Книга

Глава 1

Зная о том, что расположенная неподалёку от их коммуналки Ситценабивная фабрика ежедневно в пять утра делает выбросы вредных веществ, Верка, живущая в тесной семиметровой комнатке с сожителем, чтобы не приведи Господь сесть в тюрягу по чьему-либо доносу о самогоноварении, всегда использует это время для перегонки томатной браги. Запах свежего самогона быстро перебивается фабричным угаром, а значит и унюхать его никто не сможет. На крыше дома, стоявшего напротив, чудаковатый паренёк Федька, там же живущий, ещё пару годков назад соорудил голубятню, а для форса закрепил над ней ветряной флюгер. С той поры, независимо от времени года, стоило только Верке ночью взглянуть на него, как она тут же определяла куда дует ветер, и, если он дул со стороны фабрики, тотчас будила сожителя и они до самого рассвета втихаря занимались перегонкой бражки на общей кухне. Эта августовская ночь не была исключением. Выйдя из комнаты по особой нужде, Верка уже по привычке глянула из кухонного окна на стрелку флюгера. Небольшой силы ветерок, дул как раз со стороны фабрики.

Разбудив громко храпящего на старой железной скрипучей кровати своего сожителя и убедившись, что тот окончательно разул свои глазёнки, Верка, накинув поверх ночной сорочки ситцевый застиранный халат с немногочисленными дырками, тут же метнулась на общую кухню. А уже вслед за ней, держа подмышкой в одной руке самогонный аппарат, изготовленный неизвестным умельцем из медного самовара, а в другой руке десятилитровый бидон с брагой, в развалку, в трусах, выпучив пузо вышел дремотный Васька. Собрав нехитрую схему перегонного производства и передав бразды управления Верке, он по-хозяйски приземлился на старый табурет, стоявший у окна. Теперь он был готов выполнять роль наблюдателя, поскольку именно с этого места хорошо виднелась арка их дома и соответственно все, кто входил во двор, были как на ладони. Верка же, раскочегарив стоявший на печи самовар, ещё с вечера заготовленными дощечками от бутылочных ящиков, валяющихся у гастронома, и надзирая за ускользающим в дымоход дымком, умело, со сноровкой подставляла под вытекающую из змеевика тонкую струйку самогона пустые поллитровые банки, в общем делала своё бабье дело. Не забывала она и о Ваське, наполненный склюнь первачком его двухсотграммовый гранённый стакан уже остывал в тазике с водой. Оклемавшись от недосыпа и потягивая папироску, Васька предвкушал эту питейную радость, бросая беглый взгляд, то на двор дома, то на выпирающие из-под халата широкие Веркины бёдра.

- Подлей-ка холодной в таз, - обтёрши тыльной стороной ладони свой вспотевший лоб сказала ему Верка. – Ох и парит же, зараза!

Васька, послушно кинувшись к водопроводному крану, набрал полный ковш холодной воды и вылил её в таз, где охлаждался змеевик.

- Дивлюсь я над тобою Вася! Надобно было сначала оттуда тёплую вычерпать, а уж потом холодную заливать, - упрекнула его Верка. – Отлыниваешь завсегда. Горе ты моё.

- Да не галди ты, – спокойным голосом ответил он. – Сейчас ещё подолью.

Но Верка не унималась:

- Подливай говорю! Соседка уж скоро выйдет, разговоров потом не оберёшься. Ты не смотри, что она тихоня библиотечная, чего - чего, а дорожку в комиссариат небось то знает.

Васька встал с табурета чтобы набрать воды и больше не слышать попрёков от Верки, как вдруг во двор дома въехала старенькая чёрная Эмка. Живущий на первом этаже часовщик еврей Абрам, бывало-то, приезжал домой с ночных ресторанных посиделок под утро на таксомоторе, а то и с девицами, но в этот раз машина плавно тормознулась прямо под окном общей кухни. Васька осторожно высунул голову на улицу и увидел, как из машины вышли трое людей в форме, перетянутых поверх портупеями, которые тут же вошли в их подъезд. Страх охватил его с головы до ног.

- Верка! Воронок! Он оттолкнул её в сторону, схватил пыхтящий самовар и обжигая руки понёс его в угол кухни. Растерявшаяся Верка, словно курица – наседка, поначалу бросилась в комнату, но в самый последний момент передумав, вернулась обратно на кухню и вконец окончательно застопорилась, выпучив свои округлившиеся глаза на мечущегося туда-сюда Ваську.

