Рассказ «Schizophrenia: над пропастью безумия» - Глава 2
или на моём блоге.
Прочитав письмо впервые, я сомневался, стоит ли мне ехать обратно в то место, где прошла большая часть моего детства, но после сухого и скомканного телефонного разговора с тёткой Лидией, я понял, что буду единственным из близких, присутствующих на похоронах. По крайней мере, такую малость я ему должен, ведь, не смотря ни на что, он всё-таки был моим братом.
Какая-то часть внутри меня хотела, требовала знать, что именно произошло с Патриком и какими были последние годы его жизни. Но в то же время другая противилась этому всеми своими силами.
В последний раз мы виделись более двадцати с лишним лет назад, ещё детьми. Тогда любой, кто нас видел впервые, мог бы сказать, что мы были зеркальным отражением друг друга. Но всё наше сходство заключалось лишь во внешности. С самого начала Патрик был каким-то другим, не таким, как все остальные дети. Как говорила тётка Лидия, в нём была "темнота, порочное семя зла". Я хорошо запомнил эти слова.
Также в моей памяти отпечаталось то, как каждый раз, когда к нам в дом приходили редкие гости и разговор заходил о нас с братом, она, причитая молитвы себе под нос, крестилась и целовала золотой крестик, что висел на её худой морщинистой шее.
После того, как матери не стало, опека назначила Лидию Мэри Кэрол нашим опекуном. Она была намного старше своей сводной сестры и, насколько мне было известно, до самой её смерти они не общались. Лишь после мы с братом узнали о существовании тётки, с которой нам предстояло жить.
Нам не разрешалось присутствовать при разговорах взрослых, но иногда, проходя мимо приоткрытой двери в гостиную, мне удавалось услышать, о чём они толковали за чашечкой крепкого "Эрл-грея". Обычно всё сводилось к вопросам о делах Всевышнего. Тётка была главой комитета по сбору подаяний в местной католической церкви Святого Павла и каждое воскресенье мы были обречены послушно сидеть на твердой скамье и слушать мессу. Не считая священника, мы всегда приходили первыми, а уходили последними.
Но однажды я случайно подслушал её разговор с отцом Томпсоном, местным пастырем, который нередко навещал нас дома. Она повторяла, что во всём виновата Джина, эта дрянная девчонка, что всё это - наказание Отца нашего за её грехи. Позже я узнал, что значило "всё это" и чем, собственно, она провинилась перед богом и тёткой Лидией.
Джина - так звали мою мать. Как это ни странно, но я совершенно не помню её, лишь имя и нечёткие очертания лица. И я даже не был уверен, что она выглядела именно так, как я себе это представлял. Не сохранилось почти ни одной её фотографии.
Что касается семейного раздора, мне не известны подробности, но насколько я смог понять, тётка Лидия винила сестру, которая приходилось ей таковой лишь по отцу, в его смерти. После того, как та забеременела в шестнадцать, он выгнал её из дома. Сердце старика не выдержало.
Мать скончалась, когда нам с братом было около трёх лет. После её смерти мы переехали на север страны к единственной близкой родственнице.
Как бы я ни старался вспомнить, память моя была похожа на скомканный бумажный комок. Лишь немногочисленные обрывки лиц и голосов изредка прорезались из мрака.
Иногда мне казалось, что я помнил старую квартиру, то, как мама держала меня за руку, когда мы ходили гулять в парк, расположенный за четыре квартала от дома, вкус ванильного мороженного. Но и эти картинки со временем потускнели.
Как-то, незадолго до того, как его забрали, я спросил у Патрика, остались ли у него хоть какие-то воспоминания о матери и о том времени, что мы прожили в Чикаго. Но вместо ответа я получил предупреждение, чтобы больше никогда и ни при каких обстоятельствах я не смел об этом ни упоминать, ни спрашивать.
Тогда я впервые заметил, нет, скорее ощутил присутствие чего-то тревожного, нехорошего. Что-то промелькнуло в его глазах. В них читалась скрытая ненависть. Выражение его лица, какое-то мрачное, серьёзное, подсказывало мне, что он помнил. Но я решил больше не заводить разговоров на эту тему. Не знаю, что именно послужило для этого причиной, то ли нежелание ранить его, то ли я просто испугался.
