С тегами:

сумасшедший

Любые посты за всё время, сначала свежие, с любым рейтингом
Найти посты
сбросить
загрузка...
46
Подгузники
3 Комментария в Комиксы  
Подгузники channelate, Repter, сумасшедший, комиксы

Бонус в комментариях

811
Записки прокурорского следака. Часть 5
94 Комментария  
Записки прокурорского следака. Часть 5 прокуратура, следователь, следственный комитет, допрос, Бомж, сумасшедший, Участковый, Псих, длиннопост

Привет, друзья! Очень рад, что вас так много, поэтому, решил запилить внеплановую часть...и, прислушиваясь к комментариям, подлиннее и погуще. Итак, часть 5:


Наде расписали двойной убийство. Завязка дела банальна для криминального района крупного города в начале 2000-х: БОМЖи в своей среде поцапались и как результат – два трупа с колото-резаными ранами, один БОМЖ со следами крови на руках и признательными показаниями, убивал ли их кто-то еще кроме него – науке пока неизвестно. Надо сказать, что Надя отличалась скурпулезностью в сочетании с активностью бешеной тарашки: на самом деле, это жуткая смесь – человек въедлив к каждой мелочи и детали и на голом и крайне активном энтузиазме пытается эту каждую мелочь выяснить. /К примеру, скажу честно, 90% нынешних следователей СК полностью не такие – если им судьба «подарит» тело с колото-резаными, и возле тела чувак со следами крови на ладонях, они радостно чувака закроют и в суд направят, даже если предполагаемый «убивец» молчать будет аки рыба, то есть, даже не попытавшись разобраться, а в чем собственно дело/. Второе Надино качество, от которого я всегда страдал, ей нужно было привлечь меня к каждой своей задумке....ну вот скучно Шерлоку находить библиотеку Ивана Грозного, если рядом не будет стоять верный Ватсон, восхищенно пялясь на гениального сыщика. Итак, судьба-бармен хорошенько встряхнула в шейкере это уголовное дело, Надин характер, случайно затесавшегося меня и, видимо, пятницу 13-е, ибо Надя, ознакомившись с материалами только что полученного уголовного дела, сказала – полная х%йня, по-любому всё было не так, надо срочно выходить на место - проводить новый осмотр и всех передопрашивать.



/новое отступление – коллеги к этому моменту могли уже удивиться, как следователь получил уголовное дело с двумя трупами, и сам не принимал участие в осмотре и т.д. Так вот, поскольку два трупа – это штука резонансная всегда, то дежурный 02, получив заявку, отчего-то уведомил не «землю», то есть нас, а область. Те, разумеется, в экстазе - не, ну а как, два трупа есть, убийца есть – то есть налицо дело громкое, можно во всех рапортах/отчетностях его себе записать – срочняком выехали на место, вкратце все описали, БОМЖа с кровью на руках арестовали экстренно «за собой» и быстренько свалили. Но шеф наш вкупе со своим тяжелым характером обладал бесстрашием и умением сношать мозг любому – потому в течение часа пулей вылетел в областную, где ходил по пятам за областным прокурором, как отец Федор за заклинателем гусика инженером Брунсом – «Матушка, голубушка!», пока тот не вытерпел – «Черт с вами! Двести рублей! Только отвяжитесь». Поясню – конец квартала, и нам очень было нужно раскрытое дело этой категории, так мы его и получили/



Итак, к моменту Надиного озарения, было примерно около 19.00. Мы с ней в канцелярии набрали бланков протоколов допроса свидетелей, осмотров, выемок и т.д., сложили все в следственный чемоданчик, и на трамвайчике поехали на место происшествия. Так как осмотр был проведен очень поверхностно, и к нему даже не была еще приложена фототаблица, то мы реально не представляли куда именно мы едем, и что нас ожидает.


