-2

Пепел Клааса стучится в мое сердце или и Филиппе II

В связи с изобилием худлита по елизаветинской Англии, где, согласно авторам, жили сплошь и рядом доблестные сэры и пэры вперемешку с благородными пиратами, захотелось вспомнить о светлой памяти Филиппе II, короле Кастилии, Арагона и прочая, прочая. В массовом создании, окученном протестантскими памфлетами и удобренном – да еще сколь обильно! – небесталанным месье де Костером, спрятался, аки в мрачных застенках инквизиции, черный-черный человечек с черными-черными помыслами, на досуге сжигавший обезьянок и вольнолюбивых еретиков.


А зря. Государь этот был воистину велик и заслуживает самого искреннего уважения.

Пепел Клааса стучится в мое сердце или и Филиппе II Король, Филипп, История, Пепел клааса, Cамый несчастный человек, Длиннопост

Вот что пишет о Филиппе II образца 1580-х гг. Кэролли Эриксон (!) в биографии его извечной английской соперницы («Елизавета I», М., АСТ, 2001):


"Король Филипп достиг вершины славы. Еще ни один европейский государь не правил таким количеством подданных и не обладал таким состоянием. Но под королевским облачением скрывался невидный человек с седой бородой и грустным взглядом. "В парчу меня одели против воли", - жаловался он впоследствии дочерям, описывая коронацию. Украшения ему были не нужны, они противоречили его глубоко аскетическому по своей сути характеру. И тем не менее Филипп покорно уступил традиции, не желая обмануть ожиданий своих новых подданных. "Говорят, здесь так принято", - пояснял он.


Филипп пришел к могуществу, испытывая глубокий упадок душевных сил. Жизнь принесла ему больше страданий, чем радости. Лишь недавно потерял он своего ближайшего и самого дорогого друга - четвертую жену, Анну Австрийскую. Ее скромность и непритязательность были вполне сродни его собственному стилю; "она редко выходит из своих покоев, и двор ее скорее напоминает женский монастырь", - писал один современник; после ее смерти обездоленный супруг заметно постарел. Он схоронил четырех жен и двух наследников трона. Выжило лишь несколько из многочисленных детей Анны, и к тем, кто остался, Филипп испытывал необыкновенную отцовскую привязанность, смешанную, впрочем, с чувством некоего фатализма. Он тянулся к любимым и в то же время готов был расстаться с ними, будь на то воля Божья, ибо приучил себя к тому, что личные его несчастья - это дань, которую требует от страждущей души непостижимая верховная сила. То же самое касалось и побед. Они не ему принадлежали, а Богу, и он принимал их с достоинством, но и словно бы несколько отстраненно.


Мирская власть радовала Филиппа куда меньше, чем думали его противники. В отличие от него они быстро прикинули, что принесла ему португальская корона: гигантские пространства в Африке, Новый Свет и Дальний Восток - таким богатством не могли похвастаться все европейские державы, вместе взятые; у него было двенадцать больших галеонов с опытной командой и ремонтными доками. Испания, и без того господствовавшая тогда над миром, в 1580 году еще более укрепила свое положение, и те, кто страшился ее, лихорадочно подсчитывали количество воинов, которых она готова была выставить в любое время, вооружения и боевые корабли, пытаясь угадать, что же может быть на уме у непроницаемого и даже несколько мечтательного на вид старого монарха.


Для папы, для английских католиков-изгнанников, будь то в Испании или где-нибудь еще на континенте, это было ясно. Филиппу следует обрушиться всей своей военной мощью на Елизавету - эту "английскую грешницу". Монарху, который при помощи своего великого военачальника, герцога Альбы, в течение нескольких месяцев покорил Португалию, чей флот в сражении при Лепанто разбил военно-морские силы ислама и стал, таким образом, владыкой Мирового океана (несколько неудачных стычек с английскими пиратами не в счет), такому монарху следует безо всяких колебаний сокрушить Англию. <...>


И Филипп был согласен с тем, что протестантскую Англию следует поставить на колени. Елизавета ему никогда не нравилась - ни как свояченица, ни как возможная супруга кого-либо из европейских монархов. Он обещал папе, что освободит из плена Марию Стюарт и будет способствовать ее законному воцарению в Англии - и силой оружия, и деньгами. В этом выступлении против Елизаветы прослеживались и личный интерес Филиппа, да и жажда реванша. Уже много лет Елизавета противостояла ему в Нидерландах, финансируя различные мятежи и нанося немалый материальный ущерб. Ее корабли перехватывали его суда и отнимали серебро - которое затем шло на подкуп голландских мятежников, - а настойчивые разговоры о браке с наследником французского престола подрывали и без того ненадежный мир между Габсбургами и Валуа. И если он действительно хочет отомстить, то теперь для этого самый удачный момент: располагая объединенными флотами Испании и Португалии, можно, используя порты последней, успешно атаковать небольшой, хотя достаточно сильный флот Елизаветы.


Все это Филипп прекрасно понимал, и тем не менее, сидя с пером в руках за простым дубовым столом и раздумывая с упованием на Всевышнего о делах христианского мира, он нередко погружался в какое-то странное забытье. Приближенные отмечали рассеянный взгляд и отрешенное выражение лица, что заставляло их всерьез беспокоиться о здоровье своего государя, тем более что впадал он в подобную меланхолию все чаще и чаще, не находя удовольствия ни в чем, кроме как в обществе детей и прогулках по своему огромному, похожему на гробницу дворцу.


Эскориал представлял собою материальное воплощение душевной смуты своего хозяина - мрачное, глухое сооружение, центром своим имеющее монастырь. Личные покои короля, весьма аскетично обставленные, соединялись с большой, величиной с собор, часовней; лежа в своей простой кровати, король мог наблюдать за мессой и слушать хор, исполняющий духовные гимны на музыку придворных композиторов. Филипп скупал шедевры средневекового искусства и делал заказы самым даровитым из современных мастеров, но все это не ради красоты, а во имя веры.


Эскориал был одновременно огромным хранилищем реликвий и дворцом в ренессансном стиле. Король с равным тщанием относился к переписке с торговцами античностью и государственным документам, читая и перечитывая каждое слово и оставляя на полях заметки, написанные ровным, твердым почерком. Он собрал уникальную коллекцию святых мощей, находя в поклонении им отдохновение для души; подобно окружающей дворец сельской местности они "способствовали возвышению духа и праведным размышлениям".


У английских, да и не только английских, протестантов сложился совершенно иной облик короля, по крайней мере, они никак не представляли себе Филиппа кротким близоруким стариком, разглядывающим свои реликвии. В их глазах это был захватчик, вынашивающий в своей крепости самые зловещие планы. Все, что они знали о нем, питалось страшными слухами: будто он убил своего сына дона Карлоса, будто он святее самого папы - фанатик, каких свет не видел, - будто его солдаты безжалостно уничтожают в Новом Свете миллионы туземцев, сковывая их цепями, как собак, моря голодом и подвергая самым зверским пыткам вроде каленого железа..."

Найдены возможные дубликаты

0

Так понимаю, что в титулатуре испанских генсеков Кастилья и Арагон, как у наших императоров Малая и Белая?