- Банки накрой, дура! – закричал ей Васька, засовывая куда только можно улики запрещённой деятельности. Слава богу опомнившись, Верка сняла с себя халат и им накрыла банки, наполненные самогоном. Кто-то громко постучал по входной двери общего коридора со стороны лестничного марша. Оцепеневшие Васька с Веркой стояли посреди кухни глядя друг на друга полными от ужаса глазами. Запах самогона буквально завис в воздухе и, как назло, совсем не улетучивался. Стук раздался повторно и на этот раз довольно громко и требовательно.

— Вот и всё, - промямлил Васька, не отрывая взгляда от Верки. – Мало тебе денег было? Теперь, сгниём в лагере…

На трясущихся ногах он подошёл к двери и отодвинул засов. В коридор вошли те самые люди в форме кого он увидел из окна кухни.

- В какой комнате проживаете, гражданин? – строгим и монотонным голосом спросил один из них у Васьки. Двое других молча осматривали коридорное помещение, цепляясь колючими взглядами за каждую деталь. Зубы у Васьки застучали так, что их перестук можно было бы услышать за несколько метров.

- В…пятнадцатой…

- А в шестнадцатой комнате, я так понимаю, это ваши соседи?

- Да…Она, как раз дома. – Васька услужливо кинулся к пошарпанной двери соседки – библиотекарши и несколько раз в неё постучал.

- В…Валентина Васильевна! Это ваш сосед, просто здесь к вам пришли и …

За дверью послышалось негромкое шорканье тапочек об пол и звук открывающегося замка. Дверь тут же отворилась и из сумрачной темноты комнаты появилась сама соседка.

- Вы, Антонова Валентина Васильевна? – всё таким же строгим голосом спросил у неё тот, кто разговаривал с Васькой.

- Да…это я. А…что случилось?

— Вот ордер на ваш арест. – Он протянул ей лист с отпечатанным на машинке текстом, где чётко виднелись печати и подписи.

- Наш сотрудник зайдёт с вами в комнату, вы возьмёте с собой необходимые вещи и документы. На сборы вам пять минут.

Пробежавшись взглядом по документу, она с недоумением вернула его обратно.

- Но…послушайте, товарищи, это какое-то недоразумение. Я всего лишь на всего обычный библиотекарь и я не являюсь шпионом враждебного к молодой социалистической державе государства…как здесь написано.

Очевидно, не желая выслушивать какие-либо от неё объяснения, старший кивнул одному из сотрудников и тот втолкнул женщину локтем внутрь комнаты войдя следом.

- А ну быстро собрала монатки, мразь капиталистическая! Минута времени тебе!

Услышав из дверного проёма соседской комнаты глухой удар и женский крик, Васька попятился спиной к общей кухне. Только теперь он понял, что люди в форме — это сотрудники НКВД. С недавнего времени, он то и дело слышал по радио, да и от мужиков в пивной, о проведении комиссариатом внутренних дел арестов так называемых врагов народа, английских и немецких шпионов, которых якобы в несметном количестве изобличают в структурах власти и армии. Верки на кухне уже не было, а вот запах самогона, исходящий из наполненных им банок и накрытых её халатом, всё так же висел в воздухе. Васька боялся, что, почуяв его они устроят обыск и тогда вместе с соседкой, которая как оказалось то же является врагом народа, заберут и его с Веркой. Однако всё вроде обошлось, минут через пять выведя побледневшую библиотекаршу они уехали, а Васька, вспотевший от пережитого страха, сидел на кухне и пил самогон, прямо из банки. Верка вышла к нему из их комнаты почему-то улыбающаяся. Она подошла к Ваське, пригладила тёплыми и пухлыми ладошками вздыбленные волосы на его голове.

- Ну вот Вася, теперь у нас будет ещё одна комнатка. А то ведь родится лялька, а втроём-то тесновато будет на семи то метрах ютиться.

То, что Верка была на сносях Васька знал, но он не мог понять почему она так радуется аресту соседки. Та никогда не делала им ничего плохого, наоборот, помогала Верке всячески по бабьим делам, частенько приносила из библиотеки мыло, керосин для лампы, а Ваське газеты почитать.

- Ты чему так радуешься? – спросил он, не выдержав её ликования.

