h4gen

h4gen

Сергей Валерьевич Мельников Я на litres: https://www.litres.ru/author/sergey-valerevich-melnikov/ Автор дзен-канала "Мельник"
Пикабушник
поставил 39 плюсов и 0 минусов
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований

Сообщества:

Награды:
За контакт с инопланетным разумом
10К рейтинг 233 подписчика 372 комментария 98 постов 48 в горячем
6

В синодальной комиссии по антропоэтике

отца Климента встретил молодой диакон и сразу проводил в кабинет, обшитый дубовыми панелями, и с круглым столом посередине. Садиться посетитель отказался. Он сдвинул тяжёлую портьеру и рассеянно следил за проезжающими внизу автомобилями. Сзади открылась дверь и в комнату вошёл мужчина в деловом костюме: среднего роста и средних лет, и совершенно средней внешности. Он сел к столу и показал рукой на место с другой стороны.


– Присаживайтесь, отец Климент. Я готов Вас выслушать.


– Простите, а Вы кто? – спросил священник, не сдвинувшись с места. Он не ожидал, что сам Владыка Феофан, епископ Томский и глава комиссии, удостоит его аудиенции, скорей с ним встретится его помощник, иеромонах Илия. Но этот человек напротив совершенно точно не был служителем Церкви.


– Извините, не представился. Вадим Иванович Гаев, сотрудник Аппарата Президента. Осуществляю координацию между Церковью и государством в сфере выполнения федеральных программ Правительства.


– Простите, Вадим Иванович, но мой вопрос не касается светских властей. Вы не сможете разрешить мои душевные терзания. Вы, как мне кажется, не богослов?


– Конечно, нет, – сухой смешок Гаева был похож на кашель. – Разумеется, я читал Библию, но считать себя знатоком не могу. Несмотря на это, я очень хочу узнать причину Ваших душевных терзаний, святой Отец.


Отец Климент открыл рот, чтобы поправить насчёт «святых Отцов», но передумал. Кажется, это начало входить в привычку.


– Дело в том, что душевные терзания всех, кто обеспечивает выполнение федеральной программы «Свободный выбор», являются моими прямыми служебными обязанностями. Давайте, святой Отец, поделитесь со мной своими печалями.


Издевательский смысл слов диссонировал с блеклым и монотонным голосом Гаева, и потому пугал и сбивал с толку. Что отец Климент знал точно: этому человеку о своём открытии он не скажет ничего.


– Ну что же Вы молчите? Проделали такой путь, чтобы просто посидеть на не очень удобном стуле?


– Я… – отец Климент замялся, понимая, что говорить всё равно придётся. – Я… не одобряю намерения моих прихожан. Самоубийство – страшный и непростительный грех, я не могу его благословить.


– Формально это – не самоубийство. Я знаю, что Вы получали циркуляр о федеральной программе перед назначением в Церковь святого Пантелеймона. В этом документе подробно разъяснено, чем занимается Реабилитационный центр и как именно происходит реализация. Вы согласились.


– Я не мог отказаться. Священник не выбирает место своего служения.


– Я знаю. Так же я знаю, почему Вы получили именно это «место служения». Послушайтесь моего совета. Сидите в своём Реабилитационном центре тише мыши. Светло, тепло, красиво, благоприятная экологическая обстановка. Ну чего Вам не хватает? Не слишком прибыльно, ну так и Вы, кажется, не ради презренного металла служите, так ведь? А то страна у нас большая. Интересы в разных точках: и внутри страны, и за её пределами, и везде нужны самоотверженные служители Господа. Такие, как Вы. В Арктике, в Антарктиде, Центрально-Африканской республике. Ну что думаете, отец Климент? Не хотите перевестись на нашу Антарктическую базу? Могу поспособствовать. Кстати, отец Савватий в Самаре засиделся. Тоже, наверное, скучно ему там. Могу помочь. Будете в соседних посёлках спасать души нашим отважным полярникам.


– Это угроза?


При упоминании отца Савватия у Климента заныло в груди. Последнее время его спаситель сильно сдал. Перевод за Полярный Круг убьёт его так же верно, как выстрел в затылок.


– Это – честное и беспристрастное описание ситуации, в которой Вы находитесь. Отец Климент, у вас важное и ответственное занятие. Делайте, что должны, без интеллигентских рефлексий, и всё будет хорошо. У Вас что-то ещё?


– Мне нужно увидеться с иеромонахом Илией.


– Иеромонах Илия сейчас сильно занят, он не сможет с Вами встретиться. Вы же не думаете, что я здесь без его ведома?


– Простите, но я вообще не понимаю, что Вы тут делаете.


– Ершистый какой, дерзкий. Святой Отец, где Ваше христианское смирение? Церковь веками мечтала встроиться в государственное управление. Радуйтесь: ваша мечта сбылась. Армия, флот, казачьи войска, школы, ВУЗЫ, больницы. В федеральные программы вас включили. Где вас ещё нет? Вы же не ожидали, что это будет односторонним движением? Церковь встраивается в государство, а государство в церковь. Диффузия. Я – та частичка государства, с которой Вам теперь придётся иметь дело, хотите Вы этого или нет. У Вас есть ещё ко мне вопросы?


– Нет. Разрешите идти?


– Саркастично, мне нравится. Идите. Возвращайтесь в свой храм и приступайте к выполнению своих обязанностей. Пока Вы там, всеми Вашими делами, проблемами и душевными метаниями буду заниматься я.


Он поднялся и аккуратно задвинул стул. Как только Гаев вышел из комнаты, появился диакон и проводил обескураженного отца Климента к выходу.


До самого утра Климент сидел на крыльце своей церкви и курил, одну за одной. А, как только рассвело, смял пачку и, кривясь от мерзкого привкуса во рту, завалился на свою раскладушку в крошечной пристройке.


Отрывок из 41 главы моего медицинского триллера с элементами антиутопии "Сдохни, Борзов!"

Показать полностью
11

Рыжая медсестричка и наручники, и это не про секс

Рыжая медсестричка и наручники, и это не про секс Авторский рассказ, Проза, Продолжение следует, Писательство, Самиздат, Длиннопост, Антиутопия, Что почитать?, Отрывок из книги

Ну конечно причиной взрыва стала не пышная причёска медсестры из тюремного блока в подвале реабилитационного центра. Но вот был бы последующий разгром таким полным, если б носила она короткую стрижку или вовсе брилась бы налысо? Вряд ли.


Маленькой девочкой она болезненно морщила конопатый носик, пока мама с трудом раздирала её непослушные кудри. Мать встряхивала своей такой же пышной медной гривой и шептала дочурке в затылок:


- Терпи, малыш. Подрастёшь – поймёшь, какое это сокровище.


А парикмахерши в салонах то ли с досадой, то ли с восхищением причитали:


- Ну что за волосы? Из-под ножниц выскальзывают!


Пела б она на сцене, играла в кино или детей учила – вообще никаких проблем. Но любимой игрой девочки была «больничка». Родители не успевали менять сгнившие от водяных инъекций мягкие игрушки. Класса с седьмого она начала усиленно готовиться к медицинскому колледжу. После планировала поступать в ВУЗ, но подвернулась высокооплачиваемая работа в Реабилитационном центре ФедКача, и она решила взять небольшую паузу. Пришла на работу в первый раз и была сразу морально оттаскана за рыжие кудри доктором Вешняковым.


Старшая сестра-хозяйка вытерла ей слёзы обиды. Совместными усилиями они собрали её великолепную причёску в чуть более компактный ком, который удалось накрыть форменной шапочкой. Но волосы пружинили и всё равно лезли во все стороны, а стричься коротко она не хотела. Появившийся недавно очередной любимый на всю жизнь восхищался её волосами. Пришлось носить при себе ремнабор.


Террорист-неудачник Ион Чеботарь давно приметил ярко-рыжую медсестричку с десятком заколок-невидимок на нижнем кармане сестринской курточки. Приметил и выжидал. От лекарств, которые вливались в его вены, голова была набита ватой, мысли ворочались туго, но он был в сознании, а его соседи – нет. Когда санитары приходили обтирать его тело влажной губкой или включали противопролежневый массаж, он полностью расслаблялся и ничем не отличался от троих своих соседей. Перед тем, как войти внутрь, медработники включали яркий свет, застигнуть его врасплох было нереально.


Он высчитал расписание рыжей медсестрички. В тот день, когда она должна была прийти заменить ему капельницу, Ион начал копить слюну, и это было непросто. Как только свет стал ярче, он повернул голову в сторону, противоположную от капельницы и выпустил весь запас на подушку. Медсестра поменяла бутылку на стойке, заметила, что у пациента голова повёрнута в сторону. Поправила её, и тут увидела намокшую подушку. Вечно бурчащую санитарку звать не хотелось, она решила сменить наволочку сама. Вытащила подушку из-под его головы и пошла в подвальную кладовку. Дверь их общей камеры автоматически защёлкнулась. Через полминуты она вернулась к пациенту с чистой подушкой, приподняла его голову и всунула её на место.

«Бедный», - шепнула она, коснувшись его небритой щеки. Добрая девушка, всех жалела. И приговорённых смертников тоже.


В конце дня, вешая курточку в шкафчик со своим именем на дверце, она не заметила, что на кармане стало на одну заколку меньше. А Ион твёрдо решил, что сбежит он в другую смену. Она пожалела его, он решил пожалеть её. Так круговорот жалости в этом подвале спас девушку от опасностей и стрессов. В тот момент, когда отец Климент поливал маслом тряпку, она, на другом конце Москвы, лежала на коленях у любимого человека, и его пальцы перебирали густые волосы цвета меди.


Читайте скоро в 42-й главе "Сдохни, Борзов!"

Показать полностью
19

Фазаны на винограднике, часть 2

Фазаны на винограднике, часть 2 Авторский рассказ, Проза, Продолжение следует, Самиздат, Писательство, Студенты, Виноградник, Крым, 90-е, Длиннопост

{Стахановская премия}Задача для управленца:

Есть большая группа работников, занимающихся физическим трудом, которым не платят деньги, которых поселили в списанных железнодорожных вагонах с выбитыми окнами без удобств, которых кормят перловкой с варёным салом. Мечта, а не работники. Холопы при крепостном строе обходились дороже. Единственный недостаток: нельзя пороть розгами на конюшне.


Вопрос:

Как поднять производительность труда, не увеличивая расходы?


Правильный ответ в конце.


Шучу-шучу, прям сейчас:

Надо поставить им план, и за его перевыполнение давать возможность один раз в неделю спать на чистом белье и есть не помои, но за свой счёт, то есть дома.

Браво! Аплодирую стоя.


Те, кто план не выполнял, обязаны были находиться в месте временной дислокации в выходные дни и маяться от безделья. Выезжать в город было запрещено. И единственный практический смысл от такого решения был в создании контраста между ударниками и аутсайдерами борьбы за урожай.


Первые выходные в Андреевке показали, что делать там совершенно нечего. Замок с принцессами был оцеплен элитными вахтёрскими подразделениями, море далековато, да и коренным крымчанам оно... Те, кто живёт на берегу, кидается в ласковые волны, может, раз или два в году. Оно же рядом, бесплатно, к нему не надо покупать путёвку и ехать из какого-нибудь Надыма. 5000 километров ради моря проехать проще, чем пройти 500 метров, когда ты возле него живёшь, поверьте местному.


Нам дали возможность оценить альтернативу, мы впечатлились, и с понедельника носились по винограднику, не жалея рук и ног. Мы драли гроздья с листьями и ветками и забивали контейнеры так быстро, что их не успевали подвозить, и Стаханов с одобрительной улыбкой наблюдал за нами со своих коммунистических небес.


В субботу утром автобус отвёз ударников перестроечного труда в город-герой Севастополь. В вагонке осталось несколько человек, которым "и тут хорошо". Почему в субботу? Счастья не должно быть много. Вечером в воскресенье автобус увезёт нас обратно.


Одна ночь — уже неплохо. Родителям о своих выходных я, естественно, не сказал.


Мы со Светкой, обхватив друг друга за талию, побродили по Приморскому, покормили батоном чаек там, где расстреляли лейтенанта Шмидта. В модном кафе "Снежинка" поели мороженое.

Света, выскребая креманку ложечкой с кривой надписью "нерж", деловито осведомилась:


— А у тебя есть, где... ?


"Где" в 17 лет — ключевой вопрос. Кто-то, может, в институт поступает в другом городе, чтобы его решить. Я его обдумывал всё утро. Отобрал варианты от вероятного до фантастического, в том числе с участием палатки, гитары и дальнего конца пляжа Учкуевка. Лучше было остновиться на нём. Но мы поехали к моему другу Рустику в частный сектор Матюхи.


Он жил в ветхом "доме с мезонином", в надстроенном сверху дощатом скворечнике. В его надстройке пахло старым табаком и жареной картошкой, стоял старый ламповый телик, продавленный диван и засов на люке в полу — всё, что нужно для подросткового счастья.

Я вдавил кнопку звонка у калитки, через пару минут из дома выскочил Рустик в семейках и матросской тужурке на голое тело. Увидел меня, вздёрнул чёрную бровь и расплылся в улыбке. Обхватил крепко, чуть не ткнув в ухо зажжённой сигаретой.


— Давно не виделись, — сказал он с лёгким привкусом обиды.


Я смущённо пожал плечами. Я и в самом деле несколько месяцев не заходил. Экзамены, заговор классухи, улетевшие медали, проваленное поступление в институт. Плохого было много, хорошего мало, а Рустик он не про поплакаться в жилетку, он совсем про другое.


— Ну чё, как дела? Твоя подруга? — Спросил он, понизив голос.


Света стояла от нас в нескольких метрах и любовалась архитектурными изысками бичовских хибар вокруг.


— Ну... Да, типа моя. — Ответил я. — У тебя на ночь остаться можно?


Рустик попыхтел сигареткой, думая.


— У меня, наверху, не получится. Я с Русей разбежался, достала мозги мне полоскать. Живу с другой девчонкой, Оксанкой. У нас всё серьёзно, пожениться собираемся. Короче, как раньше не получится.


Я посмотрел наверх. За его макушкой, из окна надстройки выглядывала девушка. Некрасивая, с круглым, каким-то расплывшимся лицом. Она угрюмо рассматривала нас, и во взгляде не было ни капли дружелюбия. Когда наши глаза встретились, она резко задёрнула занавеску и скрылась в темноте. Я удивлённо посмотрел на Рустика, он изобразил лицом "Ну, вот как-то так...". Оба помолчали.


Я вспомнил Русю, красивую девчонку с потрясающей фигурой. Когда они были вместе, воздух искрил и гудел. Они дрались, они целовались, и первое было не отличить от второго. От них можно было аккумуляторы заряжать. А сейчас Рустик напоминал чуть подсдувшийся шарик. У него в комнате ждёт его девочка со злыми глазами, и, почему-то мне кажется, что по части полоскания мозга Русе до неё далеко.


"Жениться? На кой?" — подумал я и промолчал. Захочет — сам расскажет.


Но Русик не рассказал. Посмотрел на мою разочарованную физию и сказал:


— На первом этаже можно, в моей комнате. Где я жил, когда мелкий был.


— Да ну, неудобно. Предки твои...


— Что предки? — Отмахнулся Рустик. — Батя помер, мать куда-то свалила.


Батю его я видел несколько раз, и всегда в виде чего-то косматого, грязного и нечленораздельно ревущего, но правила приличия обязывают выразить сочувствие.


— Мне жаль, — сказал я.


— А мне нет, — равнодушно ответил Рустик. — Думал, он помрёт, матушка бухать перестанет, а она теперь вообще из запоя не выходит. Надоели оба. Короче, не парься. Мать куда-то свалила, если и припрётся, то поздно ночью и сразу спать завалится. Вам не помешает. Пошли, чего стоите?


Дом пах. Остатками на донышках, объедками, перегоревшим этанолом. Кислой овчиной, пылью, трухлявым деревом. Нищетой, несчастьем, многодневными запоями. И табаком. Им провонялось всё: желтоватый растрескавшийся потолок, отстающие от стен обои и коврики, ковры, ковровые дорожечки, занавески, шторки, накидки, покрывала. Грязным текстилем было завешано, обложено и накрыто всё. И среди всего этого нагромождения грязной рухляди и барахла совсем не осталось места для воздуха. Рустик провёл нас по сумрачному коридору с сороковаттной лампочкой под потолком и распахнул дальнюю дверь:


— Любите друг друга, дети мои, пока утро не разлучит вас, — продекламировал он и оставил нас одних.


