58

Рассказы переводчика 16

Рассказы переводчика

Рассказы переводчика 2

Рассказы переводчика 3 - 4

Рассказы переводчика 5-6

Рассказы переводчика 7-8

Рассказы переводчика 9

Записки переводчика 10 - 11

Рассказы переводчика 12 - 13

Рассказы переводчика 14 - 15


16. МЕЧИ.


И город забит тишиной,

И нас теперь не найти.

Кто-то ушел в мир иной.

Все остальные – в пути.

Ума Турман


За окном светило все еще теплое осеннее солнце, ветер, вздыхая, лепил на стекла желтые листья. Уютно закипал чайник. На чистой маленькой кухне свежо и терпко пахло лимоном. Очередная командировка в Японию была самой обыкновенной, и я, получив длинный список заданий, за первый день по приезду успел справиться почти со всем. Оставалось только то, что мне предстояло сделать самому, и я решил не терять времени, и приступить к предварительному переводу документации немедленно, тем более, что здесь, в Нагано, всегда можно было просто вызвать по мобильнику кого-нибудь из друзей, и просто поинтересоваться, что может обозначать одно из столь многочисленных в технических документах «гайрайго», часто непонятных для самих японцев. В России это вызвало бы у меня гораздо больше затруднений, преимущественно по времени, а меня торопили. Купленная в Токио гора справочников по заимствованной терминологии не была надежным подспорьем.

Мидори еще с утра убежала в офис, даже не разбудив меня. Она позвонила часов в десять, и сказала, что вернется к обеду, предоставив мне возможность хозяйничать на кухне, зная мою удивительную для японских мужчин страсть к домашней кулинарии. Обед был уже готов, и я, ожидая Мидори, приступил к предварительному изучению документации. Было бы очень приятно, вернувшись в Россию, с ходу принести заказчикам уже готовые переводы с комментариями. Впереди у меня была целая неделя почти свободного времени. Здесь, дома. В Нагано. От этой мысли мне стало тепло и уютно. Завтра воскресенье, и мы с Мидори пойдем гулять по городу, а потом поедем в Нагою, к ее родителям, которые меня обожают. Наши родители дружат много лет, и фотография, где наши родители, и мы с Мидори, еще пятнадцатилетние, стоим на фоне храма в Нара, висит на стене в гостиной квартиры, где живет Мидори.

Хозяйка, как и обещала, вернулась в полдень, и скинув туфли, радостно смеясь, вбежала на кухню. Посмотрев на меня с хитрой улыбкой, она начала приподнимать крышки кастрюль, принюхиваясь к запахам того, что я приготовил.

- Потрясающе! Ты наготовил так много! Опять! А зачем? – со смехом спросила Мидори.

- Ну, у меня почему-то всегда так получается. – разведя руками, ответил я. С моей холостяцкой привычкой готовить на три дня я никак не мог справиться. Жизнь в России привила мне новые привычки.

- У меня есть идея! – сказала Мидори – Давай упакуем обед, и пойдем в префектурный технический центр. Там как раз скоро обед, мне нужно забрать там некоторые документы. А заодно с ребятами пообщаемся. Уверена, они с большим удовольствием попробуют твой обед.

- В точку! – радостно ответил я, и мы приступили к упаковке обеда в пластиковые походные коробки.

Мидори вытащила из сумочки мобильник, и позвонив Синтаро, спросила его, не желает ли он пообедать «в русском стиле». Синтаро, очевидно, удивился, и Мидори, смеясь, и глядя на меня, ответила, что это не отравлено, она уже пробовала. Попросив зарезервировать в кафе центра столик, Мидори отключила связь.

Я так и не обзавелся водительскими правами японского образца, поэтому старомодную, угловатую «Хонду» вела Мидори.

- Хочу мотоцикл, как Натсу-тян. – сказала Мидори.

- Не вздумай. «Леди-рэйсер» тебе не пойдет. Да и небезопасно это – с тревогой ответил я, зная упрямый нрав Мидори.

- Да! Именно такой, только если у Натсу-тян красный, то я куплю зеленый! – дразнилась Мидори. Я улыбался.

- Зеленая Мидори на зеленом мотоцикле – смерть фонарям! – парировал я.

Мидори хохотала.