Верка ничего не ответив и по-прежнему лукаво улыбаясь стала перетаскивать банки с самогоном в комнату. Васька вдруг вспомнил, как на прошлой неделе она рассказывала ему шёпотом, что одна из её знакомых, чтобы расширить жилплощадь и избавиться от соседа – пьяницы, написала на него заявление в НКВД, в котором подробно расписала, как тот по пьяной лавочке рассказал ей неприличный анекдот про Сталина. Васька схватил Верку за руку.

— Это ты…сделала?

Верка поменялась в лице, очевидно догадываясь о чём он её сращивает. Впившись глазами друг в друга, они простояли в напряжении несколько секунд. Васька не выпустил её руку, даже когда она несколько раз попыталась выдернуть её.

- Да! Это я сделала! – закричала Верка ему в лицо. – Все так делают! Все! Я так же, как и все хожу по улице с метлой и работаю, как лошадь с шести утра до шести вечера за сорок рублей! Когда ещё у нас будет такая возможность заполучить комнату? Да никогда! А чем мы хуже других?!

- Да ты… спятила что-ль! А ежели, завтра на нас напишут?!

- Может и напишут, на всё воля божья. Только ты Васёнька мне душу то не рви, а то я ведь не посмотрю, что твоего ребёночка под сердцем ношу и ещё один грех на себя возьму.

Васька напрягся:

— Это какой же, такой грех...?

- А такой. Напишу, что ты, хочешь убить Сталина…

Глаза у Васьки до неузнаваемости округлились, и он медленно разжал свои пальцы, выпустив её руку.

Глава 2

Удар сапогом по лицу был окончательной точкой, сразу же после него, Валентине показалось, что испуганная душа, вылетев через пятки и спрятавшись в уголочке под потолком подвала комиссариата, ещё долго наблюдала за теми извергами, которые заставили её покинуть родное тело.

- Я же тебе идиот говорил, что твоей ногой только бетонные сваи забивать, - раздражённо сказал следователь НКВД майор Силаев своему помощнику, тучному младшему лейтенанту. – Через три дня у неё суд, там же будут газетчики, фотографы, а ты ей всю физиономию попортил. Это же баба, ей много не надо! Хочешь, чтобы она тут концы отбросила? Где вот сейчас хорошего гримёра сыщешь?

Лейтенант виновато сгорбатился, тупо уставившись на обездвиженную и в бессознательном состоянии лежавшую у его ног женщину.

- Виноват товарищ майор, переборщил. Кажется, у следователя Краснова под следствием сидел костюмер из большого театра. Может, он разбирается в гриме?

После телефонного разговора с Красновым выяснилось, что сидевший за шпионаж и подстрекательство костюмер, был расстрелян буквально на днях.

- Жаль, - произнёс Силаев и положил трубку. – Значит будем сами колдовать.

Он посмотрел на помощника.

- Ну, что стоишь? Сажай её на стул. Будем дальше общаться с барышней.

Дождавшись, когда лейтенант усадил допрашиваемую на стул, Силаев увидел, что та приоткрыла глаза.

- Ну, вот мы и проснулись, открыли свои глазки, - словно читая сказку, съехидствовал майор. - Правильно я говорю? А? Антонова? Вот и славненько. Продолжаем. – Следователь хитро улыбнулся и перевёл взгляд на держащий им перед собой исписанный лист бумаги.

- Итак, гражданка Морозова, которая является вашей соседкой, поясняет, что в период времени с мая по июнь вы собирали в своей комнате проживающих в доме жильцов, где знакомили их с литературой империалистических держав, содержание которой дискредитировало руководителей нашей страны в глазах тех самых граждан.

Валентина слегка улыбнулась, по уголкам губ спустились струйки крови. Заметив это, Силаев, осмотревшись вокруг себя остановил взгляд на своём стакане, стоявшем рядом с графином. Затем сморщив тонкие губы нехотя взял его двумя пальцами и поставил перед ней на край стола.

- Ладно, сплёвывай сюда. Чем только Антонова не пожертвуешь ради тебя, лишь бы дать тебе шанс осознать вину в содеянном преступлении против своей страны.

Валентина, опустив взгляд на стакан, зажмурила вспухшие от побоев глаза и с трудом проглотила всю собравшуюся во рту кровь. Её прикушенный в момент удара язык не нащупывал нескольких зубов. Силаев брезгливо от неё отвернулся:

- Фу…Что же ты творишь, сука! Хочешь, чтобы меня тут заполоскало?