{Почти жених}

Я захлопнул дверь и задвинул защёлку, чобы не дать ядовитому воздуху затечь в нашу комнату. Оглянулся: давно тут не проветривали. Пахло трухлявым деревом и сыростью. Света сдёрнула с кровати одеяло, и в воздух поднялось целое облако пыли. Я повозился с залитой краской щеколдой и с треском распахнул окно. Стало легче.


— Ну ничего, — сказала она, — жить можно.


Жить тут я бы не хотел. Меня накрыло.


Вроде бы, мелочи... Я вырос в семье, где алкоголизм был проблемой теоретической. Мы о ней знали, но особо не сталкивались. Никто из моих родных не пил. Об этой стороне жизни я знал скорей из кино или сталкивался, бывая дома у моих друзей. После слов "Да, блин, предки опять бухают" я старался максимально быстро смыться на свежий воздух. Может, поэтому, я не переношу вонь немытого тела смешанную с вонью пережжённого этанола. Я к ней не привыкал с детства. Я не спал и не ел в атмосфере, пропитанной этими миазмами.


Я стоял у открытого окна и уныло смотрел в темноту. Я б с радостью забрал Свету и ушёл куда-нибудь в другое место, но было уже поздно, куда мы сунемся? В тёмном стекле окна, как на экране телевизора, отражалась стена с географической картой мира и на её фоне Светка, ярко освещённая лампочкой без абажура. Маленькая, вся будто из ватных шариков собранная. Она скинула всё и юркнула под одеяло, натянув его на подбородок. Но я стоял и тянул время.

Уныние и безнадёга этого дома заразили меня. Я больше всего на свете хотел сейчас отсюда свалить. Но Света высунула из-под одеяла пухленькую ножку и позвала игриво:


— Се-рень-ки-ий... Ложись уже...


Подавив вздох, я прикрыл окно и погасил свет. Быстро раздевшись, залез под одеяло.


Потом мы лежали в темноте. Светина голова на моём плече. Она пальцем рисовала узоры на моей груди и рассказывала про свою семью. И то, что было сейчас за стеной этой комнаты, ничем не отличалось от того, что было за стеной её комнаты, в её доме, в таком же неасфальтированном райончике, как этот. И, чтобы не впасть в уныние снова, я закрыл ей рот единственным доступным мне способом.


А потом Света лежала на мне, по-хозяйски, как на пляже, положив подбородок на руку. Она пальцем разглаживала мои брови, и трогала ресницы. Она спрашивала меня о моих родных, о том как и где мы живём, я неохотно отвечал. Я в принципе не любил говорить о своей семье. А она прижалась ухом к моей груди и спросила тихо:


— А что мы будем дальше делать?


Вот как ответить, не делая слишком длинной паузы? Я ж сразу понял, о чём она, дышал тише, чем билось сердце. Правильно было бы сказать, что ничего, что никаких планов у меня нет, и ей их строить тоже не стоит. Но проклятое воспитание "удобного человека" не давало сказать правду.


Я соврал в шутку про самые ближайшие планы, в надежде, что этого пока хватит. Но Света надула губки и сказала:


— Не, ну я серьёзно...


Я ответил серьёзно:


— Дальше мы учиться будем. Надо фазанку закончить. Я в институт собираюсь поступать.

Света потянулась вверх, ухватила зубами мочку уха.


Потом мы лежали на боку, она прижималась спиной ко мне и колыхала рукой географическую карту мира.


— Мы могли бы жить вместе... — Сказала она.


— Как ты себе это представляешь? — спросил я.


— У вас трёшка, твои могут выделить тебе одну комнату, если мы поженимся... Ну, как вариант.

Я посчитал до десяти и спросил:


— А мы уже женимся?


— А ты не хочешь? — голосом трёхлетней девочки спросила Света, поглаживая Африку.

Не давая мне ответить, она развернулась и впилась мне в губы, делом доказывая, как хорошо было бы на ней жениться. Но в мои планы это точно не входило.


Потом мы лежали молча. Я молчал, чтобы не делать больно. Света молчала, чтобы я заговорил первым. Мы долго молчали, потому что выдавить хоть что-то из себя я не мог. Я настолько не умел говорить слово "нет", что уже продумывал детали потенциальной свадьбы с тайным облегчением осуждённого, уже сидящего на электрическом стуле. "По крайней мере скоро это кончится" — убеждал себя он/я. В этот момент с треском распахнулась входная дверь. Мы замерли. Хриплый женский голос пробурчал что-то матерное. Загремела падающая полка. Опять маты.


— Мать Рустика, — шепнул я тихо Свете.


— Блиин, — ответила она. И тут вскинулась: — Свет!


Она потянулась к настольной лампе, которую мы зажгли вместо ночника, щёлкнула тумблером. Но нас уже заметили. Мать Рустика дернула за ручку двери. Хорошо, что я запер её на щеколду.


— Русь! — Она бахнула кулаком в дверь. — Открой!


Мы лежали не дыша. Я понятия не имел, что делать, если щеколда не выдержит, и она войдёт внутрь.


— Ру-уся! Открой маме! — Не унималась она. — Я знаю, что ты там.


В дверь снова бахнуло, уж не лбом ли.


— Рустам! Открывай немедленно! Опять бабу привёл?


Судя по голосу, она сползла на пол:


— Такой же кобель как папаша твой... — Бурчала она, сидя на полу — Все вы одинаковые... Трахари...


Она продолжала бить в дверь то ли локтём, то ли затылком, но уже без былого энтузиазма, и вдруг завыла:


— Открывай, я твоей шалаве волосья повыдираю!


Заскрипела лестница. Я услышал усталый голос Рустика:


— Мать, ты чего орёшь? Я наверху живу давно.


Он помог ей подняться.


— Сынок, там кто-то есть. — Сказала мать заплетающимся языком.


— Мам, там никого нет.


— Нет, есть, дверь... прр... не открывается. Изнутри заперлись. Может, воры?


— Мам, ну какие воры? Что у нас воровать? Да перекосило её просто. Завтра поправлю. Пойдём спать... Пойдём, я тебя уложу.


Голоса удалились. Через несколько минут Рустик поскрёбся в дверь.


— Ну что вы? Всё в порядке? Не напугались? — Спросил он.


Я отмахнулся:


— Нормально. Нам лучше уйти, наверное.


— Куда вы пойдёте посреди ночи? Спите спокойно... Или не спите неспокойно... Я её спать уложил, она до обеда дрыхнуть будеть, хоть из пушки стреляй. Бухая в дымину. Всё, давай, закрывайся. Светик... — Он помахал рукой и скрылся в темноте.


Утром мы тихонько выбрались из дома под богатырский храп мамы Рустика. Уехали в центр. Я сослался на выдуманное обещание помочь в чём-то там по дому и сбежал, чтобы не продолжать душный ночной разговор. Встретились возле автобуса в Андреевку. Я обнял её, попросил не торопить события, нежно поцеловал в губы, опять глупо понадеявшись, что этого хватит. Потом мы работали, и я всегда оказывался на грядках где-то недосягаемо далеко от участка Светки, и всё думал, что само оно как-то рассосётся, и не дура ж она, всё сама поймёт. А потом совхоз устроил дискотеку, и всё стало совсем невесело.


{Дискач в совхозе}

— Если ты меня бросишь, я... — Она изобразила себя, повешенную. Я посмеялся и махнул рукой.


— На дискач идёшь? — Крикнул я ей


— Да, чуть позже, мне надо припудрить носик.


— Ладно, увидимся.


Всю неделю после севастопольских выходных мы со Светкой ходили параллельными курсами и не пересекались. Я работал на самых дальних грядках, в столовую попадал то рано, то поздно. На обратном пути с поля обзирал окрестности, обходя фасад пансионата кружными путями. Трусил? Ну да. Был кое-какой опыт. Первый.


Я возвращался из школы и столкнулся с ней в дверях квартиры. Она, Света, тряхнула лакированным начёсом и лопнула розовый пузырь бубль гума мне в лицо. Я открыл рот сказать "привет, а какого... ты тут делаешь?" и закрыл. В проёме двери стояла мама с презрительно поджатыми губами. Света молча процокала каблуками по лестнице и скрылась из виду на несколько лет. Другая Света, не эта.


Потом мама курила в форточку на кухне и поливала меня обобщениями. Когда я окончательно осознал, что я "такой же козёл как и все", и "мне, как и всем остальным, только одно нужно", мама перешла к сути. С крайним отвращением ко всей моей грязной мужской кобелиной натуре, она процедила:


— Эта лярва заявила, что беременна от тебя. Что, побледнел? Страшно? — Её холодного презрения хватило бы, чтоб заморозить всю планету.


Гордость не дала мне ответить. Я сидел, глядя в одну точку, и терпеливо ждал, когда она закончит. Выдержав паузу, мама продолжила:


— Врёт, конечно. Я ей ответила: "А ты чем думала? Ему 14 лет"


Тишина.


— У мужика мозга нет. Сделал своё дело и свалил, а женщина должна думать о последствиях. Взрослая баба уже. Сколько ей знаешь?


Спокойствие.


— А я знаю. Она мне паспорт тыкала. Скоро 18. С деревни какой-нибудь. Ищет, где в городе осесть.


Я молча сверлил взглядом дырки в псевдомраморной дверце кухонного шкафчика. Не получив никакой реакции, мама зашла с другой стороны:


— А страшная какая... Как моя жизнь. Получше не мог найти? — Эту фразу я уже слышал. Прошлый раз она относилась к моей первой безнадёжной любви, самой красивой девчонке школы. Опять мимо.


Я поднял на неё глаза:


— Я могу идти?


— Иди. — Мама зажгла ещё одну сигарету и отвернулась к форточке. — Предохраняться не забывай! — Крикнула она мне в спину напоследок. Я не ответил.


И вот снова здравствуйте. И снова Света.


Когда ты маленький, и лежишь в своей кроватке под куцым одеялком, в полной темноте, потому что безжалостные родители не дают спать при свете... Когда из-под кровати тянется костлявая рука с кривыми когтями... Когда с тихим скрипом приоткрывается дверь полированного шкафа, а там, между бабушкиных крепдешиновых и кримпленовых платьев, прячется что-то большое и бесформенное, с голодными глазами, и оно уже занесло ногу... Что остаётся? Натянуть на голову одеяло и поджать босые ноги в надежде, что, если ты не видишь, то и тебя не видно.

С некоторыми такая привычка остаётся до старости. Я сам от неё очень долго и мучительно избавлялся.


Поэтому я избегал Свету и надеялся, что она сама рассосётся. Проблема, Света — без разницы. Я ж не один парень в Андреевке, найдёт себе нового кекса. И работало же. За несколько дней ни одной встречи, и будто и не было душных разговоров и хозяйских планов на мой счёт. Расслабился, потерял бдительность. Теперь смотрю на пантомиму "повесившейся от неразделённой любви" Светки и делаю вид, что это смешная шутка.


— Пошли, — машут рукой друзья. Нас ждут дискотечные огни.


...

Мы прыгали кониками и слониками под "It`s my life" албанского доктора.

Топтали четыре шага под "Bad bad boys, come with me" трёх шведских эфиопок,

дурели и орали "Как это мило!" под "Мальчишник".

Светка всё время скакала и кричала где-то рядом. Она то вешалась на моей шее, то исчезала в толпе.


Потом наш диджей Вовка поставил "Странные танцы" нашего, русского, "Депеш Мода", и я пригласил незнакомую, но очень симпатичную девочку. Я держал бережно её ладошку левой рукой, а правой прижимал к себе, может, чуть сильнее, чем следовало. Но она не оттолкнула, и ко второму куплету я обнимал её обеими руками, а она положила голову на моё плечо, и её дыхание щекотало мне шею. Мысли про Свету как-то быстро и с облегчением покинули мою голову.

Когда Рома Рябцев грустно протянул "В переходах подземных станций. В переходах...", я отпустил её, но старался не терять из вида. И всё было хорошо, пока не пришла девочка-гора, Светкина соседка по комнате. Так совпало, или она выжидала, сидя в засаде, но в перерыве между песнями она подлетела ко мне, сокрушительная как бульдозер. Её тело колебалось с какой-то неестественной амплитудой, живот и грудь колыхались волнами. Сжатыми кулаками она трясла в воздухе и повторяла:


— С-су-ука! С-су-ука!


Она выдавливала это слово из себя, как давят зубную пасту из почти пустого тюбика. Для усиления эффекта мимо, ревя сиреной и моргая мигалкой, пронеслась скорая в направлении пансионата, и шерсть у меня на загривке встала дыбом. Я стоял в пустом круге посреди затихшей дискотеки, в ушах билось сердце, в голове одна мысль:


"Вот дура!"


{Ночной вызов}

"Ууиииуииу..." — под моргание синего ведёрка РАФик скорой скрылся за поворотом. Я вышел из ступора и кинулся к пансионату. Светкина соседка визжала что-то мне вслед, я уже не слышал. В ушах стучало:


"Что я наделал? Что я натворил? Это всё из-за меня!"


В чём я был виноват? Да ни в чём. В чём я по-настоящему крут? Во взваливании на себя вины за всё кругом происходящее. Я нёсся к пансионату, не разбирая дороги, как несётся атакующий носорог через затихшую саванну, и перед моими глазами висела красная пелена.


Вытаскивают ли её сейчас из ванны, полной крови, или вынимают из петли — её гибель на моей совести. И как мне теперь с этим жить? В каких-то 20 метрах от пансионата чья-то крепкая рука схватила моё плечо. Я попытался вырваться, но меня обхватили поперёк туловища и грохнули на газон.


— Тихо! — прошипел мой друг Ваня. Я извивался, дёргался, всё без толку. Вырваться из его стальной хватки было нереально. Ваня занимался у самого Палыча, известного в Севастополе монстра единоборств и выживания, а я так, бывший каратист-неудачник, списанный после травмы спины.


— Слезь с меня, — шипел я ему в ответ. А он просто тихо сказал:


— Серёг, не угомонишься — вырублю, — и я смирился с неизбежным.


Рядом присел на корточки Лёня, наш почти полный тёзка президента.


— Серый, — сказал он, — я схожу на разведку и всё выясню, а ты с Вано посиди тут тихо. Нечего тебе там мельтешить.


Он скрылся за углом. Оттуда доносились возбуждённые голоса, на стены домов ложились синие отблески. Ваня сжал моё плечо:


— Успокоился? — Спросил он. — Отпускать можно, не убежишь?


— Не убегу, — ответил я. — Понимаешь, что это всё из-за меня?


Ваня философски пожал плечами в духе "жизнь это тлен" и ничего не ответил. Мы сидели в темноте под стеной какой-то будки, скрытые густыми кустами магнолии. За углом бурчали недовольные голоса и совка-сплюшка свистела свой вечный крымский реквием по загубленной девичьей жизни.


Вернулся Лёня, опустился на траву рядом.


— Всё, Серый, кирдык тебе. Надо валить из города.


Чем меня там ещё напугать можно было? Я уже себе представил всё самое страшное, но при этих словах зашевелились волосы у меня на затылке, безо всяких фигур речи. Я просто поверил, потому что ничего хорошего от всей этой ситуации не ждал. А Ваня спокойно сказал:


— Хорош стебаться, чё там?


А там...


...

Девочка-гора тоже пришла на дискотеку. Оттопталась своё у стенки, скромно но с надеждой посверкивая глазами на прыгающих рядом парней. Никто не подошёл. И дело было не в каких-то физических изъянах. Просто так бывает.


Нелюбовь к себе, полной и некрасивой, перековалась в ненависть к другим. Напряжённые мимические мышцы лица застыли навсегда в брюзгливо-злобном выражении. Она превратилась в магнит, вечно заряженный не так, как надо, отталкивающий, а не притягивающий, и вся жизнь стала сплошным доказательством несправедливости и недооценённости.


Пришла на дискотеку, никто не пригласил — "все парни козлы, не ценят, только на одно западают, а прекрасной моей души не видят". А если б пригласил кто-нибудь — "небось поржать, поиздеваться надо мной решил". И хочется из этой корявой парадигмы выбраться, а мысли и эмоции катятся по привычным рельсам. Люди тянутся к тем, у кого светится радость в глазах и избегают тех, кто гудит, как трансформатор от злобы.


И вот этот самый гудящий трансформатор, обиженный невниманием, пришёл домой, в комнату пансионата. Там, на кровати, лежит её соседка по комнате. Лежит, не шевелится, на вопросы не отвечает. На тумбочке — пустой стакан и упаковка каких-то таблеток. А ведь недавно, такая счастливая приехала с выходных... Ведь говорила же ей: "Все мужики — козлы. Всем от нас, женщин, одно только надо. Поматросит и бросит. Все они на одну колодку". Уж кому, как не ей знать об этом. И вот результат: бездыханное тело подруги, а этот гад где-то там на дискотеке скачет, новую жертву себе ищет.