Мы оставили машину на обширной стоянке, и направились к огромному бетонному зданию, которое сплошь ощетинилось радиомачтами, тарелками радаров и флюгерами. На кончиках радиомачт даже днем горели красные фонари, ветер чуть трепал мачтовые расчалки. На бетонной площадке, покачивая устало опущенными лопастями, стояли три старых, белых вертолета, с большими красными кругами на хвостовых балках. Туда мы с Мидори и направились.

Я в очередной раз тихо удивился тому, что вертолеты стоят просто, как автомобили, и их никто не охраняет. Лишь сидящие чуть в отдалении на пластиковых стульях люди в комбинезонах напоминали о том, что вертолеты готовы в любой момент подняться в воздух, и полететь на поиски очередного, заблудившегося «в трех соснах» заезжего туриста. Один из людей вскочил, и побежал к нам. Это был Ёта. На бегу он кричал слова приветствия.

- Я в числе приглашенных! – крикнул он. – Сейчас Сае подойдет!

- Итак, нас шестеро. – ответила Мидори.

- Ёта, можно посмотреть на вертолет? – спросил я.

- Конечно! У вас в России таких ведь нет! – радостно ответил Ёта, и пока Мидори вытаскивала из багажника коробки, мы пошли осматривать легендарный «Ирокез», который на самом деле был японским «Фуджи-205».

Я поздоровался с удивленными механиками, которые, выяснив от Ёты, кто я такой, и почему мне так интересны вертолеты, начали живо расспрашивать меня, какие русские вертолеты я видел, легко ли на них летать, и многое другое. Я, усевшись на место пилота, отвечал им, и одновременно изучал приборную панель, и задавал встречные вопросы. В вертолете не было ничего особо удивительного, и я, спросив разрешения, щелкнул тумблером включения приборной панели. Альтиметр, настроенный на уровень мирового океана, показал отметку 340. Я повернул тумблер обратно.

Вскоре подошла Мидори, и сказала, что отнесла все в кафешку, и Сае-тян с Синтаро уже ждут нас. Мы распрощались с персоналом вертолетной площадки, и быстро пошли втроем в направлении одноэтажной пристройки, где располагалось кафе со странным названием, которое можно было перевести как «Разноцветные ветра».

Мы поприветствовали Синтаро и Сае, которые поженились почти два года назад, и примчавшийся последним Кенджи, сразу заявил, что «вот мы и в сборе». Мы разложили мою стряпню по тарелкам, и, порядком голодные, принялись с аппетитом уплетать то, что все сразу не без претензий обозвали «русской кухней». Всем понравилось, а Кенджи, в своей искрометной манере, сразу же заявил, что я должен открыть в Японии свой ресторанчик. Неожиданно Сае-тян сказала:

- Сегодня двенадцать лет дедушке. Так хорошо, что мы все собрались тут, совсем, как тогда. Правда, хорошо?

Все внезапно замерли.

- Сае, почему ты не напомнила нам раньше? – тихо спросил Кенджи.

- Нам стало бы грустно, - ответила Сае-тян и улыбнулась – а так мы все вместе, нам радостно, значит и дедушка доволен тоже.

Синтаро тоже улыбнулся:

- Хаясибара-сан так любил нас всех – сказал он.

И тогда я, внезапно для самого себя, вспомнил историю дедушки Сае-тян во всех подробностях, которые я когда-либо о нем слышал.

Сае-тян отличалась от остальных наших однокашников тем, что в ее фамилии было три иероглифа. Это могло обозначать только одно – предки Сае-тян были дворянами. Фамилию Хаясибара можно было перевести как «лесная роза», и поэтичность не оставляла и тени сомнения. Сае-тян была самурайского сословия, и этот факт всегда служил поводом для незлых шуток. Сае-тян превращалась в Сае-сама, и ей разрешалось прикреплять к школьному галстуку миниатюрную золотую заколку в виде шестнадцатилистной хризантемы, но она почти никогда этого не делала. Ее дедушка не любил, когда их семье напоминали о том, что они самые настоящие самураи. Пришел и мой черед познакомиться с этим удивительным человеком. В одно солнечное летнее утро, когда мы с Кенджи собирали нашу компанию, мы увидели его перед домом, где жила вся семья Хаясибара. Дедушка Сае-тян был занят тем, что перебирал ее велосипед. Мы поздоровались, и дедушка удивленно посмотрел на меня.