- Да, я действительно читала всем желающим литературу…Но, это были стихи Маяковского и Есенина. Все могут это подтвердить…

Майор, утвердительно закивал головой, не скрывая блеснувшего на лице ехидства.

- Да, да, они подтвердили, но только обратное. Вот, прочтите, - он протянул ей несколько протоколов допросов.

Валентина, превозмогая боль во всём теле с трудом протянула дрожащую руку. Фамилии людей, которые были указаны в качестве допрашиваемых, были ей известны, мало того, они хорошо ладили между собой и часто ходили друг к другу в гости. В Верке же она души не чаяла. После того, как та, будучи уже беременной заболела пневмонией, Валентина неделю просидела у её кровати в больнице, кормила с ложки, выносила за ней утку, меняла постель. Слава богу старания зря не прошли и окрепнув, Верка вернулась домой. Почему она её оболгала, Валентина понять не могла.

- Теперь вы понимаете, что я не обманываю вас? – казалось бы с сочувствием, оживился Силаев. – Все факты, говорят сами за себя. Чтобы найти истину мы допросили даже детей, а дети как вы понимаете, никогда не лгут. Ну, уж если вы всё-таки

считаете, что вас оклеветали, значит, мы сегодня же вас отпустим, а всех их, - он кивнул головой на протоколы допросов, - арестуем и расстреляем. Жалко конечно, что пострадают дети, но…тут ничего поделать нельзя.

- Хорошо… Я подпишу, но пообещайте, что вы никого из них не тронете.

Силаев, не веря своим ушам и глазам радостно встрепенулся, бросив беглый победоносный взгляд на восхищённого помощника.

- Даю тебе Антонова слово офицера.

Он положил перед ней уже готовый протокол допроса с признаниями о совершении ею шпионажа в пользу Японии, Англии и Германии, который заполнил утром, словно чувствовал такую фортовую ситуацию.

— Вот здесь, где галочка, просто распишитесь.

Она, не читая документа вывела аккуратным почерком: «Антонова В. В.».

Силаев нажал на кнопку и в допросную вошёл конвоир.

- Уведите арестованную.

После ухода Антоновой помощник Силаева уже не сдержал эмоций.

- Лихо вы, товарищ майор крутнули эту буржуйскую морду. А то прикинулась тут безвинной овечкой. Теперь главное, чтобы свидетели свои показания на суде не поменяли, ведь чем больше мы разоблачим врагов народа, тем чище станет наша страна.

Силаев вытащил из кармана галифе портсигар, извлёк из него папиросу Беломорканал, закурил, и выпустив в потолок дым, взглянул на своего помощника.

- Никакого суда не будет.

- Как это, не будет? Вы же сами товарищ майор сказали, что будут газетчики и фотографы?

- Проучить я тебя хотел, чтобы ты клешнями то своими не размахивал без надобности. А что? Никак устрашился? Да ты не дрейфь. Завтра утром она вместе с другими уедет отсюда по этапу, на Калыму, лес валить.

- Что …так вот просто, без суда?

- А тебе об этом думать не нужно. Твоё дело маленькое: упаковал и отправил.

Обескураженный ответом своего наставника, лейтенант больше ни о чём не спрашивал.

Валентину отвели выше этажом, где находились камеры для арестованных. Втолкнули в одну из таких, громко закрыв за её спиной массивную железную дверь. Какое-либо освещение отсутствовало, лишь через маленькое размером с книжку окошко, еле-еле проникал тусклый свет от уличного фонаря. По обеим стенам стояли нары для двух человек, одни из которых уже кто-то занимал. Приглядевшись, Валентина увидела свернувшуюся прямо на досках клубочком маленькую, худенькую женщину, однако разглядеть её лица пока не могла. В камере было довольно прохладно. Рукой нащупав настил, она села на свободные нары и облокотилась спиной о бетонную стену. Сильно болела голова.

- Тебя что ли, там били? – вдруг услышала Валентина тихий дрожащий голос, принадлежащий соседке по камере. Тут же следом она зашевелилась и помогая себе руками села напротив кряхтя видимо от боли. Выглядела она лет на сорок, её раскосматившиеся до плеч волосы частично прикрывали на измождённом лице кровавые подтёки. Обе губы были буквально разорваны, запёкшаяся на них кровь по цвету сделала их совершенно чёрными, отчего с самого начала Валентине показалось, что женщина, как и она сама после выбитых четырёх передних зубов немного шепелявит.

