THE END
С каждым днём ценность времени возрастает.
Бывает, в походе, взбираясь на гору, проникаешься ощущением процесса подъёма: он утомителен, кажется бесконечным, но – где-то там, вдали есть вершина – она манит, даёт силы, зовёт, тянет к себе...
Добравшись же до неё и начав спуск вниз, понимаешь, что хотя дорога вниз ещё почти так же долга, как и вверх – к вершине, но ПУТЕШЕСТВИЕ-ТО УЖЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ.
Так и в жизни: однажды, оказавшись чуть ниже вершины горы собственных достижений и мечт, вдруг осознаёшь, что живёшь в другой - о с т а в ш е й с я половине жизни.
Разница между ней и той, что была раньше, проста: раньше впереди была бесконечность подъёма, а позади - на горизонте – уходило в туман НАЧАЛО, теперь же открылся иной горизонт: высота взята, и с каждым днём, с каждым часом, всё отчётливее различаешь там, в бесконечной дали, очертания приветственной надписи: «КОНЕЦ» над узкими воротами.
И эта смена перспективы меняет всё – и навсегда.
Раньше я не знал, что такое настоящий выбор. А теперь знаю: выбор всегда связан с жизнью, то есть - с отпущенным тебе временем. Удачный выбор увеличивает время, неудачный - забирает. Юно-философический, и оттого часто риторический, вопрос о самопредъявлении: «Быть или не быть», превратился в вопрос-удавку «Жить или не жить».
Часы тикают. Уходит главная ценность – время, которое я трачу на добывание бумажек с цифрами, на чужое одобрение, на ожидание тех, кто ещё видит ТОТ край горизонта, и поэтому никогда не поймёт, почему я злюсь на их опоздания. Я завидую Диогену, его бочке, и его тёплому климату, в котором можно одеваться в шорты и питаться фруктами, обильно растущими вокруг, не растрачивая во всём этом остатки дней.
Профессиональная реализация радует, но я с каждым годом всё острее переживаю прощание с частями года, в которых было так мало меня - без походов, моря, лесов, полей, долгих велосипедных прогулок и ночёвок под звёздами: ещё одно лето ушло, ещё одна зима закончилась... Растущие дети удивляют и восторгают красотой проявления Личности из кусочка плоти, личности, в которой я узнаю многие из своих черт. И в то же самое время, они же высасывают, отрывают по кускам моё время, океанская размашистость их бытия безжалостна к моему размываемому волнами острову. Но… мне это нравится.
Так, наверное, приходит старость и смирение, ошибочно называемое некоторыми (с той стороны) мудростью – как вид отказа от бесконечного взбирания на новые вершины и принятия того факта, что в приближающиеся с каждым днём ворота выхода из жизни не возьмёшь с собой почти ничего: ни денег, ни недвижимости, ни красоты ногтей и мышц, ни дипломов и наград – всё это размывается, как песочный замок на берегу, даже не успев достроиться.
С собой остаются только ощущение свободы собственного раскрытия, восторг от благодарных глаз клиентов, трепет от прикосновения ко мне бесконечного детского доверия и, конечно – сердечное тепло любимой, которая разделила себя со мной, и позволила моей боли прикоснуться к своей. В конечном счёте, наверное, эти все вещи выражаются одним лишь словом: Любовь. И эта Любовь неразделима с болью. Её-то я и намерен нести с собой.
Я счастлив. Ведь эта новая перспектива - какая-то она… очень человечная…
Хорошо написал!
Притча вспомнилась, автора не помню, давно у себя сохранил:
«А давай наперегонки?»
— А давай наперегонки до горки? — предложил он ей, предвкушая победу.
— Не-а, — отказалась она. — Воспитательница сказала не бегать. Попадет потом.
— Струсила? Сдаешься? — подначил он ее и засмеялся обидно.
— Вот еще, — фыркнула она и рванула с места к горке.
Потом они сидели в группе, наказанные, под присмотром нянечки, смотрели в окно, как гуляют другие, и дулись друг на друга и на воспитательницу.