- Доброе утро, - сказал дедушка – А ты, очевидно, Антон-кун, из России. – продолжил он на удивительно правильном английском.

Тут уже пришел мой черед удивляться. Дедушка пригласил нас в дом подождать, пока Сае-тян вернется, и угостил нас чаем. Он вежливо расспрашивал меня по-английски, какая сейчас Россия, и видел ли я Ельцина. Он почему-то считал, что я из Москвы. Я отвечал, Хаясибара-сан внимательно слушал мои ответы, и не переставал удивляться. Наконец он сказал:

- Это так хорошо, что ты приехал в Японию, Антон-кун. Русские не любят японцев, а японцы не любят русских. У тебя очень важная задача. Тебе нужно показать японцам, что русские на самом деле хорошие люди. А мы должны показать тебе, что мы тоже хорошие люди, чтобы ты рассказал в России об этом. Нам нужно постараться. И тебе больше всех. – говорил Хаясибара-сан, подливая нам чай.

Мы с Кенджи растерянно хлопали глазами. Для нас уже не было разницы, кто здесь русский, а кто японец. Мы были вне национальностей. Мы были детьми. И Хаясибара-сан это чувствовал, ему это нравилось, он счастливо улыбался, и говорил нам, что это очень хорошо, что у Сае-тян такие хорошие друзья. Ему очень понравилось, что я, приехав в Японию всего лишь чуть больше двух лет назад, так быстро начал говорить по-японски. Вскоре приехала Сае-тян, мы помогли собрать велосипед, поблагодарили дедушку за чай, и укатили веселиться. После этого я видел дедушку Сае-тян еще несколько раз, наступил октябрь, когда я впервые в жизни примерил строгий мундир японского школьника. На первом дне занятий, до боли напоминающем наше «первое сентября» дедушка Сае-тян, сгорбившись, подошел ко мне, и сказал:

- Какой ты молодец, Антон-кун! Поздравляю тебя. Ты теперь японец, а мы все станем в твоем обществе маленько русскими. Тогда будет мир. А когда мир – это же так хорошо. – старый Хаясибара-сан улыбнулся, поклонился мне, и пожал руку. Совсем по-европейски.

Меня удивило то, что Хаясибара-сан, говоря о мире, употребил слово «хейва», которое можно было перевести на русский язык довольно однозначно, как «мирное время». Я не решился переспросить улыбающегося дедушку.

… а через две недели Сае-тян неожиданно не пришла в школу. Мы, взволнованные, добежали на перемене до таксофона, и пытались узнать, что же случилось с Сае. Но телефон дома Сае-тян молчал. Не было даже длинных гудков.

После занятий, выскочив из электрички, мы все, Кенджи, Синтаро, я, и Мидори с Маи, побежали через весь квартал к дому Сае-тян. Я все еще продолжал бежать, потому что не сразу понял, что за вывеска прикреплена к калитке маленького садика, из которого выступала стена дома. Но мои друзья уже остановились. Я добежал почти до самой калитки, и вдруг понял, что обозначает один единственный иероглиф на белой табличке.

Траур.

Я замер как громом пораженный. Через минуту друзья подошли ко мне. Мы молча смотрели на табличку.

Калитка открылась, и из нее вышел отец Сае-тян. Его лицо было серьезным. Он молча поклонился нам, а мы поклонились ему. Также молча, движением руки, он пригласил нас войти. Мои друзья поклонились еще раз, и неожиданно сделали шаг назад.

- Мы должны подготовиться, Шимидзу-сан. – тихо сказал Синтаро-кун.

- Приходите попрощаться с дедушкой. Он вас всех очень любил. – также тихо ответил отец Сае-тян.

- Хай. – также тихо ответили мы. Мои японские друзья куда-то пошли плотной группой, и Мидори, схватив меня за рукав, потащила за всеми следом.

- Мы должны купить гвоздики. Так положено. – сказала она. – Каждый человек должен подарить умершему гвоздику.