- Да, меня…

- Эт… за что же? Вроде, баба ты не распутная, да и одета худо-бедно, но не в рванье? Не то что я - батрачная.

- Сказали за шпионаж и за антисоветскую агитацию. А вы за что?

- За вредительство.

— За какое?

- Полы мыла в совнаркоме. Хотела пыль вытереть на рамке портрета, а руки то скользкие были, вот он и выскользнул, да прямо и грохнулся на пол разломившись пополам.

- Господи, да это же кусок картона?

Женщина внезапно заплакала. Солёные слёзы, попав на раны тут же их размыли и они стали вновь кровоточить. Валентина сняла с плеч косынку и подсев к ней стала осторожно вытирать ей лицо.

- Тебя как величать?

- Нюра. А тебя?

- Валя.

— Ироды! За какой-то никчёмный портрет вы готовы убить человека! – не выдержав причинённой Нюрке обиды, Валентина громко крикнула в сторону двери.

- Умоляю тебя Валюша не кричи, - остановила её Нюра. - А то опять начнут бить.

Валентина вскипела:

- Да я про них самому Сталину напишу!

Нюрка прикрыла ей рот ладонью.

— Валечка, а ведь это был его портрет…

Глава 3

Всю прошедшую ночь шёл сильный ливень. Он был очень хорошо слышен здесь, в камере, где стало куда холоднее, чем днём. Нюрка уснула лишь под самый рассвет, во сне она, то судорожно всхлипывала, то выкрикивала лишённые членораздельности слова, то выставляла перед собой руки, словно хотела защититься от чьих-то ударов, при этом её, как осиновый листок трясло от холода. Валентина сняла с себя кофту и накрыв ею Нюрку, съёжившись сидела на нарах поджав колени к груди и обхватив их руками. Ей казалось, что так было куда теплее. Висевший на улице фонарь раскачивался от ветра, из-за чего, исходящий от лампы желтоватый свет на несколько секунд через окошечко нырял в камеру, бросая на шершавую серую стенку тень от металлической решётки.

Так и не удержавшись от нахлынувшей дикой усталости и не найдя в себе силы способной побороть всё то плохое и страшное, что заняло её мозг, Валентина, едва сомкнув веки, погрузилась в глубокий сон. Утром их разбудил лязг дверных запоров.

- Подъём! Выходим в коридор! – крикнул конвоир в полуоткрытую дверь. – Встаём вдоль стены!

Валентина достала из кармана переломанный пополам после допроса гребень успев чуточку причесать сбившиеся за ночь волосы, Нюрка же, свои попросту пригладила ладонями, предварительно поплевав на них. Арестантов оказалось довольно много, около двадцати человек, совершенно разного возраста, как женщин, так и мужчин. У большей части из них на лицах имелись ушибы, ссадины и порезы. По обеспокоенному поведению людей было не трудно догадаться, что практически для всех, пребывание здесь сопровождалось стрессом, но несмотря на это, в бегающих туда-сюда глазёнках теплилась надежда, что сейчас непременно пожурят и отпустят.

Ну, а пока разношёрстную толпу завели в пустое просторное помещение, где из мебели стоял лишь длинный стол, какие обычно встречались в партийных кабинетах. Сперва стояли кучкой, кто-то недоумённо и нервно мял в руках кепку, кто-то поправлял ворот рубахи, платья, а кто-то, просто не отводя взгляда обречённо смотрел в одну какую-то точку. Вдруг, глухо стуча подошвами сапог об пол, в зал цепочкой вошли вооружённые винтовками конвоиры, последние двое занесли деревянный ящик, закрытый крышкой. Тотчас, арестантов, среди которых находились Валентина и Нюрка плотно прижали к стене, ограничивая любое телодвижение. Первые солнечные лучи, стремглав вонзившиеся сквозь оконные зарешёченные стёкла, пали на начищенные до блеска и острые как опаска винтовочные штыки, которые нет-нет да посылали в эти самые перепуганные людские глаза солнечные зайчики. Галдёж утих, а лица у всех помрачнели. Никто не мог до конца понять, что же тут такое твориться и почему против них выставлен такой заслон. Последними в помещение вошли трое высокопоставленных офицеров, у одного из них в руках находилась стопка бумажных папок, по всей вероятности, с документами на каждого арестованного. За несколько секунд до того, как эти офицеры сели за стол, стоявшая у окна Валентина увидела, что во двор учреждения въехали три грузовых фургона, вокруг которых выстроилось оцепление из конвоиров. Она схватила Нюрку за руку словно предчувствуя наступающую на них беду.