Жизнь у тётки нельзя было назвать счастливым детством. Лидия Кэрол была сухая, высокая женщина бальзаковского возраста с жёсткими чертами лица. Её тёмные волосы, по котором тонкими нитями паутины начинала расползаться седина, всегда были завязаны в тугую кичку высоко на затылке. Она одевалась во всё чёрное и держала нас с братом в религиозной строгости. За каждую провинность наказание обязательным образом включало в себя прочтение молитвы о прощении определенное количество раз.
В старом особняке в каждой комнате висело по распятию. Стены были увешаны чёрно-белыми фотографиями. На одной из них был высокий худой мужчина с густыми усами и тростью. Это был отец тётки и матери, то есть, наш дед. Он стоял с молодой женщиной в обнимку. На снимке также присутствовала маленькая девочка. Эта была единственная сохранившееся фотография матери.
Иногда по вечерам из комнаты тётки доносились приглушённые рыдания. Однажды, когда мы только переехали на новое место, Патрик ушёл в туалет и пропал до самого утра. Позже, после завтрака, он рассказал мне, что проходя по длинному коридору второго этажа, он заметил, что дверь в её спальню была приоткрыта. Сама она сидела, склонившись на постели с фотографией в руках и всхлипывала.
Очевидно, он произвёл какой-то шум и она его заметила. Тут же она подлетела и распахнула дверь. Лицо её было искажённым от ярости. По впалым щекам текли слёзы. Всю ночь он простоял на коленях на кухне в углу, повторяя отче наш.
Возможно, за то, что он узнал её некую тайну, тётка его так невзлюбила.
Признаюсь, она меня пугала. В её понимании действовал испокон веков известный принцип - страх порождает уважение, и наоборот, уважение равно страху. Но Патрик её не боялся. Как и подобает старшим братьям, даже если разница у нас была всего в несколько минут, он всегда был защитником, никогда и ничего не боялся. До того самого дня.
Прочитав письмо впервые, я сомневался, стоит ли мне ехать обратно в то место, где прошла большая часть моего детства, но после сухого и скомканного телефонного разговора с тёткой Лидией, я понял, что буду единственным из близких, присутствующих на похоронах. По крайней мере, такую малость я ему должен, ведь, не смотря ни на что, он всё-таки был моим братом.
Какая-то часть внутри меня хотела, требовала знать, что именно произошло с Патриком и какими были последние годы его жизни. Но в то же время другая противилась этому всеми своими силами.
В последний раз мы виделись более двадцати с лишним лет назад, ещё детьми. Тогда любой, кто нас видел впервые, мог бы сказать, что мы были зеркальным отражением друг друга. Но всё наше сходство заключалось лишь во внешности. С самого начала Патрик был каким-то другим, не таким, как все остальные дети. Как говорила тётка Лидия, в нём была "темнота, порочное семя зла". Я хорошо запомнил эти слова.
Также в моей памяти отпечаталось то, как каждый раз, когда к нам в дом приходили редкие гости и разговор заходил о нас с братом, она, причитая молитвы себе под нос, крестилась и целовала золотой крестик, что висел на её худой морщинистой шее.
После того, как матери не стало, опека назначила Лидию Мэри Кэрол нашим опекуном. Она была намного старше своей сводной сестры и, насколько мне было известно, до самой её смерти они не общались. Лишь после мы с братом узнали о существовании тётки, с которой нам предстояло жить.
Нам не разрешалось присутствовать при разговорах взрослых, но иногда, проходя мимо приоткрытой двери в гостиную, мне удавалось услышать, о чём они толковали за чашечкой крепкого "Эрл-грея". Обычно всё сводилось к вопросам о делах Всевышнего. Тётка была главой комитета по сбору подаяний в местной католической церкви Святого Павла и каждое воскресенье мы были обречены послушно сидеть на твердой скамье и слушать мессу. Не считая священника, мы всегда приходили первыми, а уходили последними.