Вернувшись с гвоздиками, мы прошли в дом Сае-тян. В гостиной на низком столике стоял портрет дедушки, перед портретом лежали гвоздики. Слева от портрета на коленях сидела мама Сае-тян, а справа она сама. На наше появление она никак не отреагировала. Мы по очереди подходили к столику, и, положив гвоздику, должны были шепотом что-нибудь сказать. Кенджи, присоединившийся к нам Кеничи, Синтаро, Ёта, выполнили ритуал прощания, я почувствовал, как Мидори мягко положила мне руку на спину, и понял, что мужчины должны прощаться первыми. Я подошел, и когда уже собирался положить свою гвоздику к остальным, вдруг увидел, что прямо перед портретом лежат два самых настоящих самурайских меча в ножнах. Один длинный, и один короткий. Пораженный, я положил цветок, и… и вдруг я понял! Я понял, почему Хаясибара-сан говорил о мирном времени!

- Хаясибара-сан, я все понял. – с напугавшей меня серьезностью, внезапно для самого себя сказал я по-русски. – Я сделаю все, чтобы русские и японцы никогда больше не воевали. Даже ценой собственной жизни. Клянусь, я справлюсь с этой задачей, потому что она важная. Клянусь.

Я замолчал, пораженный своим серьезным тоном. Потом вдруг понял, что мне сказать больше нечего, и сделал шаг назад. Сае-тян и ее мама поклонились мне, а я поклонился им. Мидори и Маи тоже положили гвоздики. Вошла какая-то женщина, и молча сменила Сае-тян, которая присоединилась к нам, после чего мы молча вышли из гостиной, прошли в коридор, обулись, и вышли на улицу. День был пасмурный, и первые желтые листья уже лежали на асфальте. Ветер развевал матроски и юбки девчонок, трепал форменные галстуки мальчишек. Сае-тян сказала:

- Дедушка все хотел пойти на кладбище к бабушке.

Мы молчали, и тогда Сае-тян рассказала историю дедушкиной жизни.

Хаясибара-сан родился в 1930 году. Его отец был офицером императорской армии, и пользовался почетом как офицер из старинного самурайского рода, ведшего свою историю со времен эпохи объединения Японии. В 1941 году он ушел на фронт, воевать куда-то на Тихий океан, и семья его больше никогда не видела. Его мать, как жена офицера была отправлена в 1943 году на Окинаву, руководить каким-то военным предприятием, где сплошь работали женщины - мужчины ушли на фронт. Сам же четырнадцатилетний Хаясибара Ёичи был направлен в морскую школу в Хакодате, где из него, как из сына самурая должны были сделать в будущем пилота морской авиации. Однако, учебы Ёичи так и не увидел. Самых маленьких в школе заставляли заниматься другой работой. Согнанным со всей страны мальчишкам раздали револьверы, и заставили охранять пригнанных из Китая рабочих-рабов, которые занимались различными тяжелыми работами. За малейшее непослушание мальчики должны были их убивать. Рабы жили недолго. Почти полное отсутствие питания и тяжелейшие условия быстро превращали и без того немощных китайцев в ходячих мертвецов. Тогда таких убивали настоящие солдаты, а на место убитых пригоняли новых. С ужасом Сае-тян рассказывала, как однажды, по рассказу деда, их командир, офицер, показывал, как нужно отрубать мечом голову. Полумертвый от ужаса Ёичи стоял, и смотрел, как убивают рыдающего от страха молодого, но уже безнадежно больного китайца. Потом офицер сказал, что завтра мальчикам предстоит попрактиковаться самим, и Ёичи не выдержал. Ночью, пробравшись через охрану, он сбежал, а через три дня его поймали. Офицер, выведя его перед строем мальчиков с одной стороны, и колючей проволокой, за которой были китайские рабы, назвал Ёичи трусом, и жестоко избил его, сломав ему ребро. После этого Ёичи с позором исключили из числа курсантов, заставив работать, подметая плац и убирая казармы.

