Клиника на краю земли. Будни Гватемальского врача.
У меня очень много пациентов умерло. Очень много людей, которым нельзя было помочь в условиях гватемальской медицины, и огромное количество людей, которым можно было помочь, но у них не было денег ехать в больницу, у меня не было денег платить за них, потому что мы не получаем зарплаты, к сожалению. Я уже давно ее не получаю. Не было возможности кого-то довезти. У людей должна же быть машина, чтобы довезти.
Людям очень тяжело понять, как вообще это все работает. Когда ты не можешь представить, что ты позвонил в скорую, а скорая вообще не приехала. Я из Уфы, у нас такого вообще не бывает. Я звонила в скорую, и она приезжала через 3-5 минут. Если 15 минут, я уже расстраивалась, что долго. Такого, что у тебя нет телефона, люди представить не могут.
А теперь представьте такое, что у тебя даже, может быть, есть телефон, но ты не знаешь цифры, и как позвонить, не знаешь. Или тебе дают лекарство, которое нужно принимать по часам, а ты не умеешь время по часам определять или у тебя часов нет. Или тебе нужно вставать ночью, чтобы померить ребенку температуру, чтобы узнать, нужно ли ему лекарство давать или нет, но у тебя нет света, нет термометра, и еще тебе муж дает подзатыльник за то, что ты вообще встала, а у него на ночь другие планы. И теперь представь эту ситуацию и выдохни, насколько у нас вообще все круто.
Еще очень тяжело уговаривать людей ехать в больницу, потому что они не хотят. У майя же дискриминация. Это как у нас: ты живешь в общаге с узбеками, или кто у нас там особо ущемленные слои, и у них ни у кого нет, допустим, медицинской страховки. И еще никто из них по-русски не говорит, а ты им такой говоришь: “Поехали в больницу”. И они такие: “Да ну, куда я поеду? Сейчас меня развернут. У меня и полиса нет, я и объясниться не могу с ними. И они вообще меня за человека не считают. Я на такое унижение не способен. Я никуда не поеду”.
А вот теперь представьте нашу работу, когда никто не хочет ехать в больницу, потому что мы работаем с коренными майя. И они такие: “Мы никуда не поедем. Они в прошлый раз над нами ржали. Они в прошлый раз нас не приняли. Прошлый раз я ехал до больницы 8 часов, доехал, и меня развернули обратно. Я уехал, они мне ничего не сделали. Мой ребенок умер. Я не поеду в больницу”.
И вот у тебя человек, которому надо вырезать аппендикс. Ты не можешь это сделать в клинике, потому что у нас нет общего наркоза, нет анестезиолога. И ты такой типа: “Ребята, надо ехать в больницу”. Они такие: “Мы не поедем” и уходят. А тебе потом с этим жить.
Это не 100%, конечно, ты уговариваешь. Некоторые едут. Некоторым ты обещаешь, что там будет твой знакомый. Нас все знают, меня все знают. Меня вообще все боятся. Мне отказать невозможно ни в какой больнице. Я такая: “Вы будете лечить. Не будете лечить – я вас убью всех”. Поэтому со мной едут. А если кто-то, кто еще менее опытный, менее жесткий, кто меньше вкладывает сил в эти уговоры, то люди отказываются и не едут. Люди боятся, их понять можно.
Я понимаю 100%, почему так происходит. Потому что к тебе относятся не по-человечески. Очень тяжело потом взять и внушить себе, что в этот раз будет иначе.