- Задержанная Антонова Валентина Васильевна! – громко крикнул в сторону арестантов, по-видимому, старший из трёх офицеров севших за стол. – Кто Антонова?!

- Я, - сказала Валентина.

- Подойдите к столу.

Она посмотрела на Нюрку, мысленно попрощалась с ней взглядом и выпустив её руку из своей, неспешно вышла из арестантской гурьбы.

Дождавшись, пока Валентина встанет напротив стола, сотрудник комиссариата продолжил:

- Решением протокола заседания тройки НКВД СССР по **********области от ** августа 193* года, за вредительскую деятельность и антисоветскую пропаганду, в соответствии со статьёй №58 частью первой УК РСФСР, вы приговорены к десяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере.

Вглядевшись в аккуратно выбритое лицо высокопоставленного сотрудника, зачитывающего ей приговор, Валентина вдруг вспомнила его. Неделю назад он приходил в библиотеку, где просил её дать ему на дом книгу Максима Горького «Мать». Эта книга, к сожалению, была в библиотеке в единственном экземпляре и по всем правилам выдавать её запрещалось. Валентина уведомила об этом мужчину, но увидев, что после своего отказа тот очень расстроился, проявила снисхождение, и под свою ответственность выдала книгу.

Несомненно, это был он. К ней быстрым шагом подошли двое конвоиров. Один из них грубо завернул ей руки за спину, другой, застегнул на запястьях наручники, затем, обхватив пальцами шею Валентины, так, что аж его ногти впились в её кожу, толкнул её к выходу. Наблюдающие за всем этим арестанты застыли в оцепенении.

- Валя! Валечка! – истошно закричала Нюрка, попытавшись прорваться через стоявших конвоиров. – Что вы делаете, сволочи?! Она же ни в чём не виновата!

Её тут же скрутили на полу, ударив несколько раз прикладами по частям тела. Что было с Нюркой дальше, Валентина не знает, её вывели через подвал и подведя к грузовику, взяв за локти и за ноги, буквально закинули во внутрь фургона закрыв дверь. Она осталась в полной темноте. Но через некоторое время фургон был плотно забит осужденными, а вот Нюрки среди них не было. Люди были до ужаса перепуганы, женщины плакали.

- Девчат! Кто ни будь знает, куда делась женщина, которая

кричала, когда меня уводили? – громко спросила она. – Такая маленькая, худенькая… Нюркой зовут. Может, кто видел?

Все стихли и только мужской голос со своеобразным говором, отрешённо донёсся от самой двери.

- Не шукай, у цієї баби розстріл...

Валентина поняла значение этих слов.

- Как…расстрел? Этого не может быть? Она же ни в чём не виновата…

Тот же голос ей ответил: «Так тут гражданочка, вси ни в чому не винни».

Ехали долго, по всей вероятности водитель очень торопился, отчего на петляющей дороге машину бросало из стороны в сторону на крутых поворотах. Всю дорогу, зажатая со всех сторон такими же, как она арестантами, Валентина нет-нет да вспоминала Нюрку. Ей казалось, что глаза этой доброй и безобидной женщины по-прежнему смотрят на неё, но уже из глубины чёрного мрака господствующего в этой крохотной и оббитой железом будке грузовика, и этот взгляд не был сломленным, скорее, он был улыбающимся. Их привезли на узловую станцию, где взору всех выпрыгнувших из фургона и жмурившихся от яркого солнца арестантов, предстала совершенно дикая картина происходящего. На одном из железнодорожных путей стоял состав, преимущественно из старых товарных вагонов, из зарешёченных окон которых, выглядывали что-то выкрикивая десятки измождённых августовской жарой и духотой человеческих лиц. Но из-за металлического скрежета, паровозных гудков и громких ругательств конвоиров, все их крики слились в единый и страшный вой. Каждый такой вагон был оцеплен вооружённой охраной. Проверив вновь прибывших осужденных согласно списку, сотрудник НКВД распределил каждого в определённый вагон. Валентина попала в первый. После того, как тяжёлая дверь с грохотом закрылась за её спиной, она осмотрелась. Около пятидесяти пар неимоверно перепуганных женских глаз, цепко впившихся в неё одновременно, первоначально заставили её застыть как вкопанной, и она лишь молча, беглым взглядом разглядывала находящихся взаперти людей. Самой младшей было около четырнадцати, старшей – за шестьдесят. Раздвинув руками по сторонам малолеток, тем самым освобождая для себя проход, к Валентине, из дальнего угла, где брошенная куча поблёкшей соломы служила для всех спальным местом, вышла красивая, высокая, крепкого телосложения, с правильными чертами лица женщина, с виду лет тридцати пяти. Валентина сразу поняла, что остальные осужденные, следовавшие в этом вагоне, бесспорно, и беспрекословно считали её старшей.