Соседка несётся к комендантше:


— Там Светка Дейчева наглоталась таблеток от неразделённой любви, надо срочно скорую!

Комендантша, схватившись за бабетту, звонит 03.


— Бедная девочка, вот разведёшься с моё, поймёшь, чего они стоят, кобели пролятые! — Сокрушается она, слушая гудки.


Ну, всё это, как вы, наверное, догадываетесь, плод моего воображения. А что на самом деле увидел и услышал Лёня под пансионатом?


Из подъезда вышел раздражённый врач, за ним семенила комендантша.


— Так таблетки же на тумбочке лежали. — Лепетала она. — Что мы ещё могли подумать?


— Таблетки? У девочки здоровый крепкий сон и немного пониженное давление. От аскорбиновой кислоты ещё никто не умирал. Ну максимум диарея! Вы читать не умеете?


— Я не...


— Слушайте! — Он грозно ткнул в неё пальцем. — За ложный вызов вы ответите. У нас бензина не хватает, а мы мчим сюда из Бахчисарая, чтобы молодой здоровой бабе давление померять. Но у меня идея. Я сейчас забираю вашу фальшивую самоубийцу и мы её везём оформлять в ПНД [Психо-Неврологический Диспансер, клеймо на всю жизнь]. Как вам? Чтобы обидно не было, а?

Комендантша потрясённо закрыла рот рукой:


— Ой! Пожалуйста, не надо в ПНД. Простите нас, мы просто перепугались. Дети, сами понимаете...


— Дети... — Буркнул врач, садясь в машину. — Вот и следите за детьми получше!


Скорая уехала в сизых клубах выхлопных газов. Виновница ночного переполоха стала тихой, и даже незаметной, что было особенно удивительно при её габаритах. А Света... Света больше встреч со мной не искала.


...

Много-много лет спустя я приехал в Севастополь. Стоял на площади Нахимова возле входа на Приморский бульвар, а мимо меня проехал троллейбус, и огромную его баранку крутила улыбающаяся маленькая девочка, Светка Дейчева. Значит, всё у неё в жизни хорошо. Ни одна девушка в этой истории не пострадала.

Конец


Только ради про-статуса на литрес!

Моя новая книга "Медленный ад" с фантастической скидкой: всего за 45 рублей!

Предыдущий пост в серии
Показать полностью 1
31

Фазаны на винограднике

Фазаны на винограднике Авторский рассказ, Проза, Продолжение следует, Самиздат, Писательство, Студенты, Виноградник, Крым, 90-е, Длиннопост

{Возьми на ручки}Я был лучшим учеником класса, всю школу одни пятёрки. Любая четвёрка — дома пилка дров, в два голоса:

“Четвёрка хуже двойки! Двойка — просто не знал, четвёрка — значит кто-то знает лучше тебя... Он тебя за пояс заткнёт...”
“Будешь так и дальше учиться — пролетишь мимо института, будешь дворником, улицы мести...”
“Ты должен получить золотую медаль...”
“Ты должен быть лучшим...”
“Не поступишь — загремишь в армию, отправят в Афган...”
“Не поступишь... барабанная дробь... прямая дорога в ПТУ”

Жуть. Знакомые обороты?

Зловещие предсказания начали сбываться

Медаль пала в неравной борьбе озабоченной классухи с моим пубертатом. В выбранный институт с первого раза не поступил. В запасной вариант тоже. И всё бы ладно, год поработаю, поступлю со второго раза, но есть одно осложнение: пенсия по утере кормильца, которую платят только во время учёбы. Какие-никакие, но деньги. Мама напрягла знакомых, и впихнула меня в ПТУ, учиться на телемастера. Чтобы пенсию не потерять.

Я и ПТУ... Я! и пту... Каким высокомерным болваном я был...

И вот первый день…

Знаете, как я это себе представлял? Такой холёный домашний кот, которого кинули на помойку, в центр бродячей кошачьей стаи. Пэтэушники. Такие хулиганы-вырожденцы, обязательно с беломориной, прилипшей к откляченной нижней губе. И, обязательно, в клешах и кепке. В Советском Союзе не особо старались повысить престиж средне-специального образования. На дворе 90-е: мальвины, пирамиды, часы "Монтана", а у меня стереотипы с плакатов раннего детства.
Ожидание ≠ реальность

Забегая вперёд, там, в фазанке* был, наверное, самый весёлый год в моей жизни. У нас была крутая и очень дружная группа под руководством мастака Ситыча. Подслеповатого, глухого, чего ещё желать студенту?

Не успели мы особо раззнакомиться, как нас отправили в совхоз собирать виноград. Я не был привычен к ручному труду. У нас не было дачи, и мои родные гордились этим. Мы, городские, руки в земле пачкать не будем. Дачи у частников, машины тоже. Слово “частник” произносилось с презрением и плохо скрытой завистью. Снобизм временами принимает причудливые формы.
Как-то я не подумал об этой советской традиции.

Сейчас в кандалах наше ПТУ погонят на плантации, и Ситыч на гнедом коне будет гарцевать по полю и бить нагайкой по нашим мокрым от пота спинам. Я был угрюм, остальные нет. Подошёл к нашим. Феликс травил байки про Банана, пацана из нашей группы. Это как мальчик Бананан из фильма Асса, только на один слог короче. Банан косил под Рому Рябцева, разговаривал чуть в нос, почему-то это считалось круто.

Под “...а остров оказался обитаемым, и когда корабль спасателей подошёл к берегу, в воздухе уже пахло жареным б(Б)ананом”

Все грохнули, Банан насупился, а я понял, что, наверное, ничего страшного во всём этом нет.
Подогнали автобусы, старые раздолбанные ЛАЗы. Нас было так много, что мест не хватало. В открытые двери нашего ЛАЗика просунулся Ситыч. Держа очки перед глазами, он оглядел салон. Высунулся наружу:

— Нет свободных мест всё занято.

Под окнами автобуса стояла стайка девчонок-электромонтажниц. Мы возбуждённо загалдели:

— Пусть залазят!

— Место уступлю!

— На коленках посидят!

Ситыч замахал на нас руками:

— Хватит галдеть! Один автобус поломался, не доехал. Потеснимся?

— Конечно! — заорали мы.

Девчонки полезли в автобус. Одна из них, маленькая, похожая на Румянцеву в фильме “Девчата”, только с залитым лаком начёсом, остановилась возле меня. Я подскочил, говорю:

— Садись, я постою.

Она сверкнула белозубо, сморщила веснушчатый нос:

— Сиди. Возьмёшь на ручки?

— Залезай.

Она без разговоров прыгнула на моё правое колено, обхватила за шею:

— Я Дейчева. Света

“Опять Света...” — подумал я.

Автобус запрыгал на ухабах, Света на моём колене, взвизгивая на особо крутых подлётах. Всю дорогу до Андреевки я прижимал её к груди, чтобы не улетела вслед за моей недавней грустью.

*Фазанка — от ФЗУ, фабрично-заводское училище. Фазанками ПТУ называли в Севастополе, на Украине употребляли слово “бУрса”

{Служивые}
Как ни старался бесноватый Горбачёв вырубить все виноградники в Крыму, а на мой век хватило. Казалось бы, какое отношение к алкоголизму имеют уникальные сорта винограда, из которых делают элитные вина... Но властный голос сказал “Анкор!”. Горби послушно прыгнул через палочку, и подставил холку под ласковую руку хозяина, радостно виляя хвостом. Конкурента убрали: мелочь, а приятно. А наши виноградари сплюнули и пошли восстанавливать всё, в очередной раз уничтоженное. О выброшенном на помойку истории президенте в Крыму вряд ли кто-то жалел.

Конечно, мы думали: эх, сейчас как нажрёмся винограда!

Конечно, совхозники снисходительно улыбнулись в усы.

Нас послали на уборку самых ординарных сортов: ркацители и изабеллы. Первый был на редкость кислым, от второго характерный привкус и запах не выветривался никогда. Оба в промышленных масштабах потребления вызывали жуткую изжогу и прочие проблемы с пищеварением.

Неподалёку были виноградники с элитными “Победой” и “Кардиналом”, но нас туда не пускали. От бесплатной раб. силы ценный продукт охраняли вполне делового видя дядькИ с ружьями, предположительно, заряженными солью. Мы так думали. К счастью, никто это своими мягкими тканями так и не проверил.

Автобусы остановились на заасфальтированной площадке перед трёхэтажным пансионатом. Нас построили. Ситыч, щуря слепые глаза прошёл вдоль строя, выкрикивая наши фамилии, мы поочерёдно “якали”.

“Потому что дисциплина должна быть!” — говорил Ситыч, торжественно вздымая указательный палец.
Мы согласно кивали: кому, как не нам об этом знать.

Перекличка закончилась, в дороге ни усушки, ни утруски, все доехали до конечного пункта. Пересчитанные девчонки ускакали в пансионат. Их равномерно расселили по трём этажам, а мы на месте сразу оценили удобство перемещения до третьего по балконам без всяких акробатических навыков.

Сверкнула мне на прощанье улыбкой Светка Дейчева, прежде чем скрыться за углом. Я помахал ей рукой. Ну совсем не мой типаж. Ну вот ни капельки. Если не считать, что любовью нежною люблю девчонок живых и чуть сумасшедших. А тут всё присутствовало в превосходной степени.

Нас нестройной колонной пригнали на площадку, заросшую прижухлой за лето травой. По периметру стояло три плацкартных вагона на кирпичных подставках вместо колёс. Вместо некоторых окон зияли дыры, но это совхозников не парило. Пейзаж не вдохновлял. Зелень с кипарисами и магнолиями — это где-то там, в женском царстве ловких пальчиков электромонтажниц, расправляющих чистые простыни на кроватях с полированными спинками.

У нас — хардкор. Облупленные эмалированные умывальники под навесом, сушёная трава на плацу, сушёная трава до горизонта и труп поезда с советскими гербами по зелёной краске. Мы закинули сумки и заняли свои места согласно купленным билетам.

Купе проводников заняли двое служивых: Миша и Рома. Они быстро взяли на себя роль взводных. Мы не парились ровно до того момента, когда на рассвете следующего дня они встали в разных концах вагона с короткими арматуринами в руках. С воплями:

“Р-р-рота, подъём!”

они строевым шагом двинулись навтречу друг другу, молотя своими дубинами по облезлым поручням.
Тут, казалось бы, восстать, устроить им сталинградскую битву. Нас много, и поздоровее были некоторые, как друг мой Ванька, например. Но зачем? Утренний адреналиновый будильник был единственный причудой.

Зато мы быстро оценили, как удобно иметь прослойку между группой и Ситычем, лихую и безбашенную. На любую реплику мастера служивые рявкали, по-военному грасссируя, что-то не поддающееся переводу. Ситыч плыл и млел, эти звуки ласкали его слух, как нежное воркование опытного искусителя ласкает пушистые ушки наивной барышни. Удовлетворённо покивав, он мигом переключал своё внимание на что-то другое, и мы могли спокойно возвращаться к своим безобразиям.
И первое как раз уже готовилось, когда двое фазанят, Вадик и Владик, два попугайчика-неразлучника, неподалёку обнаружили растение из семейства паслёновых с очень любопытными свойствами...

{Кролики}
У меня есть немалый опыт общения с одержимыми людьми. Одержимыми по-разному. В том числе людьми с зависимостями. Мой школьный друг Феликс в десятом перешёл с лёгких на тяжёлые. Его любимая сказала:

— Если ты не бросишь, я уйду.

Он ответил:

— Если ты уйдёшь, я повешусь.

Он не бросил.

И они оба выполнили свои обещания.

Через пару лет Феликс приснился мне. Он шёл следом по Сумской* и что-то бормотал под нос. Я кинулся к нему: “Ты жив?” Но он только смотрел сквозь меня и говорил тихо что-то неразборчивое. Я попытался его обнять и не смог. Не потому, что он был бесплотным, а потому, что промахивался. Я загребал воздух, а он оказывался на шаг дальше, или левее. Так я и не узнал, о чём он думал, когда совал свою умную голову в петлю, что его толкало: желание доказать или тоска, не дающая жить.
В нашей группе в ПТУ тоже были друзья с такой зависимостью, Вадик и Владик. До шприцей дело тогда ещё не дошло, но в некоторых специфических областях ботаники они разбирались на отлично. В отличие от Феликса, на самом деле умного, думающего парня, Вадик с Владиком горя от ума не знали. Может, поэтому они тогда веселились в колхозе, а не лежали на Мекензиевых горах**.

За прошедший день мы от души намахались и накидались виноградом на свежем воздухе. Бессонница нас не мучала. Только служивые вырубили свет, вырубились мы. Под тихое урчание перловки с мясом белого медведя в животах, мы бегали по бесконечным рядам ркацители за весело повизгивающими электромонтажницами, кидались в них спелыми гроздьями винограда, а они в нас тем, во что были одеты. Сон, похожий на райские кущи выполнившего свою шахаду воина, разорвал истошный вопль:

— Кролики!!! Лови их!

Я подскочил и врезался головой в багажную полку, вокруг заворочались соседи. Опять вопль, из другого конца вагона:

— Вон он! Лови!!!

Топот ног. В коридоре возле нашего “купе” появилась щуплая фигура. За спиной в окне висела круглая луна, я видел только силуэт. Неизвестный почесал затылок и изрёк:

— На этой грядке я уже урожай собирал.

И ускакал в другой конец вагона.

Мой друг Ванька, который позже стал местным лидером в секте харизматов [я не в курсе, как они друг друга называют] с размаху долбанул пяткой в стену и заорал:

— Эй, командиры, у нас кто-то с катушек слетел.

Пара наших служивых спала в купе проводника, единственном месте, которое закрывалось сдвижной дверью, поэтому начало представления они благополучно проспали. Ввагоне зажглись плафоны. Взъерошенная голова Владика появилась в проёме нашего “купе”. Он внимательно осмотрел пол, поднёс к губам палец:

— Тсссс!

Мы замерли...

Осторожно, на носочках, он вошёл между полок, застыл. Коршуном бросился на что-то вниз, на пол, по пути врезался башкой в стол. Удерживая под своим скрюченным телом воображаемую добычу, он заголосил:

— Вадя-а-а! Я его поймал!

Ваня свесился с полки, спросил ласково:

— Владик, покажи нам, что там у тебя? Кого ты поймал?

Владик повернул к нему голову и сказал обиженно:

— Я тебя, Настюх, ещё не простил!

И опять уткнулся лбом в грязный пол.

Мы скрутили обоих, стянули им руки ремнями. Что с ними делать никто не знал. Решили: пусть сидят, к утру может отойдут. И только погасили свет, на площадку перед нашими вагонами вкатила скорая.
Миша, один из наших служивых обречённо покачал головой:

— Картина Репина “Приплыли”... Стуканули. Нарколожка прикатила.

— И что теперь? — Спросил кто-то.

— На учёт поставят и исключение. И всю жизнь испорченная справка из ПНД***.

Миша быстро оценил обстановку.

— Вань, — выбрал он самого здорового, — откати дверь в конце.

В вагоне мы занимали две трети его длины, оставшаяся треть была совсем разгромленной, без окон, со следами пожара. Проход к ней был перегорожен снятой купейной дверью. Ваня открыл проход мы впихнули туда связанных товарищей, уложили на пол. Их, кажется, начало отпускать. Пацаны лежали на полу и молча таращили на нас глаза.

— Закрывай! — Скомандовал Миша. Дверь темницы захлопнулась. Буквально через минуту в вагон вбежал Ситыч:

— Всем на построение! — закричал он.

Мы потопали на выход.

Я вспоминаю нашего мастака, и думаю, сейчас бы ему здорово прилетало за внешнее сходство с Джо Байденом. Вылитый американский президент, только вместо пересаженной неясно откуда шевелюры — редкие кудряшки на розовом черепе.


Мы построились, по бокам от нас встали шеренги из соседних вагонов. Мастера устроили перекличку. Из первого санитары вывели двух пацанов. Оба ловили на себе каких-то насекомых.

— Прикинь, — толкнул меня кто-то из наших, — наши хоть кроликов ловили, а эти блох.

Ситыч повернулся на шёпот. Миша, не дожидаясь, рявкнул:

— Р-разговорчики в стр-рою!

Наступила тишина. Первая группа пересчиталась, двоих бедолаг упаковали в РАФик.

Ситыч развернулся к нам со списком. Лампа, висящая на растяжках над нашей площадкой давала слишком мало света. Он стянул очки с носа и, держа их перед списком, начал зачитывать фамилии.

— А... Аби... Абигайлов?
— Я!
— Бак... ла... нов?
— Я!
— Бе-е... не... диктов?
— Я!