Однако, Ёичи не сдался. Он после отбоя бросал через проволоку рабам рисовые шарики и кусочки вонючего соевого шоколада. Ему исполнилось пятнадцать лет, и наконец-то начались серьезные занятия, которые презираемого всеми Ёичи уже не касались. А однажды на работы привели девочек… японок! В начале 1945 года пригонять рабов из Китая стало трудно, и поэтому военные власти приказали собирать по улицам беспризорных детей. Мальчишки, которые официально числились курсантами, а на самом деле были лишь бесплатными рабочими во флотских мастерских, быстро познакомились с теми, кого пригнали на работы, а в конце августа 1945 года Япония капитулировала. В ту же ночь уцелевшие китайские рабочие убили перепившихся с горя охранников, и завладев оружием, кинулись убивать всех японцев без разбора, и Ёичи убежал в лес, где встретил Саеко – одну из тех девочек, что пригнали на работы с Хонсю. Они долго выбирались с Хоккайдо, и, наконец, грязные, голодные, и совсем обовшивевшие, перебрались через Сангарский пролив. Ёичи оставил Саеко свой адрес, и отправился в Нагано. Последние пятьдесят километров, от Гидана, он прошел пешком. В обветшавшем доме было пусто, и в наполовину разбомбленном Нагано никто не мог сказать, появлялись родители, или нет. Так Ёичи стал жить один. В пятнадцать лет. Он обращался во все инстанции, стараясь выяснить, куда же девались родители, и узнал… что отец погиб еще в 1942, а мать погибла под американскими бомбами.

А в один день пришла голодная, похожая на смерть Саеко. Она сказала, что у нее уже никого не осталось, и ей просто некуда пойти, и так они стали жить вместе. Ёичи работал с утра до ночи, становясь слесарем, а Саеко занималась домом. Однажды, когда Ёичи вернулся с работы, смертельно перепуганная Саеко сказала ему, что нашла под полом мечи, в которых Ёичи сразу узнал их фамильное родовое оружие. Его первой мыслью было выбросить оба меча, потому что сам их облик был ему ненавистен. Однако, подумав, Ёичи решил оставить их, потому что в случае чего их можно было бы продать.

Когда Хаясибаре Ёичи исполнилось двадцать лет, они с Саеко поженились. Видя, что жена еще не оправилась от болезни и худобы, они не решались заводить ребенка, тем более, что они сами едва сводили концы с концами. Наконец решились… и зимой 1956 года Саеко умерла при родах, оставив поседевшему за одну ночь отцу новорожденную дочь.

Поэтому мать Сае никогда не видела своей матери. Не осталось даже фотографий. Хаясибара-сан никогда больше не женился. Всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы дать дочери образование. Всю жизнь он работал не покладая рук, отказывая себе во всем ради единственной дочери, которую он любил больше своей жизни. Хаясибара-сан стал рабочим-токарем высокой квалификации, и когда пришло его время выходить на пенсию, фирма, где он работал, пообещала ему сохранение заработной платы, лишь бы он продолжал работать хотя бы половину дня. Его дочь, мама Сае, вышла замуж, и вопреки обычаю, Хаясибара-сан попросил молодоженов жить у него, потому что больше всего на свете он боялся одиночества. А в 1980 году родилась внучка, которую назвали в честь бабушки.

- Значит, мне все же суждено умереть счастливым – говорил уже постаревший, и тяжело больной Хаясибара-сан.

В одну из октябрьских ночей 1994 года его сердце внезапно остановилось.

Мы возвращались с кладбища. Сидящие на заднем сиденье Сае и Синтаро наперебой рассказывали о том, как императорская комиссия по герольдии попросила Синтаро взять фамилию жены, поскольку самурайскую грамоту переправить нельзя. Договорились, что если у них родится мальчик, то его фамилия будет Хаясибара, как у Сае-тян.

- С моими родителями было так же. Комиссия просила отца позволить сыну оставить фамилию деда по матери, а родились мы с Ханако. – со смехом говорила Сае-тян. – Надеюсь, хоть в будущем поколении в нашей семье появятся мальчики. Должен же кто-то унаследовать фамильные символы!

- Ну, вам виднее! – ответил я. – Тут предугадать нельзя.

Мидори засмеялась. Синтаро смущенно молчал, и делал вид, что не имеет к планированию рождения сына никакого отношения.

Мидори подкатила к самому дому Синтаро, и мы попрощались.

- Мидори, ты знаешь, я тогда, на похоронах обещал дедушке Сае, что никогда не допущу войны между Россией и Японией.

- У тебя неплохо получается держать обещание. Мы неплохо ладим, Кума-кун. Поедем домой?

- Да. Поедем. – ответил я.

Июль 2007