В белом венчике из роз⁠⁠

Был у меня один знакомый.

Он, когда студентом-филолухом обретался, как-то поехал в этнографическую экспедицию по местным деревням. Сказы собирать, легенды, песни и вот это всё.

Что делают студенты, выбравшись в деревню?

Правильно, пьют всё, что есть, потом пьют, что нашли, а потом падают там, где силы оставили их.

Нуивот.

Просыпается этот товарищ ранним утром, похмелье, как вы понимаете, жесточайшее, а воды-то и нет.

Ну чо, поскольку идти в одних трусах (или вообще без них, филологи — народ весёлый) по деревне ему показалось неправильно, он простынь взял, завернулся в неё как в тогу, ну и пошёл себе к тому месту, где ему с вечера вроде бы колодец запомнился.

Ну, приходит, значит.

Колодец есть.

Только он не действующий.

И мусором всяким завален.

Стоит он, печалится (поскольку мозги работают с преизрядным скрипом) и тут на него выходит какая-то бабуля.

Ну, он, чтобы как-то разговор поддержать и говорит, — что ж у вас, бабуля, колодец-то так засрали...

Бабуля молчит. Ну, он разворачивается и уходит.

А там как раз вода и опохмелка организовались и всё бы ничего, если бы не одна маленькая деталь.

Вот представьте. Чувак тощий, высокий.

Волосы тёмные, до плеч, чуть вьющиеся. Тонкие усики и бородка такая небольшая.

И в простыне.

В общем, идут они уже вечером, посвежевшие и отдохнувшие по деревне и слышат обрывок разговора бабок с ближайшей завалинки:

... а Петровна-то совсем, стал-быть, умом тронулась. Говорит, видение ей было. Мол явился к ней на рассвете у старого колодца Иисус, сказал эдак строго, — что ж вы колодец-то так загадили — и исчез.