Но однажды я случайно подслушал её разговор с отцом Томпсоном, местным пастырем, который нередко навещал нас дома. Она повторяла, что во всём виновата Джина, эта дрянная девчонка, что всё это - наказание Отца нашего за её грехи. Позже я узнал, что значило "всё это" и чем, собственно, она провинилась перед богом и тёткой Лидией.
Джина - так звали мою мать. Как это ни странно, но я совершенно не помню её, лишь имя и нечёткие очертания лица. И я даже не был уверен, что она выглядела именно так, как я себе это представлял. Не сохранилось почти ни одной её фотографии.
Что касается семейного раздора, мне не известны подробности, но насколько я смог понять, тётка Лидия винила сестру, которая приходилось ей таковой лишь по отцу, в его смерти. После того, как та забеременела в шестнадцать, он выгнал её из дома. Сердце старика не выдержало.
Мать скончалась, когда нам с братом было около трёх лет. После её смерти мы переехали на север страны к единственной близкой родственнице.
Как бы я ни старался вспомнить, память моя была похожа на скомканный бумажный комок. Лишь немногочисленные обрывки лиц и голосов изредка прорезались из мрака.
Иногда мне казалось, что я помнил старую квартиру, то, как мама держала меня за руку, когда мы ходили гулять в парк, расположенный за четыре квартала от дома, вкус ванильного мороженного. Но и эти картинки со временем потускнели.
Как-то, незадолго до того, как его забрали, я спросил у Патрика, остались ли у него хоть какие-то воспоминания о матери и о том времени, что мы прожили в Чикаго. Но вместо ответа я получил предупреждение, чтобы больше никогда и ни при каких обстоятельствах я не смел об этом ни упоминать, ни спрашивать.
Тогда я впервые заметил, нет, скорее ощутил присутствие чего-то тревожного, нехорошего. Что-то промелькнуло в его глазах. В них читалась скрытая ненависть. Выражение его лица, какое-то мрачное, серьёзное, подсказывало мне, что он помнил. Но я решил больше не заводить разговоров на эту тему. Не знаю, что именно послужило для этого причиной, то ли нежелание ранить его, то ли я просто испугался.
Жизнь у тётки нельзя было назвать счастливым детством. Лидия Кэрол была сухая, высокая женщина бальзаковского возраста с жёсткими чертами лица. Её тёмные волосы, по котором тонкими нитями паутины начинала расползаться седина, всегда были завязаны в тугую кичку высоко на затылке. Она одевалась во всё чёрное и держала нас с братом в религиозной строгости. За каждую провинность наказание обязательным образом включало в себя прочтение молитвы о прощении определенное количество раз.
В старом особняке в каждой комнате висело по распятию. Стены были увешаны чёрно-белыми фотографиями. На одной из них был высокий худой мужчина с густыми усами и тростью. Это был отец тётки и матери, то есть, наш дед. Он стоял с молодой женщиной в обнимку. На снимке также присутствовала маленькая девочка. Эта была единственная сохранившееся фотография матери.
Иногда по вечерам из комнаты тётки доносились приглушённые рыдания. Однажды, когда мы только переехали на новое место, Патрик ушёл в туалет и пропал до самого утра. Позже, после завтрака, он рассказал мне, что проходя по длинному коридору второго этажа, он заметил, что дверь в её спальню была приоткрыта. Сама она сидела, склонившись на постели с фотографией в руках и всхлипывала.
Очевидно, он произвёл какой-то шум и она его заметила. Тут же она подлетела и распахнула дверь. Лицо её было искажённым от ярости. По впалым щекам текли слёзы. Всю ночь он простоял на коленях на кухне в углу, повторяя отче наш.
Возможно, за то, что он узнал её некую тайну, тётка его так невзлюбила.
Признаюсь, она меня пугала. В её понимании действовал испокон веков известный принцип - страх порождает уважение, и наоборот, уважение равно страху. Но Патрик её не боялся. Как и подобает старшим братьям, даже если разница у нас была всего в несколько минут, он всегда был защитником, никогда и ничего не боялся. До того самого дня.
Неплохо, весьма неплохо!