощущение – будто внутри меня что‑то горит, но не ярко, а тлеет, как угли в пепле. Тело будто выжато – слабость, будто три дня подряд таскал моторы, а потом ещё и бежал без остановки. На спинке кровати висела тёмно‑синяя куртка. Я натянул её – и только тогда заметил нашивку, вышитую чёрными нитками, почти незаметную:

«Объект 317».

Не имя. Не фамилия. Не профессия.

Объект.

Как гайка. Как пробирка. Как реактив.

Я подошёл к двери и прижался ухом к металлу. За ней – шаги. Глухие выстрелы и чудовищный рёв, от которого задрожали стены. Кто‑то штурмует здание.

И тут я понял: я не должен ничего слышать сквозь такую дверь.

Сталь здесь – не просто толстая. Она бронированная, с внутренним слоем свинца и керамики. Даже взрыв в коридоре не должен был донести до меня ни звука. А я слышал всё – как будто за тонкой фанерой.

Внезапно в дверь что‑то ударило.

Не человек. Не оружие. Сила – явно нечеловеческая. Глухой, вибрирующий удар, будто гигантский кулак врезался в металл. Я отпрыгнул, сердце заколотилось, как у пойманной птицы.

Стук повторился – и бетон вокруг креплений треснул. Пыль посыпалась с потолка. По полу поползли тонкие паутинки трещин.

Меня охватил ледяной страх. Не паника. Не крик. А именно страх – тот, что сжимает горло и заставляет мышцы напрячься, как струны перед разрывом.

Я инстинктивно вытянул руки вперёд…

И дверь вырвало из проёма.

Она влетела в противоположную стену с грохотом, будто её сорвал с места гигантский кран, и вмялась в бетон, как консервная банка под прессом. Обломки креплений рассыпались по полу, как кости.

Я стоял, ошеломлённый.

Это я?

Но почему‑то не было удивления. Только ощущение повтора. Как будто я уже делал это раньше. Не вчера. Не на тренировке. Глубже. В самом ядре себя – где‑то в подкорке, где живёт инстинкт выживания – уже знал: если вытянуть руки, если представить, что между тобой и стеной – пустота, которую можно заполнить… она рухнет.

И тогда начали возвращаться обрывки воспоминаний…