— Говорила тебе — попадет, — бурчала она.
— Я бы тебя перегнал обязательно, — дулся он. — Ты нечестно побежала. Я не приготовился...
— А спорим, я быстрей тебя читаю? — предложил он ей.
— Ха-ха-ха, — приняла она пари. — Вот будут проверять технику чтения, и посмотрим. Если я быстрее — будешь мой портфель до дому и до школы таскать всю неделю.
— А если я — отдаешь мне свои яблоки всю неделю! — согласился он.
Потом он пыхтел по дороге с двумя ранцами и бурчал:
— Ну и что! Зато ты не запоминаешь, что читаешь, и пишешь медленнее. Спорим?...
— А давай поиграем, — предложил он. — Как будто бы я рыцарь, а ты как будто бы дама сердца.
— Дурак, — почему-то обиделась она.
— Слабо? — засмеялся он. — Слабо смущаться при виде меня? И дураком не обзываться тоже слабо?
— И ничего не слабо, — повелась она. — Тогда вот чего. Ты меня тоже дурой не обзываешь и защищаешь.
— Само собой, — кивнул он. — А ты мне алгебру решаешь. Не рыцарское это дело.
— А ты мне сочинения пишешь, — хихикнула она. — Врать и сочинять как раз рыцарское дело.
А потом он оправдывался в телефон:
— А не надо было себя как дура вести. Тогда никто бы дурой и не назвал. Я, кстати, и извинился сразу...
— Ты сможешь сыграть влюбленного в меня человека? — спросила она.
— С трудом, — ехидно ответил он. — Я тебя слишком хорошо знаю. А что случилось?
— На вечеринку пригласили. А одной идти не хочется. Будут предлагать всякое.
— Ну-у... Я даже не знаю, — протянул он.
— Слабо? — подначила она.
— И ничего не слабо, — принял он предложение. — С тебя пачка сигар, кстати.
— За что? — не поняла она.
— Эскорт нынче дорог, — развел руками он.
А по дороге домой он бурчал:
— «Сыграй влюбленного, сыграй влюбленного»... А сама по роже лупит ни за что... Влюбленные, между прочим, целоваться лезут обычно...
— Что это? — спросила она.
— Кольцо. Не очевидно разве? — промямлил он.
— Нибелунгов? Власти? Какая-то новая игра затевается?
— Угу. Давай в мужа и жену поиграем, — выпалил он.
— Надо подумать, — кивнула она.
— Слабо? — подначил он.
— И ничего не слабо, — протянула она. — А мы не заигрываемся?
— Да разведемся если что. Делов-то, — хмыкнул он.
А потом он оправдывался:
— А откуда мне знать, как предложения делаются? Я ж в первый раз предлагаю. Ну хочешь, еще раз попробую? Мне не слабо.
— Сыграем в родителей? — предложила она.
— Давай. В моих или в твоих? — согласился он.
— Дурак. В родителей собственного ребенка. Слабо?
— Ого, как, — задумался он. — Не слабо, конечно, но трудно небось.
— Сдаешься? — огорчилась она.
— Не, не. Когда это я тебе сдавался? Играю, конечно, — решился он.
— Усложняем игру: ты теперь играешь в бабушку.
— Правда? — не поверила она.
— 3900, — кивнул он. — Пацан. Слабо тебе в бабушку сыграть?
— А ты в данном случае во что играешь?
— В мужа бабушки, — засмеялся он. — Глупо мне в бабушку играть.
— В де-душ-ку. Как бы ты тут не молодился, — засмеялась она. — Или слабо?
— Куда я денусь-то...
Она сидела у его кровати и плакала:
— Сдаешься? Ты сдаешься, что ли? Выходишь из игры? Слабо еще поиграть?
— Угу. Похоже, что так, — ответил он. — Неплохо поиграли, да?
— Ты проиграл, раз сдаешься. Понял? Проиграл!
— Спорное утверждение, — улыбнулся он и умер.