Когда дошла очередь до фамилий наших ночных охотников, кто-то из второго ряда тоже крикнул:
— Я!

— У меня все на месте. — Развёл руками Ситыч.

Один из медиков посмотрел на нас с сомнением, залез в вагон, но вглубь заходить не стал. Провели перекличку и в третьем вагоне, новых нарушителей не обнаружили. РАФик с горемыками укатил на хутор Пятницкого****

— Орлы! — потряс кулачком Ситыч нашей шеренге. — Мои бойцы за здоровый образ жизни!

— Радстратьсятащмастер! — Лихо проорал Миша в ответ и счастливый Ситыч пошёл досматривать сон.
Утром Вадик с Владиком бегали по вагону со слезами на глазах:

— Пацаны, вы настоящие... Настоящие...

Выговорить, кто мы “настоящие...” от избытка чувств у них так и не вышло. Миша поймал обоих, обнял за шеи по-отечески, так, что на дурных лбах вены повздувались.

— Ну, что, — сказал он, — теперь вы у нас “Кролики”. И вам круто повезло. Если б вас штырило так же, как соседей, стали бы “Блохами”.

С тех пор никто кроме как “кроликами” их не называл.

А потом я решил стать виноградарем-ударником, потому что, только перевыполнив план, можно было уехать на выходные домой, а Светка Дейчева, оказалась не против со мной погулять по Севастополю.

*Сумская — улица в Харькове
**На Мекензиевых горах находится одно из городских кладбищ в Севастополе
***ПНД — Психоневрологический диспансер. С такой справкой было очень сложно устроиться на хорошую работу
****Так называется севастопольская психушка

{Ночной набег}
О чём говорят мужчины вы уже знаете.

А о чём думают 17-летние пацаны примерно с подъёма и до самого отбоя, и ещё некоторое время после него, в курсе? Да ещё и вдали (относительно) от дома. А если в километре от твоей холостяцкой вагонной полки трёхэтажный пансионат... А в нём в кроватках с полированными спинками спят девочки-электромонтажницы с ловкими пальчиками и насмешливыми улыбками?.. Там пахнет помадой, конфетами и тёплой кожей... И лаком для волос. Сильней всего лаком для волос. “Прелесть”.
Ну конечно об уборке винограда ударными темпами, о чём ещё?

Сколько раз мы мысленно благодарили архитектора пансионата, сделавшего такие удобные балконы, по которым без всяких навыков скалолазания можно было добраться и до третьего этажа.

Сколько раз мы бессовестно и эгоистично радовались слабому зрению нашего мастера, который, даже поймав с поличным, не мог потом никого из нас опознать. Все мы, ”Маугли”, были для него на одно лицо.

Мы обнесли все грядки, утрамбовали виноград в большие баки, типа мусорных. Кто-то хотел залезть сверху и скосплеить Челентано из “Укрощения строптивой” и мы бы даже ему подпели:

“Фьёри э фантазия
Ла-лала-лала-ла”.
Но злой рок в облике совхозного надсмотрщика разогнал нашу креативную группу.

Да и толку? Камер у нас не было, интернета тоже. Так, воспоминания на всю жизнь, не больше. Фоток нет, пишу вам текстом. 1992 год. Да, тогда был совсем другой мир.

С набитыми виноградом животами вечером идём “домой” в вагон. Как первомайская демонстрация, только без лозунгов и знамён, чеканя бодрый шаг держим равнение на фасад пансионата. На трибунах своих балконов стоят девочки и машут нам руками. И на одном из балконов второго этажа прыгает мелкое улыбающееся счастье, Светка Дейчева. Она машет рукой мне, играет бровями, изображая головой болливудскую танцовщицу, и её большой палец как бы невзначай тыкает в развевающуюся за спиной занавеску. Я тоже машу ей и считаю:

Раз... Два... Три... Четыре... Пятый балкон слева, второй этаж.

Я подмигиваю ей, она мигает обоими глазами сразу. Я иду в вагон и никак не могу перестать улыбаться.

Ночь. Закончились уютные разговоры в вагоне без стука колёс. Закончился чай, вскипячённый прям в стакане двумя лезвиями “Нева”, погасли плафоны. Тишина у аскетов, шуршание у гедонистов. Две тени бегом пересекают плац, похоже и мне пора.

Я не с ними, я сам. Они, два друга, с первого дня занимаются ночным скалолазанием. Там, в кустах под пансионатом, они и познакомились. Сегодня ночью я выждал минут десять, им как раз хватило очистить фасад перед моим восхождением. Как тать ночной, по кустам и зелёным посадкам, избегая фонарей, бегу вперёд извилистым зигзагом. Без задержки взлетаю на второй этаж, чуть не рву натяную верёвку с трогательными розовыми шортиками.

Тишина, свистят цикады, тихо шевелятся мясистые листья магнолий. Ночь в крымском раю. Я тихонько, кончиками пальцев, тарабаню в стекло. Через минуту возникает умильная заспанная мордашка Светки. Она делает круглые глаза и отодвигает щеколду.

— Тсссс! — шипит она мне, показывая на вторую кровать, где, укутанное простынёй, вздымается тело её массивной соседки. Я впиваюсь в губы Светке, или она мне, или это произошло одновременно. Придерживая за талию, аккуратно опускаю её вниз. Она вцепляется мне в губу зубами, и держит так и улыбается, и поэтому я очень осторожен. Мне губа ещё пригодится, я не так давно научился ей пользоваться. Скрипят пружины кровати под нашей тяжестью: маленькой девчонки и тощего подростка.

Заворочалась в темноте белая гора, бурчит:

— Совсем, Светка, охренела? Спать не даёшь.

Светка машет рукой и с улыбкой, чавкая, жуёт моё лицо, или я её... Чёрт там уже разберёт.
Горе́ на соседней койке беспокойно. Она грустно скрипит пружинами и вздыхает, и тихо бормочет что-то обиженно.

И только я решил опустить свой длинный нос ниже, в коридоре затопали ботинки. Кто-то затарабанил в дверь дальше по коридору.

— Девочки! Откройте немедленно! — Закричал грозно низкий женский голос. Захлопали двери по этажу. Всё ближе и ближе к нам.

— Светик... — Я корчу рожу, выражающую моё отчаяние и бегу на балкон. Там, внизу, как волк из игры “Ну, погоди!”, Ситыч мечется перед фасадом и пытается словить все падающие с балконов яйца в одну корзинку. Я соскальзываю вниз, чудом выворачиваюсь из его не очень цепких лап. Он что-то кричит вслед, но я лечу по дороге, сверкая пятками. Куда ему меня догнать?

Когда он дотрусил до вагона, полностью укомплектованная группа будущих мастеров по ремонту и регулировке теле- радио- аппаратуры лежала на своих полках и пускала счастливые пузыри. Ну ладно, трое притворялись... Дважды прошёл он по тёмному вагону, приглядываясь, прислушиваясь. Может, надеялся, что дыхание выдаст. Без толку.

Утром мы построились на плацу перед вагоном под наш отрядный марш “Стоп, коники! Стоп слоники! Итс май лайф”. Ситыч бегал вдоль строя, пытливо заглядывая в наши наглые глаза. Мы их старательно таращили, пряча смех под горлом.

Никак.

— Ну что, никто не признается? А, Маугли? — Спрашивал он с отчаянием в голосе.

Маугли, не понимая, пожимали плечами.

— А-ай! — Досадливо махнул на нас рукой мастер и с опущенной головой ушел прочь. Даже жаль его немного стало...

А с той ночи в пансионате мастера и комендантша устроили еженощные дежурства.
И тогда же нам объявили, что ударники уже не очень коммунистического труда будут отпущены домой на выходные. Мы со Светкой спросили друг друга:

— Смогём? — и, кивнув синхронно, пошли перевыполнять план.

Продолжение следует

Только ради про-статуса на литрес!
Моя новая книга "Медленный ад" с фантастической скидкой: всего за 45 рублей!

Следующий пост в серии
Предыдущий пост в серии
Показать полностью 1
15

Детство Оксана

Оксан танцует под подъездом многоэтажки. В левой руке полупустая полторуха с крепким пивом. В правой блютуз-колонка. Ему сегодня 45. Был бы бабой, был бы опять ягодкой, а он скорей сушёный финик. Если сзади посмотреть – за прошедшие годы и не изменился. Пока не повернёт почерневшее от пьянки лицо.

Детство Оксана Авторский рассказ, Проза, Алкоголизм, Домашнее насилие, Детство, Детство в СССР, Длиннопост

Бабули на скамейке радуются, хлопают в ладоши, подвзвизгивая в такт песне. Оксан их часто развлекает. А ещё даёт им о чем пошушукаться, покачать головой, пожмуриться сладострастно с отвращением. Повезло, не в каждом доме живёт такой выпуклый объект пересудов. Оксан всё про них знает. Привык за свою жизнь к смеси брезгливости и болезненного любопытства в глазах. Уже не переживает.


"Мама, я танцую, под нашу "Босу-ю"


Песня какая-та невесёлая, не смотря на "Хоп-хоп-хоп!" Маму вспомнил. Когда Оксан маму вспоминает, злится. Папу - грустит. Сейчас про папу будет:


"Папа, не жди дома, я уже пьяна"


Колени ослабли, Оксана повело. Он плюхнулся на скамейку напротив дружелюбно улыбающихся бабуль. Подмигнул, цыкнув зубом. Знает он цену этим улыбкам:


"Шу-шу-шу не просыхает с утра до вечера, фу-фу-фу, кобёл, опять плясал тут, срамота!", а глазки горят от восторга. Хоть какое оживление в унылой жизни. Ну вас всех. Закрыл глаза и нет никого. Затихают звуки, тело охватывает сонное оцепенение. В голове лопастями рокочут вертолёты, кружат голову.


Или это не вертолёты, а жёлтый раздолбанный ПАЗик с задней дверью, затянутой на проволку, рычит мотором, прыгает по колдобинам. Снаружи зима, а внутри тепло, уютно и воняет бензином. Рядом батя улыбается ей, и Оксана улыбается ему в ответ, глядит снизу вверх, а сердечко колотится в предвкушении приключений в большом городе.


Оксан ухмыляется про себя. Райцентр казался ей большим городом, подумать только. Дело в масштабе. Для маленькой девочки из глухого села, разве что. Когда Оксан поехал хоронить отца в 97-м, поверить не мог, что этот сонный 20-тысячный городок мог показаться шумным и суетливым. В прошлом году он опять побывал там, уже на похоронах матери, и город окончательно впал в кому. А маму он тогда похоронил на другом конце кладбища. Пусть чужим черепа грызёт. Пришлось доплатить, но не жалко. Самое малое, что Оксан мог сделать для отца – дать ему покой хоть после смерти.


Оксан встряхнул головой, отгоняя грустные мысли, приложился к баклажке. Бабуля напротив смотрела то ли с презрением, то ли с завистью. Он протянул ей бутылку, подмигнул, ухмыляясь: на, глотни. Бабуля брезгливо поджала губы и уткнулась в телефон. Ну и ладно, ему больше достанется. Оксан вытянул ноги, зажмурился, пытаясь занырнуть обратно в детство, на драную сидушку дряхлого ПАЗика.


Они вылезли на автостанции. Ноги разъезжались в мокрой грязи, перебаламученной колёсами автобусов. За плечами у бати большой туристический рюкзак Ермак. В кармане – список покупок и деньги. Сумма высчитана до копейки. Но папа все равно обещал ей мороженое, и Оксана верит. Он никогда ее не обманывает. Забыть может, обмануть нет.


Они бродили по рынку. Отец улыбался, балагурил с дородными продавщицами. Такой живой, такой красивый. Тётки млели и трепали ее по макушке. Угощали конфетами или семечками и не сводили с бати глаз. А он забалтывал, убалтывал, рассыпал авансы. Чем шире он улыбался, тем ниже была цена.

Чуть позже они сидели на корточках под стеной рынка. Папа пересчитывал деньги, сверяясь со списком. Оксана сосредоточенно грызла яблоко.


— Ну вот, — сказал папа удовлетворённо — отлично закупились. Мороженое будешь?


— Уррра! — подпрыгнула Оксана, и плевать, что зима и холод.


В пустом кафе Оксана ела мороженое в железной креманке, посыпанное тертым шоколадом, а папа отказался, сказал, что мороженое — для детей. Сидел напротив, опять подсчитывая что-то на бумажке, и рассеяно улыбался.


— Пуфф! — папа скорчил потешную рожицу, поиграл бровями — не хватает. Доедай и пойдём на охоту.


Оксана замычала утвердительно. Трудно говорить и одновременно вылизывать креманку.

На улице он решительно двинулся в сторону застеклённого павильона пивной. Она побежала за ним. Обогнала, пыхтя оттянула тяжёлую дверь. Папа с рюкзаком и двумя авоськами вошёл внутрь, Оксана проскользнула следом.


В павильоне было почти пусто. У окна перед высоким круглым столиком стояли двое мужчин. Один солидного вида, в плаще и с лысиной с зачёсом, второй помоложе, сухой и дёрганый.

Папа двинулся к ним, остановился в метре:


— Братцы, дело такое: на автобусный билет не хватает. Не поможете?


Оксана удивлённо посмотрела на папу. Он больше не улыбался, смотрел, грустно чуть исподлобья. На всякий случай и она сделала бровки домиком. Мужики молча осматривали странную парочку.


— С дочей решили домой, в деревню вернуться, нечего нам больше в городе делать. Накупил вот продуктов на первое время и не рассчитал.


— А что в деревне есть нечего? — с издёвкой спросил молодой


— Так ни чай, ни вермишель у нас не выращивают, — спокойно ответил отец.


Пожилой улыбнулся в ответ, подмигнул Оксане:


— А тут чего не живётся?


— У меня жена была местная, с ней и жил. А как умерла понял, что ничего тут больше не держит. Подремонтирую родительский дом и буду с дочей там жить. А здесь тяжело, не могу, всё о ней напоминает.


Папа говорил так проникновенно, что у Оксаны навернулись слёзы. Молодой осклабился, его папина история не впечатлила:


— Умерла? Ну-ну. Свидетельство о смерти покажи. Документы ж при себе, раз уезжать собрался?


— Хорошо — папа пожал плечами, огляделся. Пол был грязный. Под стеклянными витринами шёл короб с батареями. Он поставил на него авоськи. — Документы в рюкзаке, сейчас достану


— Не доставай, не надо. — махнул рукой пожилой — Что ты за человек такой? — спросил он раздражённо молодого — Зачем тебе его бумажки? Можешь помочь — помоги, не можешь — голову не морочь.


— Не верю я этим попрошайкам — буркнул тот и уткнулся в свою кружку.


Папа насупился, натянул уже спущенную лямку рюкзака:


— Я не попрошайка, я строитель. Извините, мужики. что потревожил. Пойдём мы.


Пожилой оживился:


— Да что ты, как красна девица. Сними свой рюкзак, подойди. Где работал? Тут? На какой стройке?


— Тут. Жилой микрорайон строили на Индустриальной


— Знаю-знаю. Помнишь там прораб такой был Загорулько.


Повисла пауза, потом папа ответил тихо:


— Путаете вы что-то. Не было там такого.


Пожилой расплылся в улыбке, протянул отцу руку:


— Степан Михайлович. А этот угрюмый юноша - мой племяш Витя.


— Виктор — поправил тот дядю и тоже неохотно, но протянул руку.


Степан Михалыч сдвинул нетронутую кружку пива.


— Выпьешь с нами?


Папа замотал головой:


— Не могу. Жена всё время меня ругала за пьянку, а я остановиться не мог. А умерла — не могу. Ни капли. В рот не лезет.


— Правильно — похлопал его по плечу Степан Михайлович — у тебя дочка маленькая, нечего ей на пьяные рожи смотреть. Молодец. Сколько, ты говоришь, тебе на билет не хватает?


— Рубль. 90 копеек хотя бы.


Пожилой порылся в карманах плаща, достал мятую трёшку:


— Держи, на остальные дочке конфет купишь. Удачно устроиться!


— Ну дядь — затянул племянник — Что, деньги девать некуда?


— Хватит! — стукнул тот по столу — Человеком надо быть!


Только вышли из пивной, папа разулыбался, прижал к себе Оксану, потряс за плечи:


— Живём!


В ближайшем штукаре купил две бутылки водки. Оксана заканючила:


— Па-ап, ну зачем? Мамка заругает


— Анестезия — непонятно ответил он — Без неё с твоей мамой общаться невозможно. Не ной! На ириску.


Пока они ехали на заднем сиденье автобуса домой, папа успел несколько раз украдкой приложиться к горлышку. В тепле и тряске его развезло. Тяжело, шатаясь и падая на бурчащих пассажиров, он доковылял до водителя:


— Глебыч, высади нас возле почты


Водитель кинул на него косой взгляд:


— Бухой опять? Вот что ты со своей жизнью делаешь?