- Статья? – спросила она твёрдым и непоколебимым голосом у Валентины.

- Пятьдесят восьмая…

- Политическая, значит? Сколько дали?

- Десять…лет.

- Как зовут?

- Валя.

- Откуда будешь?

- Из Москвы.

Та, доброжелательно протянула руку для рукопожатия.

- Прасковья. Я из Краснодона. А девочки, - она кивнула головой на стоявших позади неё женщин, - кто-то из Луганска, кто-то из Антрацита, есть из Новопсковска, из Киева, отовсюду…в общем. Пойдём, покушаешь, у нас кое-что осталось из еды.

Валентину угостили двумя запечёнными картофелинами, кусочком хлеба и луковицей.

- А…как же вы? – спросила она у Прасковьи, всё ещё не решаясь притронуться к еде. – Вы ведь все здесь тоже голодные?

- Ешь, это всё тебе. Мы уже поели. Ночью будем проезжать много станций, девчонки по очереди дежурят у окна. Добрые люди бросают понемногу что-то съестного. Об этом в Лефортово меня предупредила бывалая воровка. Сказала, что так мол и так, сердобольные люди у кого есть сидельцы, прознали про тюремный поезд, вот и помогают, подкармливают, бросают узелочки с харчами в окна.

Пока Валентина ела, все молча наблюдали за ней.

- А вы нам про Москву расскажете? – неожиданно и с улыбкой спросила её, ещё совсем молодая девчушка. – Ну, какая вот она, эта Москва?

Прасковья посмотрела на неё строгим материнским взором.

- Глаша, не мешай человеку есть. Придёт время, сама увидишь.

Малая не унималась.

- А… Сталина видели?

Все переглянулись.

- Только один раз, - ответила ей Валентина. – В прошлом году, издалека, на параде.

- Эх, сейчас бы его увидеть…

Глаза девчонки наполнились слезами.

- Зачем? – с грустью, спросила Валентина.

- А затем, что у меня скоро вступительные экзамены в театральный техникум, на театроведческий факультет. Я ведь документы отослала на поступление и меня допустили к экзаменам. Стала готовиться, читала, учила…Я просила следователя, чтобы он хоть немножечко подождал и разрешил мне хотя бы сдать экзамены. А он говорит: вот в лагере и сдашь…

Глаша разрыдалась. Все кинулись её успокаивать. Валентина тяжело вздохнула, встретившись взглядом с Прасковьей.

- Откуда она?

- Из Донбасса...Жила с бабушкой. Рассказывала нам тут всем, как с утра до ночи работала в поле, чтобы заработать деньги на Москву.

- Родители небось извелись?

- Их нет. В прошлом году расстреляны…

- О, Господи…

Валентина переживательно закачала головой.

- Её то за что? Она же ещё ребёнок?

- Дома над своей кроватью повесила фотографию Тухачевского. Восхищалась им. А к тому времени его уже арестовали…Ну и видать кто-то из подружек донесла куда надо…

- Господи…Ребёнка за фотографию?

Прасковья лишь пожала плечами.

- И сколько же её дали? – не сдерживая сочувствия поинтересовалась Валентина.

- Да так же, как и тебе.

- Сволочи…

Любые истории

186 постов503 подписчика

Добавить пост

Правила сообщества

1. За троллинг авторов - бан

2. За буллинг авторов - бан

3. За Котолампу в комментариях в любых проявлениях - вечный бан.