Заранее посмотрев бумажную карту района, висевшую на стене нашего кабинета, мы примерно знали наш маршрут от трамвайной остановки. Пройдя около 10 минут мы вышли...тадам!!!...ну конечно же, к бомжатнику, примерно, кстати, такому:

Записки прокурорского следака. Часть 5 прокуратура, следователь, следственный комитет, допрос, Бомж, сумасшедший, Участковый, Псих, длиннопост

Даже тогда в моей глупой наивной голове еще не появилось ни одной умной мысли – я как рыба прилипала полностью отдался фарватеру Нади, с улыбкой и скоростью акулы тащившей меня за собой. «Что встал? Пошли вход искать». Первый квест длился около 10 минут – очень сложно скакать в зарослях крапивы, кирпичей, битого стекла и арматуры, пытаясь найти безопасный лаз в вонючую крепость. Бинго! Дверь в замок принцессы найдена, и мы, двигаясь как по минному полю, аккуратно залезли внутрь. Ну что могу сказать – те, кто в бомжатнике был по долгу службы или из любопытства, прекрасно понимают что мы встретили внутри. Во-первых, запах: кислый, едкий и въедливый, вонь немытых тел и фекалий. Во-вторых, второе минное поле уже внутри: обломки кирпичей, осколки стекла, какие-то деревяшки, останки стульев, кучки фекалий. Мы зашли в какую-то комнату, где на бетонном полу были навалены матрасы, на которых вповалку валялись БОМЖи, примерно человек 8. Надя, войдя в зал, начала громко распоряжаться: «Так, прокуратура, встать всем. Мы по убийству вчерашнему. Сейчас допросим всех. Ты, ты и вы двое ко мне подходим, а эти – идите к следователю Петрову в соседнюю комнату». В аху& были и БОМЖи, и я. Но какой-то цыганский Надин гипноз подействовал, и я побрел в соседнее помещение (комнатой это назвать все же нельзя), за мной же как крысы за дудочником брели послушно четверо маргиналов. Мы пришли примерно в такой «зал»

Записки прокурорского следака. Часть 5 прокуратура, следователь, следственный комитет, допрос, Бомж, сумасшедший, Участковый, Псих, длиннопост

Там я постарался очистить от и грязи какой-то табурет, постелил на него пару листов бумаги, сел, положил на ноги чемоданчик и достал первый протокол допроса. «Так, вот ты, подходишь ко мне первый, а вы трое пока в коридоре стойте». Ко мне подошел первый БОМЖ, и я начал его допрос. К тому времени начало очень быстро темнеть, и дом, лишенный электрического освещения, начал погружаться во тьму. Примерно через пару минут к нам в комнату приковылял БОМЖ из Надиной «команды», протянув мне несколько огрызков толстых, еще, видимо, советских свечей – «Вот, Надежда Васильевна просила передать». Я был в шоке – Надя своих вонючеквыдрессировала за 10 минут. Допросы продолжались около 4 часов – очень сложно пытаться вызнать какие-то детали даже вчерашнего дня у человека, плотно сидящего на смеси стеклоомывателя с ванноочистителем. Но всё же ароматная пытка вкупе с сидением примерно на такой табурете (судя по моим ощущениям) подошла к концу.

Записки прокурорского следака. Часть 5 прокуратура, следователь, следственный комитет, допрос, Бомж, сумасшедший, Участковый, Псих, длиннопост

Я убрал последний протокол в чемоданчик, и пробрался в Надины апартаменты. «Я всё».


- «Хорошо, я тоже заканчиваю», примерно через 5 минут Надя тоже закончила допрос и собрала пакеты с изъятыми у БОМЖей для дальнейшей экспертизы верхними вещами и смывами с рук.


-«Так, через полчаса чтобы все подошли в опорный пункт на *****, 6 – понятно?». БОМЖИ энергично закивали.


- «Всё, пошли к участковым»


Напоминаю, было уже примерно около 23 часов вечера. Мы вдвоем с Надей, два 20-ти летних подростка, поперлись в ночь около километра пешком по очень, ну просто очень криминальной части нашего района. 10 минут и мы уже у опорника, как ни странно, там даже горело окно, мы позвонили в звонок, и дверь нам открыл начальник пункта.


- «Надежда Васильевна, Антон – привет, а вы здесь какими судьбами?»