— Что? — скривился отец.


— Ничего! Жалко мне тебя.


Папа похлопал его по плечу:


— Себя жалей, меня не надо. У меня всё хорошо. Тормознёшь возле почты?


— Да чёрт с тобой! — зло сплюнул водитель — Тормозну.


За почтой по узенькому проходу между заборами они добрались до задней калитки. Папу шатало, хромал он сильнее чем обычно, но груз дотащил. Открыл дверцу — а там мать в ватнике и с черенком от лопаты.


— Снимай рюкзак! — зло зашипела она на отца — Снимай рюкзак, пьянь!


Оксана кинулась к матери, схватилась за черенок, закричала, что есть сил:


— Мам, не надо, не бей папку, пожалуйста.


Мать задёргала деревяшку, пытаясь вырвать из Оксаниных пальцев, но девочка вцепилась так, будто под ногами пропасть.


— Марш в дом и чтобы я тебя тут не видела! — заорала мать прямо ей в лицо.


Оксана от испуга пальцы разжала, отбежала недалеко. Смотрит, как отец молча ставит на снег авоськи, снимает рюкзак. Мать размахнулась и врезала ему черенком. Метила по голове, но он вскинул руку, деревяшка врезалась в предплечье. Отец всхлипнул: мать бьёт не слишком сильно, и зимняя одежда смягчает удары. Ей не боль нужна.


Оксан только когда вырос, понял: этими ударами мать уничтожает того молодого красивого парня, в которого влюбилась когда-то. Это удары ярости от того, что он не остался таким навсегда. Нельзя быть влюблённой в того, кого бьёшь, кто покорно валяется перед тобой в грязи.


А когда понял, так и не смог простить.


Папа кинулся вбок, к бане, споткнулся о занесённую снегом грядку и растянулся на земле. Мать налетела на него, колотила черенком, уже не разбирая. Оксана в истерике кинулась, оттолкнула мать. Плюхнулась сверху с криком:


— Не бей!


Мать замерла, тяжело дыша. Лицо раскраснелось, прядь волос прилипла к мокрому лбу. Посмотрела на рыдающую девчонку, прикрывающую скорчившегося отца, сплюнула зло:


— Глаза б мои вас обоих не видели.


Палка полетела в сторону. Хлопнув дверью, мать скрылась в доме.


Батя зашевелился, встал на четвереньки, затряс головой:


— Видишь? Ну как с ней без анестезии? — Сам улыбается, будто не били его сейчас, а целовали.


Пошатываясь, поднялся на нетвёрдых ногах, сунул руку за пазуху.


— О! Целая, родимая — вытащил невредимую бутылку водки и заковылял к бане.


И так все воспоминания в Оксановой жизни. Что-то хорошее всегда заканчивается чем-то плохим. Интересно, бывает у кого-нибудь по-другому?


Оксан открыл глаза, поболтал бутылкой. Там оставалось грамм двести выдохшегося пива. Одним махом влил его в горло, кинул бутылку через спину не глядя, там под окнами и так помойка. Бабок на второй скамейке уже не было. Танцор заснул — зал опустел, публика расползлась по норам. Пора и ему.


История-предыстория главной героини рассказа "Оксана становится Олегом". Реального человека, которого я встретил в Харькове в 1994 году. Но об этом как-нибудь в следующий раз

Следующий пост в серии
Показать полностью
16

Чьих будешь?

Когда, под стоны и всхлипывания пьяной от облегчения матери, на свет появляется новый человек, он не плох и не хорош. Он вообще никто, и в крошечной его головёнке нет ничего, кроме недоумения и базовых потребностей: дышать, есть, избавляться от продуктов жизнедеятельности. Счастливая мать прижимает его груди и умиляется, когда малыш тянет к ней крошечные ручки.

«Он меня любит» - думает растроганная мать.

«Жрать, спать, срать» - думает в этот момент младенец.

Первый навык, который он получает в своей жизни: манипуляция. Самый нужный навык для слабого существа в окружении сильных. Он особенно важен в начале жизни и в её конце, когда другие рычаги давления рассыпались от ветхости.

Вначале человек просто выпускает воздух из лёгких через напряжённые связки, эта способность у него с самого рождения, с того момента, как рука в медицинской перчатке шлёпнула его по попе. Чем громче крик, тем быстрее в рот польётся тёплое, а снизу уберут липкое и мокрое. Когда попа достигнет размера, достаточного для порки ремнём, навык манипуляции придётся совершенствовать.

Не всем. Кому-то на всю жизнь хватает умения топать ногами и напрягать голосовые связки.

Умение манипулировать останется с человеком до гробовой доски. Оно никогда не подведёт. Для него не надо быть ни сильным, ни умным, ни смелым. Достаточно нащупать брешь в защите человека: доброту, мягкость, порядочность, сострадание, совесть, - и бить по ним прицельно, пока у объекта манипуляции не отключится инстинкт самосохранения. Да всё человечество, по большому счёту, делится на три неравных группы: манипуляторы, объекты манипуляции и коматозники.
А ты, человек, из какой?

"Сдохни Борзов!", глава 39 (в процессе)

Показать полностью
18

Ковчег "Гроот Зимбабве" #19 [космическая фантастика]

{Приговор и народные гуляния}

Члены городского совета один за другим выходили из здания Хемейнстераада и поднимались на помост. Последним вышел бургомистр. Он встал за трибуну, постучал пальцем по микрофону.

Ковчег "Гроот Зимбабве" #19 [космическая фантастика] Продолжение следует, Самиздат, Писательство, Роман, Авторский рассказ, Фантастика, Выживание, Детектив, Колония, Регресс, Взросление, Подростки, Любовь, Длиннопост

— Сограждане! — Сказал он. — Пятнадцать лет назад Городской Совет, и я в том числе, принял ошибочное решение, осудив механика Давида Мкртчяна. Я исправляю допущенную несправедливость. Давид Мкртчян — герой, который принял мученическую смерть ради спасения нашей колонии. Каждого из вас. Мы узнали правду только сегодня, благодаря настойчивости покойной Адель Брауэр и мужеству ее учеников Петруса Грута и Петруса Винке. Я прошу Альбрехта Хольта транскрибировать запись самописца, найденного юным Грутом, и включить изложение этих событий в летопись нашей колонии.


Толпа заволновалась, бургомистр раскинул руки, погасил выкрики. Когда наступила тишина, он продолжил:


— Гендрик де Той под присягой признался, что по приказу капитана Ван Ситтарта убил Адель Брауэр, чтобы скрыть правду о том, что произошло на борту “Гроот Зимбабве” во время орбитальной миссии. Сам капитан отказался давать показания. Это первый случай предумышленного убийства в истории нашей колонии, поэтому я предложил виновным самим выбрать своё наказание. Петрус Ван Ситтарт и Гендрик де Той приняли решение покинуть город. Они отправятся на остров Крюгера. Город передает им в собственность рыбачью шхуну и поможет построить дом и хозяйственные постройки до наступления зимы. И пусть Господь решит, переживут они эту зиму или нет. Если кто-то из вас хочет отправиться с ними, город не будет препятствовать.


Площадь взорвалась, и что было в этом крике? Гнев, изумление, разочарование.


«Как так, капитан?» — Кричали в толпе. — «Мы вам верили, капитан!», «Ты — убийца, капитан!» (28)


***


Ван Ситтарт стоял перед окном в главном зале Хемейнстераада и угрюмо смотрел на беснующуюся толпу за спинами членов Городского Совета.


— Все, что я делал в своей жизни, я делал ради них. — Сказал он с досадой.


— Пусть эта мысль утешит вас на острове Крюгера, Ван Ситтарт. — Отозвался Дидерик устало.

Гендрик сидел за столом. Он молча смотрел на свои ладони, на грубую кожу, покрытую мозолями и шрамами, и о чем он тогда думал не узнает никто. Молчун де Той превратился в Немого де Тоя.


— Тихо! — гаркнул бургомистр на площади. — Тишина! Это ещё не всё! При обыске в доме капитана командир Грут обнаружил контейнер с “Морестера” со станцией дальней космической связи, и она работает! Мы больше не одни, у нас есть связь с другими человеческими колониями!


Площадь накрыла тишина. Понадобилось несколько секунд, чтобы люди осознали значение только что услышанных слов. Потом…


— Всё зря… — прошептал Ван Ситтарт, глядя сквозь мутное стекло на ликующих людей. — Всё зря…


— Идите за мной, капитан. — Сказал Дидерик. — Выведу вас через заднюю дверь, чтобы осчастливленный вами народ не разорвал вас на куски.


Когда зал опустел, приоткрылась тяжёлая дверь, и в проёме появилась белобрысая голова Винка:


— Псст! Грут! Ты там ещё занят?


Грут-младший обвёл взглядом опустевший зал, ответил:


— Да вроде нет.


— Ну так пошли, всё веселье пропустишь.


Они выскользнули из высоких дверей Хемейнстераада. Праздник начался, День Спасения никто не отменял. Праздник с особым привкусом. Кто-то обнимался, кто-то прыгал в такт музыке, кто-то спорил, размашисто жестикулируя. Кто-то шептался, озираясь и чуть не сталкиваясь лбами.

Широкоплечий Винк, как ледокол сквозь торосы продирался сквозь толпу, Грут в фарватере. Оба ловко, по-кошачьи, уходили от дружеских объятий и одобрительных хлопков по спине. Они выбрались с площади, обогнули тёмный дом Ван Ситтарта. Через невысокую сопку перебрались к крайней улице, тянущейся вдоль береговой горной гряды. В доме Мкртчянов слабо светился одинокий фонарь в гостиной. Грут тихо постучал в дверь.


Чан выглянул, кивнул друзьям. Через минуту выскользнул, натягивая на ходу куртку. Бесшумно прикрыл дверь.


— Мама только уснула, — извиняющимся тоном сказал он, — первый раз без стакана своей настойки.


Они перевалили через вершину, сели на мягкий мох в небольшом гроте. Откуда-то сзади доносились слабые отголоски праздника: играли музыканты, что-то кричали возбуждённые люди, а у них под ногами чёрное море шлифовало скалы. Далеко, над горизонтом висела Луна.

Сейчас там, вдали, где она висит, безжизненное море. Косяки рыб, тюлени и морские угри держатся подальше от того места, где луна в зените. Медленно, с полным оборотом в пять родезийских лет она ползёт по небосклону, и всё живое уходит в стороны, подальше от её света. Когда ковчег с колонистами опустился на поверхность, Луна-хищница стояла в зените. Кто же знал?


Чан нащупал камушек, бросил в море.


— Достали, — сказал он угрюмо, — ходят один за другим, в дверь тарабанят. Всем надо что-то матушке сказать. Пятнадцать лет молчали, а тут невмоготу. Никого не пустил.


— Ну и правильно сделал, — отозвался Грут. — Прости, Чан, жили спокойно, а теперь такое.

Чан помолчал немного, потом обнял друзей за плечи:


— Я не знаю, что сказать, я потом скажу, хорошо? Начну говорить и расплачусь, как девчонка. Я... сегодня услышал голос отца. Мой отец — герой. Не преступник, а герой. Это... Спасибо тебе, Грут, спасибо вам обоим. Я не забуду.


Грут не нашёлся что ответить, а Винк просто обнял их, и так они и сидели, глядя на море.


— Что теперь? — Спросил Чан.


— Теперь? — Грут мечтательно улыбнулся. — Завтра сборы, послезавтра к Собачьей Луже отправят экспедицию. Нас тоже могут взять... Если захотим.


— Слышишь, "захотим", шутишь, что ли? — Возмутился Чан.


— Пойдём, даже не сомневайся. — Подал голос Винк. — Отец Грута пообещал.


— Да, — подтвердил Грут, — дал слово. Сначала к водопаду. Фадер Корнелис хочет устроить панихиду по мефру Брауэр, а бургомистр сказал, что город поставит ей памятник. Потом к ковчегу. В подвале дома Ван Ситтарта отец нашёл передатчик. Оказывается, остальные колонии на других планетах всё это время были на связи, потеряли только нас. И они шестнадцать лет без перерыва передавали инструкцию, как с ними связаться. Для этого и собирается экспедиция: корпус ковчега — это внешняя передающая антенна. Хорошо, что "Гроот Зимбабве" не разобрали полностью, как "Морестер".


— Как думаешь, они к нам прилетят? — Спросил Чан.


— Не знаю, — пожал плечами Грут, — хочется верить в чудо. Хольт сказал, что теперь они смогут обмениваться научной информацией и мы сможем восстановить какие-нибудь утерянные технологии, и это уже немало.


— О, смотри, шхуна! — завопил Винк.


Все посмотрели, куда указывал его палец. По волнам, в сторону острова Крюгера, медленно удалялся маленький кораблик.


— Ван Ситтарта повезли. — Пояснил Чану Грут. — Поверить не могу, что он столько лет прятал от всех передатчик.


Чан покачал головой:

— Я не понимаю, ради чего он убил моего отца, мефру Брауэр. Чтобы никто не узнал, что есть другие колонии?


— Я не знаю, — ответил Грут. — Я пытался понять, но не получилось. Он говорил что-то про то, что нас уничтожат, нас не будет, но я в это не верю. Они спасли нас, зачем им уничтожать нас теперь? Я спросил у Фадера Корнелиса, он сказал, что я всё неправильно понял. Что капитан имел в виду наши традиции и обычаи, но разве можно их отнять? Мы — это мы. Как это можно изменить?


— Сумасшедший, — сказал Винк.


— Наверное, — отозвался Чан.


{А тем временем на городской площади}

— Люди! — На постаменте памятника капитану Ван Ситтарту стоял густо заросший бородой Фред-гробовщик, и в его вытаращенных глазах плескалась настойка на ледяных ягодах. — Капитан обманывал нас столько лет! — Он икнул и зажмурился. Справился с подкатившим к горлу выпитым и съеденным. Обвёл толпу мутным взглядом. — Если бы не он... Если б не он мы уже летали бы между звёздами!


— Накати ещё, и на твоём выхлопе можно будет улететь в другую галактику, — выкрикнул кто-то из толпы под оглушительный хохот.


— Не-ет! — помахал грязным пальцем Фред. — Так нельзя! Надо снести этот памятник! Флаг Новой Родезии держит лжец и убийца!


— Правильно! — Выкрикнул кто-то из толпы.


— Фред дело говорит! — Подхватил другой.


— Позор! Позор! — Начал скандировать третий, и толпа подхватила.


Фред вцепился в каменный бицепс капитана, попытался его расшатать. Опять подкатила тошнота. Он зажмурился и повис на нём, приходя в себя. Толпа медленно двинулась к памятнику. Кто-то крикнул:


— Верёвки! Тащите верёвки!


Между людьми и памятником выскочил старый библиотекарь. Он заслонился от света факелов и закричал:


— Стойте! Кого вы слушаете? Пьяницу Фреда? — Его голос был еле слышен в шуме толпы, но передние ряды остановились, а задние продолжали напирать. Хольт растерянно смотрел на озлобленные лица и не узнавал своих земляков.


— Это наша история! — Закричал он что есть мочи, тыча пальцем за спину, в сторону каменной фигуры капитана с висящим на ней пьяницей. — Она такая, какая есть! Ван Ситтарт преступник! Но это он организовал и возглавил экспедицию, благодаря которой мы все живы! Одно другое не отменяет! — Старик вдохнул полную грудь воздуха и заорал: — Память! Память отличает нас от обезьян!


Хольт пошатнулся, у него потемнело в глазах. Кто-то из африканеров бросился к нему, усадил у подножия памятника. В толпе закричали:


"Хольту плохо!"

"Где Магда?"

"Врача позовите!"


Старик отмахнулся:


— Всё в порядке, не надо Магду. Мне уже лучше. — Он перевёл дух. — Памятник капитану Ван Ситтарту останется здесь. Рядом с ним поставят статую Гендрика де Тоя. Его незаслуженно обошли почестями после завершения миссии. — Стоящие рядом африканеры возмущённо загалдели, стоящие дальше переспрашивали, что говорит Хольт. Он махнул рукой, повысил голос: — Тише, пожалуйста, мне трудно говорить. Да, так решил Городской Совет, и я с ним согласен! А перед ними будет стоять монумент тому, кто пожертвовал своей жизнью ради нашего спасения. Давиду... — он немного замялся, — Мкртчяну. — Люди одобрительно закричали, — Это — благодарность участникам миссии "Морестер" за наше спасение. А за совершённые ими преступления де Той и Ван Ситтарт отправляются в ссылку на остров Крюгера, и пусть Господь решит, что с ними дальше будет.


Хольт подождал немного, но крики не затихали. Он похлопал по руке стоявшего рядом человека и тот заорал:

— Тихо, люди, это ещё не всё!


Хольт благодарно кивнул, поднялся на трясущихся ногах и сказал так громко, как смог:

— Мы попытались переписать историю. Что из этого вышло? Чудовищная несправедливость, гибель достойного человека, пятнадцать лет изоляции от остального мира. И всё это из-за одного выброшенного листка бумаги! Больше такого не будет! Наша история такая, какая есть, в ней есть и хорошее, и плохое. Снести этот памятник всё равно, что признаться, что урок не усвоен.


В этот момент Фред заснул. Он камнем рухнул с постамента на землю за спиной у Хольта. Секунду стояла тишина, потом раздался оглушительный храп, сбивая пафос момента. Смеясь и махая руками, народ начал расходиться. Хольт, держась за чей-то локоть, поковылял к библиотеке. Он улыбался.


{Ковчег "Дмитрий Донской"}

Рыжая ящерка замельтешила кривыми лапками, поднимая маленькую песчаную бурю. Когда песок осел, на поверхности остались только два маленьких бугорка глаз. В паре сантиметров от неё на песок опустился тяжёлый ботинок. Когда огромное двуногое существо скрылось за пластиковой дверью небольшой сложенной из песчаника хижины, ящерица стремительно пересекла открытое пространство и юркнула в норку под днищем огромного сооружения, похожего на расплющенный морской контейнер.


Человек размотал платок, похожий на арабскую куфию, скинул тяжёлый халат. На его смуглом лице с изрытой многолетней пескоструйкой кожей светились ярко-голубые, а не карие глаза. Посреди хижины стоял грубый стол, в его центре — квадратный ковёр из антрацитово-чёрных мелких чешуек. От него в стену уходит толстый кабель. Туда, где за окном высится такая же чёрная стена с большими белыми буквами "Дмитрий Донской".


Человек открывает холщовую сумку, достаёт алюминиевую флягу с вмятиной на боку, полоски вяленного мяса, лепёшку. Он скручивает крышку и наливает в неё золотистую жидкость, до краёв. Кладёт руку на чёрный квадрат передатчика и говорит:


— Привет, коматозник! Это Стас, как обычно. Вся планета празднует День Высадки, а я тут. Который раз? Двадцатый? Нет, Двадцать второй, точно. Хоть бы раз ответил, армянская твоя наглая рожа. Как ты там со своими африканерами? Долетел, устроился? Надеюсь, вам досталась планетка получше. У нас тут сплошные пески, жара круглый год, а вы там небось под пальмами загораете на берегу ласкового моря. Хорошо бы. Может, поэтому и не отвечаешь? Коктейли с Анькой распиваешь, некогда? Ну давай, Давид, я с вами, твоё здоровье, дружище! — Человек замахнул рюмку, сморщился. Сунул в рот полоску вяленого мяса. — Ффух, гадость, если честно, та ещё... Помнишь, каким домашним коньяком, настоянным в вишнёвых бочках, нас угощал твой дед, Петрос Вазгенович, после дембеля... М-м-м... Лучше коньяка я в жизни не пил. А тут виноград совсем не растёт, и вишни нет, и это очень грустно. Гоню самогонку из кактусов, но это совсем не то. Хотя, народу нравится. Я тут теперь алкогольный магнат местного пошиба. Прилетай в гости! Шучу, конечно. Дурацкая шутка. Пока никто летать не научился... Знаешь, уже все ковчеги отозвались... Только вы, суровые африканские парни, молчите. Не хочу верить, что ты не долетел. — Человек помолчал немного. — Ответь, пожалуйста. Кто-нибудь, ответьте...


Конец


28. В маленькой глубоко религиозной общине уголовные преступления – большая редкость. Умышленное убийство – это и вовсе нечто невероятное


Только ради про-статуса на литрес!

Моя новая книга "Медленный ад" с фантастической скидкой: всего за 45 рублей!

Предыдущий пост в серии
Показать полностью
14

Ковчег "Гроот Зимбабве" #18 [космическая фантастика]

Все взгляды в зале Хемейнстераада обратились на Гендрика де Тоя. Груты, члены Совета, скауты на входе — все изумлённо вылупились на старого командира скаутов. Ван Ситтарт тоже пристально наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Гендрик стоял прямо, глядя поверх голов куда-то в окно.

Ковчег "Гроот Зимбабве" #18 [космическая фантастика] Продолжение следует, Самиздат, Писательство, Роман, Авторский рассказ, Фантастика, Выживание, Детектив, Колония, Регресс, Взросление, Подростки, Любовь, Длиннопост

— Гендрик, может, хотите что-то добавить? — Спросил бургомистр.

Де Той, не сводя глаз с куска серого неба в окне, ответил:
— Вы всё слышали.

— То есть вы отвинтили лебёдку от палубы, обрекая своего напарника на страшную смерть, я правильно понял?

— А у вас есть доказательства, что я её отвинтил? — Де Той без выражения посмотрел в глаза бургомистру.

— Лебёдку могли плохо закрепить на Земле. Всем известно какие русские бракоделы. — Подал голос Ван Ситтарт.

Совет возмущённо загудел. Хольт приподнялся со своего места:
— Хочу напомнить вам, уважаемый капитан, что именно русским мы обязаны тем фактом, что сидим сейчас здесь и разбираем это чудовищное дело, а не сгорели вместе со всем старым миром!

— Это не отменяет факта... — Начал Ван Ситтарт, но Хольт его перебил:
— Это не отменяет факта, что один член вашего экипажа попытался убить другого члена вашего экипажа. Вопрос только в том, по чьей инициативе это сделано.

Ван Ситтарт тяжело поднялся с кресла, отставил руку с тростью в сторону. Младший Грут вспомнил слова Давида про позы, которые любит принимать капитан и с трудом подавил смешок.

— Я призываю Совет воздержаться от необдуманных слов и недоказуемых обвинений! — Прогремел он. — Я готов дать объяснение каждому своему поступку, если вы готовы слушать. Но комментировать чьи-то домыслы... Не превращайте совет в судилище!

Бургомистр хлопнул рукой по столу:
— Да чёрт с ними, с доказательствами! — Фадер Корнелис изумлённо взглянул на него, но промолчал. — Гендрик, почему вы спасли Давида?

— Человек был в опасности, я спас. Почему вас это удивляет?

— "Души прекрасные порывы..." — Пробормотал Хольт.

— Что, простите? — переспросил бургомистр. Хольт неопределённо пожал плечами:
— Человек, бывает, действует, подчиняясь импульсу. Могу предположить, что он получил приказ, который ему не хотелось выполнять...

Ван Ситтарт открыл рот, но Хольт его опередил:
— Да, это просто мои выводы и предположения. Что касается остального... Механик ясно сказал, что рывка не было. А когда он обернулся, увидел удаляющуюся от корабля лебёдку. Значит, вырвать её не могло. Она была откреплена и выброшена за пределы корабля. Но! Но... Реальных доказательств у нас нет.

Он развёл руками и сел на место.

— Господа... — Сказал он после небольшой паузы. — 15 лет назад я был против. И оказался практически в одиночестве. У меня, как и у вас, не было оснований сомневаться в словах двух уважаемых членов нашего общества, но я считал, и считаю сейчас, что из истории нельзя вырывать куски и выбрасывать их на помойку. Любые поступки и события — это бесценный опыт. Любые! Даже самые страшные и отвратительные. История — инструмент, коллеги, а не произведение искусства. Тогда я нарушил ваше коллективное решение... — Он погасил рукой выкрики. — Да, ваше, не моё. Я подробно записал весь рассказ мениеров Ван Ситтарта и де Тоя о том, что происходило на борту "Гроот Зимбабве". Этот листок полтора десятилетия лежал в моём столе, пока я не показал его юному Петрусу... Груту — Хольт печально покачал головой. — И теперь я виню себя в гибели Адель Брауэр. Ведь именно этот листок запустил цепь событий, в результате которых мы все оказались здесь, в этом зале.

— Мениер Хольт, — возразил младший Грут, — не вините себя. Мефру Брауэр рассказала мне о видеозаписи. Она знала, что Чан, сын механика Давида, мой лучший друг, и я не остановлюсь, пока всё не выясню. Мне жаль мефру Брауэр, но то, что она хотела, случилось. Вы... мы все восстанавливаем справедливость.

— Какие высокопарные речи! — Презрительно бросил Ван Ситтарт. — Вы галопом несётесь к гибели, и тащите за собой весь наш народ, а всё это словоблудие — кружева на катафалке. Я горжусь каждым принятым мной решением. Каждым! Пока вы размазывали по лицу сопли, я спасал колонию. А теперь вы, чистоплюи, решили встать в позу оскорблённого благочестия? Жалкое зрелище... — Он демонстративно отвернулся.
Бургомистр кивнул Груту.

***
Каждый день я буду выкладывать по одной главе. Те, кому не по душе читать по частям, могут купить её на Литрес со скидкой в 10%, но это не обязательно. Когда-нибудь под одной из частей и тут вы увидите слово Конец
***

"Пробоина была небольшой, с загнутыми внутрь краями. Я посветил в дыру и поначалу ничего не понял: какие-то провода, штыри. Зацепил пальцами, потянул на себя. Когда серая труба с конусообразным носом выскользнула наружу, я чуть не умер от страха. Это была неразорвавшаяся головная часть ракеты. Корпус, наверное, отломился при взлёте, а она осталась внутри. Если бы она рванула в моих руках, спас бы меня скафандр? Сильно сомневаюсь.

Я вернулся внутрь, достал плиту из обшивки, прихватил сварочный аппарат. Птичка "Морестера" медленно удалялась от ковчега. Ван Ситтарт с де Тоем уже перебрались на шаттл "Гроот Зимбабве". После истории с лебёдкой я ясно понимал, что Ван Ситтарт решил от меня избавиться, и ничего не мог с этим поделать. Выплывая из грузового шлюза с заплатой в руках, я чувствовал себя смертником, которого ведут по коридору на расстрел. В любой момент палач сзади вскинет пистолет, и пуля пробьёт затылочную кость, а коридор узкий, бежать некуда и направление только вперёд. Далеко-далеко, под моими ногами умирают от голода два человечка, которые дороже мне, чем вся вселенная со мной вместе взятая. Поэтому я двигаюсь по своему выдуманному коридору с подгибающимися от страха коленями и не обращая внимания на то, как шевелятся от ужаса волосы.

На грани я поколебался и перешагнул угол. Пространство стало слишком многомерным для простого инженера из компании сотовой связи. Мозг отказывался принимать тот факт, что я могу ползать по неприспособленным для человеческих ног поверхностям, как большой чешуйчатый таракан. Теперь по стене ковчега я шёл к огромному шару нашей планеты, к тебе, Ань [голос дрогнул]. Не обращай внимания, Анют, это насморк, а не то, что ты подумала, в скафандре прохладно. Ещё один шаг за край, и я вишу вверх ногами, а Новая Родезия над моей головой. От всех этих перемещений голова кругом идёт. Мы не приспособлены к такому. Люди должны на планете жить, по поверхности ходить, чего их в космос тянет? Вот я вернусь и никогда в жизни больше никуда не полечу. Обещаю.
Я прижал плиту заплатки к корпусу и прихватил её в четырёх точках. Успел проварить полностью один край, зашёл за угол, и в этот момент корабль вздрогнул всем корпусом. Меня отбросило, и я повис, как флаг на ветру, уцепившись за обшивку кончиками пальцев. Сварочный аппарат легко отлип от моих рук и улетел. Вот тебе и умный скафандр. А я так понадеялся на эти инопланетные технологии, что не зацепил его карабином.

Планета под моими ногами начала медленно увеличиваться. Я не сразу это понял, просто увидел, как еле-еле, по миллиметру уходит за угол ковчега крошечный отсюда полуостров. Кажется, это тот длинный мыс, который врезается в море недалеко от нашего города, а может, нет. Я видел его сквозь прорехи в облаках, трудно понять.

Я на четвереньках кинулся вверх, к краю. Я мог ещё успеть добраться до шлюза и залезть внутрь. Вскарабкался к ребру нашего ящика и замер. Я вспомнил, сколько времени понадобилось нам на "Морестере", чтобы войти в верхние слои атмосферы. Совсем немного. А заплата держится на соплях. Она отвалится при снижении, тут к гадалке не ходи, и "Гроот Зимбабве" сядет с углями в оплавленном пластике вместо продуктов. Вся эта "миссия", как её торжественно зовёт Ван Ситтарт, и так скорее жест отчаяния, чем продуманная экспедиция, но, если заплата отвалится, шансы довезти хоть что-то будут равны нулю. Неужели капитан этого не понимает? Или он подумал, что я уже заварил дыру, и теперь вполне можно идти на спуск со мной, вцепившимся в обшивку? Или ему в принципе важнее убить меня, чем доставить продукты на поверхность... Я не знаю. Не такая важная птица Давид Мкртчян. А времени очень мало, и что мне со всем этим знанием делать?

Я спустился к заплате, распластался на ней, но ни руками, ни ногами я не дотягивался до краёв. Всё безнадёжно. Тогда я психанул и крикнул:
"Ну что, умник, что делать? Как удержать эту заплату?"

В этот момент я почувствовал давление в левый бок, будто чья-то огромная рука мягко подталкивает меня в сторону. Я переместился правее, к не проваренной стороне. Дотянулся рукой и ногой до днища ковчега. Только я зацепился за обшивку, меня вжало в корпус. Повернуть голову я уже не мог, но левая рука перед моим носом потекла, растягиваясь. Чёрные чешуйки посыпались вверх, закрывая шов. Наверное, то же самое происходило по всей поверхности скафандра. Меня вжимало в металл, и он наливался холодом. Истончался сам скафандр, и он уже не мог согревать моё тело. Я понял, что меня ждёт в верхних слоях атмосферы. Мне стало страшно.

Я испугался будущей невыносимой боли, когда я буду гореть заживо. И ещё больше испугался своей слабости. Того, что я могу не выдержать, и отцепиться от обшивки. Тогда я отдал команду, которая отключает приоритет сохранения человеческой жизни. Скафандр больше не будет меня слушать. Иногда всё же полезно читать инструкции. Мне оставалось только висеть на корпусе распластанной каракатицей и ждать смерти. И так мне от этой мысли стало обидно.

Я не увижу больше Аню, её улыбку, её глаза. Не услышу, как она говорит по-русски со своим смешным африканерским акцентом, и как смеётся, когда я ей отвечаю на африкаанс, потому что у меня произношение ничуть не лучше. Я не увижу, как вырастет наш сын. И, когда я буду им нужен, меня не будет рядом. И всё это из-за двух подлых убийц, спокойно ждущих сейчас в креслах птички "Гроот Зимбабве", пока я сгорю заживо. Какого чёрта? Я расскажу всё, что тут происходило. Может быть кто-нибудь найдёт чешуйчатую шкварку, прилипшую к днищу ковчега и узнает правду. С чего бы начать?

Я тут собираюсь умереть... Не знаю, через сколько минут, но скоро... И мне немного страшно..."

Продолжение следует

Только ради про-статуса на литрес!
Моя новая книга "Медленный ад" с фантастической скидкой: всего за 45 рублей!

Следующий пост в серии
Предыдущий пост в серии
Показать полностью
11

Ковчег "Гроот Зимбабве" #17 [космическая фантастика]

Два покрытых чёрной чешуёй безликих существа висели друг напротив друга в кабине птички. У одного на лбу выведено "Морестер", у другого "Гроот Зимбабве". Когда не видно лиц, только голос выдаёт чувства. У "Гроот Зимбабве" он звенел от напряжения. У "Морестера" струился холоднокровной змеёй по песку.

Ковчег "Гроот Зимбабве" #17 [космическая фантастика] Продолжение следует, Самиздат, Писательство, Роман, Авторский рассказ, Фантастика, Выживание, Детектив, Колония, Регресс, Взросление, Подростки, Любовь, Длиннопост

— Капитан Ван Ситтарт, — от волнения Давид дал петуха, — вы понимаете, что мы все можем погибнуть? Нас слишком мало для того, чтобы выжить.


— Механик Давид, — капитан говорил тихо и угрожающе, — мы погибнем ещё вернее, если обозначим своё присутствие.


Давид схватился за голову, из-за чего чуть не перекувыркнулся:

— Да с чего вы это взяли? Вы несколько лет жили среди нас. Вам дали землю, налоговые льготы. Построили школы, больницы. Вам что, было плохо? Вас притесняли? Унижали?


— Нас уничтожали, — спокойно ответил Ван Ситтарт, — как народ. Наши дети перестали быть африканерами, они постепенно становились русскими. Это хуже, чем погибнуть физически. Мы почти потеряли себя.


— Вы это серьёзно? — Закричал Давид.


— Абсолютно, — тихо ответил Ван Ситтарт. — Давайте отложим этот разговор до возвращения, а сейчас займёмся работой. У нас будет время всё обсудить.


Давид покачал головой:

— Я понимаю, о чём вы говорите... И я никогда этого не пойму.


— Мне не нужно ваше понимание. Мне нужно, чтобы мы выполнили нашу миссию. — Капитан отвернулся к стеклу, за которым висел край планеты, показывая, что сам ничего делать не собирается. — Нам нужно что-то сделать с телами. Я не физик, но подозреваю, что к приземлению там, — он ткнул пальцем в пол, — будет месиво.


— Скорей всего, — неохотно ответил Давид, — к сожалению, от тел придётся избавиться здесь, на орбите. Понимаю, вам важны ритуалы, отпевание, захоронение в освящённой земле, но...


— Для меня важны сейчас живые люди, умирающие от голода внизу, — перебил его Ван Ситтарт, — очистите верхнюю палубу от останков.


— И как я, по-вашему, это сделаю в одиночку?


— Вы инженер, вот и думайте, это ваша работа, — Ван Ситтарт махнул ладонью: — Идите, механик, идите, время идёт.


Когда Давид скрылся в люке, капитан поманил к себе Гендрика.


— Спустись в багажный отсек и проверь, как закреплены контейнеры. Постарайся незаметно выпихнуть наружу этот проклятый ящик, но не привлекай внимание. Пока этот павиан в скафандре, он опасен.


Гендрик молча кивнул и полетел к выходному люку.


{Некрополь на орбите}

Невесомым призраком в чёрной чешуе Давид летел над морем мёртвых голов к дальней стене. Там, в прикрученных к полу простых металлических шкафах, крашенных шаровой краской, лежали инструменты. Внутри он снял с магнитной стенки болторез с длинными оранжевыми ручками и оглянулся через плечо. Страшный лес из бледных тел, висящих неподвижно на метровых отрезках троса. Все на равном расстоянии друг от друга. Как ели в лесном питомнике. Как чёрные шишкастые мины на цепях под водой.

...Незадолго перед эвакуацией Давид с Аней ходили в кино...

Давид опустился на палубу, подошвы скафандра зацепились за металл. Он встал на колени перед ближайшим телом и перерезал трос.


...Красные и белые шарики устремились вверх, но что-то не так с оттенками, и ты чувствуешь тревогу и страх вместо радости...

Почему-то Давид подумал, что тело, как наполненный гелием воздушный шар взлетит к потолку. Перерезанный трос отогнулся в сторону, но тело не улетело. голубоватые ноги, охваченные синим манжетом, медленно поворачивались к нему. Давид увидел ногти с облупившимся красным лаком и зажмурился. Он посчитал до десяти и открыл глаза.

...Рука в грязной белой перчатке крепко держит разноцветные ленточки, не давая шарикам улететь...

Он старался не смотреть куда-то конкретно. Расфокусировал взгляд до того состояния, когда от вырезанных фонарём в вакууме чётких контуров остались лишь расплывшиеся бесформенные пятна. Сместился в сторону. Болторез беззвучно перерезал следующий трос. Ещё один. После десятого он подтянул тела друг к другу, они бесшумно сталкивались и проворачивались вокруг своей оси. Давид спасал свой мозг, размывая их в своих глазах. Попадись ещё одно знакомое лицо, и он сорвётся.

...Ни ветра, ни пения птиц, ни людского гомона. В абсолютной тишине улыбающийся клоун поднимается вверх. Между напомаженных губ жёлтые клыки. Над головой бьются друг об друга красные и белые шарики....

Он отвернулся. Он сделал шаг, другой, подпрыгнул. Давид был благодарен вакууму за то, что он не проводит звуки. Чёрным клоуном он летел над мёртвыми головами вперёд, к воротам в торце, сжимая в правой руке связку самых страшных шаров в своей жизни. Он не улыбался, как злобный клоун из фильма. Из его глаз вытекали слёзы, и их сразу впитывали чёрные чешуйки, покрывающие лицо.


Из багажного отсека поднялся Гендрик де Той. Ни слова не говоря, он подлетел к шкафу с инструментами и подхватил второй болторез.


***

Каждый день я буду выкладывать по одной главе. Те, кому не по душе читать по частям, могут купить её на Литрес со скидкой в 10%, но это не обязательно. Когда-нибудь под одной из частей и тут вы увидите слово Конец

***


Давид не знает, сколько часов это продолжалось. Он полностью отключил мозг, замылил зрение. Зацепился, присел, щёлкнул болторезом. Переместился на два метра левее, присел, щёлкнул болторезом, связал пустые оболочки улетевших в рай душ в связку, потащил за собой, не глядя никуда, кроме растущего впереди круга света на выходном створе. И назад, постепенно всё ближе, и ближе. Он не чувствовал боли, усталости, жалости, он вообще больше не мог чувствовать. По обнажённым нервам протянули крупным наждаком, и они отключились, сберегая разум. Покрытый чёрной чешуёй бездушный механизм, которого когда-то звали Давид, просто делал свою работу.


Лес под ногами превратился в стену впереди. Гендрик висел в метре от палубы, раскинув руки и ноги в стороны.


— Перерыв, механик. Я пошевелиться не могу. Руки не сгибаются.


Давид молча кивнул и коснулся пола. Он перевернулся на спину, раскинул руки. Чешуйки зацепились за поверхность. Он очень соскучился по силе тяжести. Давид лежал, слушая пульсацию крови в перетруженных мышцах. В свете его фонаря, в паре метров над ним висел де Той в позе распятого Андрея Первозванного. Давид слышал, как тяжело он дышит.


— Капитан! — Позвал Давид.


— Слушаю вас, механик. — отозвался Ван Ситтарт.


— Вам не кажется, что для такой работы стоило второй ремонтный скафандр отдать де Тою? Вы в птичке вполне могли посидеть и в "Орлане".


— Не кажется, механик, — ответил капитан после недолгой паузы, — мотивы моих решений вас не касаются.


— Я в порядке, — прохрипел де Той, и по голосу было ясно, что это не так.


— Я вижу, — буркнул Давид и отцепился от своего железного ложа. — Двигаться можешь? — Спросил он, подлетев к нему.


— Да, — ответил Гендрик, — как выталкивать их будем?


— Выталкивать... — Задумчиво повторил Давид. — Выталкивать их буду я. Ты откроешь верхний створ.


Он, цепляясь носками за палубу, подошёл к стене и снял несколько панелей. За ними в простенке стояла квадратная чёрная плита выше его роста. Давид прижал к ней ладони и потянул на себя. Медленно, потом быстрее и быстрее плита полетела вперёд, и ему пришлось вжать подошвы в пол, чтобы не упасть. Умный скафандр окаменел, Давид замер, не ощущая никакого напряжения в руках. Он медленно повернул корпус в сторону внешнего створа. Скафандр подстроился под его движения и легко гасил инерцию прилипшего к его ладоням куска обшивки.


— Ну вот, — сказал Давид, — этой плитой я буду выпихивать тела в космос, а ты ручной лебёдкой подтягивать меня обратно. Сможешь? — де Той не ответил, молча подтянул стропу и поплыл к створу. Он вернётся на поверхность необычно тихим и неразговорчивым. Молчун де Той будут звать его африканеры за глаза. Не самое плохое прозвище. — Странная штука, Гендрик, не находишь? Этот скафандр — какая-то немыслимая, фантастическая технология из будущего, и никаких маневровых двигателей. — Гендрик не ответил.


Он протиснулся в узкий промежуток между висящими телами и стеной к лебёдке и выбрался обратно с концом троса. Давид покрутил его в руках:


— Хоть какое-нибудь ушко было, карабин зацепить... — Сказал он с досадой.


— Обвяжись вокруг пояса, — буркнул де Той.


Давид прикоснулся карабином к животу, чешуйки зашевелились и крепко обхватили его.


— Ого! — Давид подёргал трос, он держался крепко. Потянул его плавно, и через несколько секуд чешуйки выпустили добычу и улеглись обратно. Он ткнул им в область поясницы. Де Той отлетел вдоль троса подальше и потянул его на себя. Перебирая руками, он подтащил к себе Давида, трос держался крепко. Попытался вытащить его из чешуйчатой поверхности скафандра и ничего не вышло. Де Той показал большой палец и скрылся за стеной тел.


Медленно пополз вверх створ выходного люка. Давид уцепился ногами за палубу и пошёл вперёд, выдавливая наружу тела колонистов. Он давил свой квадратный поршень, упираясь ногами в палубу, а бледные мёртвые лица заглядывали через край чёрной плиты, и он изо всех сил старался не встретиться с ними взглядом. А потом палуба кончилась, и под ногами посреди чёрного ничто засияла планета, и где-то там на умопомрачительной глубине, под облаками, среди чёрных скал, стояла Аня и прижимала к шее Петькину головку. Запавшими от голода глазами она смотрела на него, висящего в космосе.


"Открылась бездна звезд полна, звездам числа нет, бездне дна." (27) — Прорычал Давид и оттолкнулся от края палубы. Он полетел вперёд, отталкивая подальше связки застывших тел. Потом включилась лебёдка и его потянуло обратно. Он не смотрел в тот момент под ноги и не увидел, как вниз, в сторону висящей под ними планеты полетел, кувыркаясь, синий контейнер.

Вытаскивая плиту из простенка, Давид не представлял ещё насколько сложная задача ему предстоит: очистить от трупов пространство 800 квадратных метров в сечении при помощи квадратной плиты 2*2 метра в невесомости и без маневровых двигателей, когда единственная возможность придать своему телу импульс — это оттолкнуться от горизонтальной поверхности внутри корабля. С Ван Ситтартом можно было бы сделать всё в два раза быстрее, но он сидел в птичке и пачкать руки не собирался.


Когда напротив выхода остались висеть разрозненные связки тел, Давид собрал их в последнюю кучу у поверхности палубы. Он глянул в створ. От корабля плыли выброшенные трупы. Сталкиваясь, они удалялись друг от друга, насколько позволял трос. В безвоздушном пространстве, без гравитации, всё стремится принять форму шара. Будь то вода, выдавленная из пластиковой бутылочки, или связка из десятка покойников, связанных тросами за ноги. Над атмосферой их новой планеты, от корабля вдаль уходило жуткое минное поле. Сколько оно будет вращаться по орбите, пока не сгорит в верхних слоях атмосферы? Давид не знал. Может, вечно. Он отбросил печальные мысли и упёрся в пол.


Он вытолкнул тела, но в этот раз трос не потянул его обратно. Давид оглянулся. В углу открытого проёма висел неподвижно де Той. От ковчега, кувыркаясь, удалялась лебёдка. Ужас парализовал Давида. У него не было ни малейших шансов вернуться на корабль, он оставался на орбите. Он будет вечно догонять улетевших далеко вперёд мертвецов, а Ван Ситтарт и де Той заделают пробоину и вернутся победителями.


Наверное, чересчур умный скафандр что-то понял по изменившимся параметрам тела человека. Давиду резко стало жарко, сердце бешенно заколотилось. Он сделал единственное, что мог. Упёрся ногами в тяжёлую чёрную плиту и оттолкнулся от неё изо всех сил. Чёрный прямоугольник ковчега начал медленно увеличиваться, Давид летел к противоположному от де Тоя углу. Краем глаза он заметил пролетевшую мимо лебёдку, попытался выдернуть трос из спины, но на резкие рывки скафандр не отзывался. Он выдохнул, заставил себя успокоиться и медленно потянул. Чешуйки раздвинулись и трос улетел, извиваясь, вслед за лебёдкой.

Де Той оттолкнулся и полетел в тот же угол. Наверное, это была самая медленная гонка во вселенной. Чистая геометрия: всё, что у тебя есть — один толчок. Остальное зависит от того, насколько он был точен. За спиной у де Тоя разматывался трос. А Давид понял, что проиграл. Чёрный проём "Гроот Зимбабве" оставался дальше, чем он мог дотянуться рукой. Всё зря. Де Той долетел до края, уцепился рукой, гася инерцию.


"Хочет убедиться, что я сдох" — подумал Давид.


Он замахал руками, его тело работало на автомате, не слушая занудство мозга о том, что отталкиваться в вакууме не от чего.


"Сука!" — Подумал Давид и показал средний палец де Тою. Он надеялся, что его чёрный, поглощающий свет скафандр был в тот момент между убийцей и светящимся диском планеты, и де Той увидит хотя бы это. Он не успел долететь до края. Гендрик прыгнул. Он врезался в Давида, обхватил его руками. Скафандр всей доступной поверхностью впился в наружную ткань "Орлана". Де Той, перебирая руками по тросу, втащил их внутрь. Верхний створ бесшумно и медленно опустился.


— Что там происходит, Гендрик? — Раздался раздражённый голос капитана. Де Той приложил палец к светофильтру, призывая Давида молчать.


— Вырвало лебёдку, когда Давид выталкивал тела в космос. Но он смог оттолкнуться от плиты и вернуться на корабль. Все живы. — Ответил де Той.


— Механик... вы в порядке? — Спросил Ван Ситтарт после долгого молчания.


— Да, — отозвался Давид, — в полном порядке.


— Тогда заделайте дыру в обшивке, нам пора возвращаться. И... Отстыкуйте "Морестер", я перехожу на шаттл "Гроот Зимбабве". Неизвестно, как поведёт себя ковчег с двумя пристыкованными птичками при входе в атмосферу.


Продолжение следует


27. Строки из оды Ломоносова «Вечернее размышление о Божием величестве»


Только ради про-статуса на литрес!

Моя новая книга "Медленный ад" с фантастической скидкой: всего за 45 рублей!

Следующий пост в серии
Предыдущий пост в серии
Показать полностью
15

Ковчег "Гроот Зимбабве" #16 [космическая фантастика]

{День Спасения}

Когда затихли последние ноты "Оды радости" Бетховена, бургомистр развёл в сторону руки, будто успокаивая взбудораженные торжественной музыкой чувства.

Ковчег "Гроот Зимбабве" #16 [космическая фантастика] Продолжение следует, Самиздат, Писательство, Роман, Авторский рассказ, Фантастика, Выживание, Детектив, Колония, Регресс, Взросление, Подростки, Любовь, Длиннопост

— Сограждане! — Сказал он, улыбаясь. — Сегодня честь представить свой доклад о спасительной миссии капитана Ван Ситтарта и Гендрика де Тоя на шаттле "Морестер" выпала Петрусу Груту, сыну командира наших скаутов. Давайте подбодрим его аплодисментами, смелее, смелее.


Он сам азартно захлопал в ладоши, подавая пример, и весь собравшийся на площади город его поддержал. Не переставая хлопать, бургомистр с ободряющей улыбкой уступил место за трибуной. Грут-младший запрыгнул на помост. Постучал пальцем по микрофонам, мысленно возблагодарил Иисуса за то, что последний ветрогенератор ещё работал. Докричаться до дальнего края людского моря он точно не смог бы. Он смущённо пригладил вихры.


— Мефру Брауэр дала мне задание написать доклад о миссии "Морестера".


От волнения он осип и закашлялся. Кто-то из толпы крикнул: "Не стесняйся, тут все свои". по верхам пробежали смешки. Доклад был ежегодной рутиной, собравшиеся на площади африканеры переговаривались между собой и откровенно скучали в ожидании, когда официальная часть закончится и начнётся праздник. Грут собрался с духом и помахал рукой:


— Да, я знаю. Передо мной самая доброжелательная аудитория на этой планете...


В толпе раздался смех, на него, наконец, обратили внимание. Воодушевлённый, он продолжил:


— Сегодня я не буду повторять то, что вы слышали уже много раз. Мой доклад о другом. Сейчас вы услышите человека, которого не существует.


Грут достал из кармана шар самописца и поднёс его к микрофону. По площади разнёсся печальный голос механика Давида Мкртчяна. Люди замерли, разинув рты.


Сквозь толпу пробиралась рано постаревшая, худая до прозрачности женщина. Она шла к помосту, и люди расступались перед ней. С края, в кресле с высокой спинкой, сидел капитан Ван Ситтарт, за его спиной стоял Гендрик де Той. Оба не сразу поняли, что происходит. Потом капитан взмахнул рукой и Гендрик кинулся к трибуне.


В этот миг Анна Мкртчян выхватила у стоявшего в оцеплении скаута арбалет, и, не целясь, выпустила болт. Короткая стрела с оперением застряла в спинке кресла в нескольких сантиметрах от уха Ван Ситтарта. Анна умело взвела арбалет и положила вторую стрелу.


— Стоять! — Крикнула она Гендрику. — Следующая стрела будет торчать у него во лбу!


Гендрик застыл в нескольких шагах от трибуны. Обезоруженный скаут пришёл в себя, потянулся к Анне забрать свой арбалет и наткнулся на суровый взгляд командира. Дидерик медленно покачал головой.


Грут-младший, кажется, не обратил на происходящее никакого внимания. Он держал шар самописца перед микрофоном. Голос Давида Мкртчяна разносился над площадью, многие его узнавали. К Анне подошёл Чан, его только сегодня выпустили из изолятора. Он был бледен и слаб.


— Мам, что происходит? — Спросил он у Анны.


— Это говорит твой отец, — ответила она, держа на прицеле высокий лоб Ван Ситтарта.


Чан застыл, не сводя глаз с Грута и шара в его руке.


***

Каждый день я буду выкладывать по одной главе. Те, кому не по душе читать по частям, могут купить её на Литрес со скидкой в 10%, но это не обязательно. Когда-нибудь под одной из частей и тут вы увидите слово Конец

***


Дидерик чуть не опоздал. Он расставлял людей вокруг дома Ван Ситтарта, когда бургомистр решил, что скучный доклад лучше переместить в начало, и на этом официальную часть закончить, а потом запустить мажореток. Запыхавшийся скаут подбежал к командиру и задыхаясь, сказал:


— Там... Петрус... уже начал...


Дидерик взлетел на оленя и помчался на площадь. Он увидел застывшего Ван Ситтарта с покрытым испариной лбом. Сверкающего глазами Гендрика, замершего в нескольких шагах от сына. И Анну, опустившуюся, измождённую Анну с арбалетом в руках, нацеленным в голову капитана. Руки с синими жилками под полупрозрачной кожей заметно дрожали. Он одним прыжком взлетел на помост.


Петрус, напряжённый, но решительный, еле заметным кивком показал отцу, что всё идёт по плану. Левая рука сжимала шар самописца перед микрофоном. Правая лежала на рукояти прикреплённого к поясу мачете. Петрус краем глаза следил за де Тоем, и Дидерик понял, что сын не задумываясь пустил бы тесак в ход, не задержи де Тоя угроза Анны. Он почувствовал гордость за сына и досаду за то, что он чуть всё не провалил. Принимать во внимание все возможные варианты развития событий — главное качество командира... Как и лидера бунтовщиков, выступившего против почти живого Бога.


С арбалетом в руке он подошёл к Ван Ситтарту и крикнул, перекрывая голос Давида из колонок:


— Гендрик де Той. Три шага назад! Встаньте на колени, руки за голову.


Гендрик не шевельнулся. Ван Ситтарт искривил рот в презрительной улыбке:

— Бургомистр! Прекратите, наконец, этот цирк! Что вы стоите столбом?


Бургомистр, белее снега, с трясущимися щеками, еле выдавил:

— Но как?..


— Своей властью, слизняк! — Взревел Ван Ситтарт.


Бургомистр почти десять лет управлял городом африканеров. Спокойных, трудолюбивых, богобоязненных африканеров. Прямых, как линия горизонта. Крепких, как скалы Новой Родезии. Если бы сейчас посреди площади воздвигли золотой алтарь Молоху и устроили на нём оргию, это не потрясло бы его сильнее, чем голос проклятого Давида и арбалет, направленный в благородную голову Спасителя. Но он тоже был африканером.


— Капитан, следите за языком! — выкрикнул он. — Командир Грут, извольте объясниться.


Дидерик взмахнул ладонью сверху вниз. Петрус понял его жест и отпустил кнопку. Наступила тишина. На помост запрыгнули Фред и Эрик. Один встал за спиной Ван Ситтарта. Второй быстро разоружил де Тоя и поставил его на колени рядом с креслом капитана. По толпе пронёсся возмущённый ропот.


Дидерик подошёл к трибуне, сын посторонился, уступая место отцу.


— Анна, опусти арбалет, я вижу, как тебе тяжело, не будем рисковать. — Сказал он, и Чан вынул оружие из ослабевших рук матери.


— Гендрик де Той похитил и убил Адель Брауэр. — Пролетел по площади усиленный колонками голос командира скаутов.


Африканеры заволновались. Кто-то крикнул:

— Чушь, этого быть не может!


За шестнадцать лет существования колонии не было ни одного случая предумышленного убийства человека человеком.


— Однако это случилось! — Ответил Грут и махнул рукой. Дерек и Виллем втащили на помост связанного человека и сорвали с его головы мешок.


— Узнаёте Шмита? Гендрик, ты узнаёшь своего бойца? — С усмешкой спросил Дидерик у враз помрачневшего де Тоя. — Конечно узнаёшь. Фадер Корнелис, дайте свою Библию, пожалуйста.

Он положил правую ладонь на книгу, левую прижал к сердцу.


— Я, командир скаутов Новой Родезии Дидерик Грут, клянусь на Священном Писании, что всё, что я сейчас скажу — правда. — сказал он. — Во время поисково-спасательной операции пропала школьная учительница Адель Брауэр, она присоединилась к моему отряду в качестве медика. На месте похищения преступники оставили ложные улики, указывающие на то, что её убил и утащил в свою берлогу медведь-ревун. Мы отправились на поиски. В охотничьем домике по дороге к Ржавому Болоту я обнаружил пятно крови. По следам оленей мы отправились на север и наткнулись на подручных Гендрика де Тоя Шмита и Фриза. Фриз попытался убежать и оступился. Его тело лежит на дне болота. Шмита я ранил в ногу. В свёртке из оленьей шкуры, который они несли вглубь трясины лежало тело мёртвой мефру Брауэр с колотой раной в области сердца.


— А где сейчас находится тело покойной мефру Брауэр? — Прервал его бургомистр.


— Прошло слишком много времени с момента убийства. Нам пришлось её похоронить. Её могила на площадке у водопада по пути к Голиафу.


— Без отпевания, — потрясённо сказал фадер Корнелис.


— Фадер, — жёстко ответил Дидерик, — Все полагающиеся обряды провёл Дерек. Он верный сын церкви, и такое допускается во время похода. Сейчас надо решить, что делать с её убийцами. И это ещё не самое главное.


Он повернулся к сыну:

— Включай запись.


Но младший Грут не успел подойти к микрофону, рассвирепевший бургомистр оттолкнул его и сам влез на трибуну:


— Сограждане! — завопил он и колонка отозвалась истошным визгом. — Сограждане, — повторил он уже тише, — то, что происходит здесь и сейчас не имеет аналогов в нашей истории. Прошу всех членов городского совета собраться в Хемейнстерааде. Петрус Грут, прошу вас тоже присутствовать на заседании вместе с вашим... Эмммм... записывающим устройством. Командир, пригласите на заседание всех скаутов, которые были с вами на Ржавом болоте. Мениер Ван Ситтарт, мениер де Той, прошу вас присоединиться к нам. Остальных прошу разойтись и ждать решения совета!


Толпа возмущённо загудела. Кто-то крикнул:

— Эй, бургомистр, мы тоже хотим дослушать рассказ Давида!


Бургомистр нахмурился:

— Я обещаю, что вы всё узнаете. Сейчас ваши представители на совете изучат все представленные командиром Грутом свидетельства и примут необходимые решения. Потом мы соберём общий сбор здесь, на площади и объявим выводы, к которым пришли. Праздничные мероприятия придётся отложить, ничего не поделаешь. Рас-хо-ди-тесь! Проявите уважение к членам городского совета!


Он повернулся к Петрусу и тихо сказал, покачав головой:

— Ох, и кашу ты заварил, Петрус Грут. Молюсь, чтобы мы ей не подавились насмерть.

Члены городского совета потянулись в каменное здание Хемейнстераада, но толпа на площади расходиться не собиралась.


Ван Ситтарт поднялся с кресла, опершись на трость, сказал бургомистру:

— Я пойду домой, если позволите. Поступок де Тоя отвратителен, но мне решительно нечего сказать по этому поводу. Уверен, вы разберётесь и без меня. Я не любитель таких сборищ.

Дидерик расплылся в хищной улыбке:


— Нет, капитан, вам, как руководителю колонии и спасителю нашего народа просто необходимо присутствовать на этом историческом городском совете. Чувствую, сегодня мы узнаем от вас очень много нового.


Он кивнул в сторону площади. Четверо скаутов тащили сквозь толпу голубой пластиковый контейнер. Ван Ситтарт побледнел и медленно опустился в кресло. Всё то, от чего он ограждал и оберегал свой народ, сейчас должно было вырваться наружу. Надо было утопить этот чёртов ящик в море...


***


В центре главного зала Хемейнстераада стоял стол. Угольно-чёрный правильный квадрат, установленный на необработанные спилы местной сосны. Первый на планете Новая Родезия. Только ковчег приземлился, только колонисты начали исследовать окружающий мир, им понадобился стол. Его соорудили из подручных средств: стальной плиты-заплаты из тех, что были спрятаны под обшивкой "Морестера" и ствола срубленного рядом хвойного дерева. Потом не то, чтобы Хемейнстераад строили вокруг стола, но центральный зал планировался под его размеры.


Сейчас можно было бы заказать красивый и удобный стол для высшего органа власти у столяров Питерсов. Их лесопилка с небольшой фабрикой заменила брошенную на старой Земле Икею. Можно, но кем мы станем, когда откажемся от традиций? Даже если это стол из последнего земного корабля и первого срубленного на этой планете дерева.

Бургомистр первым вошёл в зал, и он был очень зол. Ван Ситтарт оскорбил его, унизил прилюдно. Груты, оба, и отец, и сын, перебаламутили воду в их спокойном озерце. Теперь за стенами Хемейнстераада стоит огромная толпа в молчаливом ожидании, и одному Богу известно, как они воспримут любое вынесенное Советом решение. А самое главное, бургомистр уже знал, что принятое тогда, 15 лет назад, решение Совета вычеркнуть Давида Мкртчяна из истории колонии было ошибочным. Осталось дослушать запись до конца, чтобы убедиться в этом окончательно.


Тогда он, будучи членом Совета тоже проголосовал за предложение Ван Ситтарта. У него не было оснований не верить двум уважаемым членам общества. Хотя сомнения были. Взбалмошная девчонка, Адель Брауэр, упокой, Господи, её мятежную душу, ворвалась тогда в Хемейнстераад и прямо и недвусмысленно обвинила Ван Ситтарта во лжи. Она влетела тогда в дверь, оттолкнув стоявшего в проходе скаута. Ударила кулачками по стальной столешнице с такой силой, что чуть не переломала себе кости.


— Вы, все, слушаете его враньё, не усомнившись ни в одном слове! Это не он спаситель нашего народа! Давид спас нас всех от страшной смерти! — Она развернулась к скромно стоявшему сбоку Ван Ситтарту и протянула в его сторону руку. — Ты убийца, и ты за это ответишь, я клянусь.


Глаза у девчонки горели адскими кострами. Тонкая кисть торчала из рукава с меховой опушкой, как ядовитая мурена из норы перед броском. Она не кричала. Она швыряла в капитана слова, как камни.


Капитан дождался, пока она замолчит и сказал ласково:

— Девочка моя, я понимаю, как ты расстроена. Но ты не член Совета и не должна тут находиться. Я обязательно встречусь с тобой позже и разделю твоё горе, а сейчас...

Он кивнул скауту и тот молча увёл её из зала. Бургомистр вспомнил, как она выходила, оглядываясь, как она ловила взгляды членов совета, и не могла поймать. Разъярённая фурия стала тем, кем она и была: маленьким, убитым горем подростком. Сколько ей тогда было? 15? 16? Как младшему Груту сейчас.


"Дети..." — Думал он. — "Дети, свергающие кумиров, не признающие авторитетов. Одна не побоялась бросить вызов человеку, который только что спас колонию от голодной смерти, пронесла свою веру через жизнь, и приняла смерть за свою дерзость. Второй чуть не утонул в ледяной воде, восстанавливая справедливость. Маленькие герои, способные пожертвовать собой за то, во что они верят..."


Странная метаморфоза произошла с бургомистром, пока он шёл к своему месту за столом. У входа он хмурил брови и внутренне трясся от гнева. А, заняв своё место, радостно улыбнулся, глядя в хмурые и недоумённые лица членов Городского Совета. Это уверенность светилась в его глазах. Уверенность в будущем.


— Ну что, Фадер, пора начинать! — Сказал бургомистр и Фадер Корнелис затянул:


— Господь Иисус Христос, безначального Отца единородный сын! Ты сам сказал, когда пребывал среди людей на земле, что «без меня не можете делать ничего»...


Когда все сели вокруг стола, бургомистр кивнул младшему Груту:

— Петрус, давайте дослушаем вашу запись до конца.


— В этом нет нужды. — Подал голос капитан Ван Ситтарт. — Будет быстрее, если я сам расскажу вам, что там произошло. — Он обвёл глазами молчаливых членов Совета. — У меня не было другого выхода. Я казнил механика Давида... Простите, я не могу выговорить его фамилию... Чтобы спасти колонию от падения.


— Падения... Куда?.. — Растерянно спросил Фадер Корнелис.


Капитан со вздохом поднялся с кресла.


— Посмотрите на этого мальчика. — Он показал пальцем на младшего Грута. — Все вы знаете, как он достал этот самописец. То, что он совершил — настоящий подвиг и пример самопожертвования.


— Капитан, я не очень понимаю, куда вы клоните. — прервал его бургомистр. — Этот мальчик своим подвигом и самопожертвованием, как вы метко сказали, вскрыл вашу ложь.


— Ну и что? — Снисходительно улыбнулся Ван Ситтарт. — Главное не результат, а сам поступок. Мы вырастили поколение юных африканеров, смелых, честных, трудолюбивых. Они гораздо лучше нас самих. Неужели вы сами это не видите?


Совет одобрительно загудел. Капитан одарил окружающих лёгким поклоном.


— Всё это стало возможным благодаря мне.


Дидерик махнул рукой, скауты втащили в зал синий контейнер. Ван Ситтарт лениво отмахнулся:

— Я видел, командир Грут, что вы его нашли. Вы, как воры, влезли в мой дом, когда меня там не было, но я обвинений выдвигать не буду. Нашли — поздравляю. Сам виноват. Не поднялась рука уничтожить. Прежде, чем вы, торжествуя и лучась чувством собственной значимости, поднимете крышку этого ящика, я хочу спросить всех присутствующих: как у вас с памятью? Вы помните, как мы жили на Старой Земле?


Капитан послушал тишину и ответил себе сам:

— Там, в ЮАР, в Намибии, на наших родных землях, нам приходилось туго. Чёрные банды грабили наши фермы, насиловали наших женщин, убивали наших детей, и защиты было просить не у кого. Нас медленно, но верно уничтожали. На сколько бы хватило нашего беззубого сопротивления? Тогда часть нашего народа переселилась в Стад ван ди Круис, южные российские земли. Мы получили свою небольшую территорию, обжились. Образовали анклав. Мы думали, что консервативная и патриархальная Россия будет лучшим выбором. Но вспомните, что оказалось на деле. Близость большого города, агрессивная местная и европейско-американская культура... Дискотеки... Наркотики... Разврат... Мы начали терять себя, свою идентичность. Видит Бог! Когда учёные своими экспериментами с геотермальной энергией привели планету к катастрофе, разве это не было карой Господней? Разве не засыпал он погрязшее в разврате и содомии человечество камнями, как народ Лота? И разве не дал он тем самым шанс нам, африканерам, возродить свой народ, свою нацию, в чистой от скверны атмосфере этой планеты?


Члены Совета, раскрыв рты слушали капитана, пока не раздался саркастический вопрос фадера Корнелиса:

— При всём уважении, капитан, но... вы, может, хотите принять сан и занять моё место? Нам нужны ответы на вопросы, а не проповедь.


Синие глаза Ван Ситтарта с ненавистью впились в грузную фигуру священника. Щёки затряслись. Но это не произвело впечатления на фадера. Он прямо и спокойно смотрел в глаза капитану. Начали оживать и другие члены Совета. Альбрехт Хольт, библиотекарь, повернулся к бургомистру:


— Мне кажется, будет правильнее дослушать запись до конца. Потом дадим слово капитану и мениеру де Тою.


Бургомистр кивнул, сделал приглашающий жест Ван Ситтарту:

— Присядьте, капитан, вам же тяжело стоять. У вас будет время изложить свою позицию. Давайте, Петрус, включайте свою машину...


Ван Ситтарт покачал головой и тяжело опустился в кресло.


Продолжение следует


Только ради про-статуса на литрес!

Моя новая книга "Медленный ад" с фантастической скидкой: всего за 45 рублей!

Следующий пост в серии
Предыдущий пост в серии
Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!