- «Сереж, мы тут на *******, 50 были по вчерашним трупам, сейчас допросили всех БОМЖей там, они минут через 10 к тебе подойдут, откатай им пальцы всем!». Глаза участкового по мере ее рассказа увеличивались, и к его завершению выражение лица участкового напоминало следующую картинку:

Записки прокурорского следака. Часть 5 прокуратура, следователь, следственный комитет, допрос, Бомж, сумасшедший, Участковый, Псих, длиннопост

«**********************************************************************» - если цензурно, то примерно так звучала его речь следующие минуты 2. Мы узнали о том, что наши ангелы-хранители уже седые, и их нужно срочно отпаивать водкой, что если бы с нами что-то произошло, то ему оторвали бы голову первому. Позднее мы осознали, как нам - двум малолетним долбо&бам - реально повезло в тот вечер. Видимо, звезды сложились с Надиной наглостью такой мозаикой, что БОМЖи, которым человека зарезать, как обычному гражданину высморкаться, просто ошалели и вспомнили какие-то свои глубинные внутренние установки гражданские, согласно которым, следователь прокуратуры – это что-то очень непонятное и страшное, и лучше эту напасть перетерпеть и быстренько свалить. Кстати, Надин гипноз действовал и в ее отсутствие, поскольку ароматная стая приковыляла минут через 15 нашего перекура на крыльце.


-«Начальник, приветствуем» - это начальнику опорного пункта.


-«Надежда Васильевна, а делать-то нам чего сейчас?»- мера почтения перед грозной Надей явно перевешивала дань уважения перед давно знакомым, пусть и почти двухметрового роста 130 килограммовым амбалом в форме.


В результате, БОМЖей «откатывали» еще примерно полчаса в опорном пункте (наносили их отпечатки пальцев на специальные дактокарты для их дальнейшей экспертизы и сравнения). Потом, отпустив крысят на волю под обязательства о явке, мы, под брюзжание Сергея «ну теперь неделю надо опорник проветривать» разбили бутылку водки на троих – поскольку нас с Надей к тому времени уже реально накрыл отходняк, и руки буквально тряслись. «Ну, живы и слава Богу» - тостанул Сергей, - «Сейчас вам дежурку вызову, и пизд&йте нах&й с моей земли к чертям собачьим....ой...в общем, удачной дороги вам до дома».


Однако эта падла, видимо, нас «сдала» наверх, поскольку наутро нас обоих вызвали к шефу, где мы на протяжении почти получаса узнавали новые, интересные и волнующие подробности нашей генеалогии, появления на свет, воспитания, образования и дальнейших жизненных перспектив. Откричавшись, шеф устало махнул на нас рукой «Хрен с вами, проваливайте с глаз моих долой». Зайдя в кабинет, мы с Надей посмотрели друг на друга.


-«Ну что встал, давай шмотки эти вонючие на экспертизу направлять». И я безропотно продолжил на остатках вчерашнего гипноза помогать выполнять Наде её работу. В дальнейшем мы всегда помогали друг другу по уголовным делам, катались на экспертизы, опрашивали людей, но настоящими напарниками стали именно в тот вечер, пережив его и выжив. Следующее «веселье» случилось уже по моему уголовному делу, но это уже новая история.


Кстати, все картинки взяты из Сети-спасибо их владельцам!


http://pikabu.ru/story/zametki_prokurorskogo_sledaka_chast_1... часть 1

http://pikabu.ru/story/zapiski_prokurorskogo_sledaka_chast_2... часть 2

http://pikabu.ru/story/zapiski_prokurorskogo_sledaka_chast_3... часть 3

http://pikabu.ru/story/zametki_prokurorskogo_sledaka_chast_4... Часть 4

Показать полностью 4
2732
Когда на улице +14. А какой ваш любимый способ самоубийства?
171 Комментарий  

Где-то рядом с городом Владимиром. На улице +14. Уже больше недели не было минусовой температуры.

Когда на улице +14. А какой ваш любимый способ самоубийства? это ж Россия, сумасшедший, рыбаки на льду, про самоубийц
2764
Близость
111 Комментариев в Истории из жизни  

Давно заметил, что в любых не очень комфортных для тебя ситуациях - вроде встреч с яжматерями, весенними сумасшедшими и просто навязчивыми людьми - нужно вести себя не стандартно. Тогда люди начинают думать, что не стоит связываться с этим идиотом или у них просто система уходит в перезагрузку и можно легко уйти, пока собеседник пару минут смотрит в одну точку.


Недавно еду в метро. В вагоне относительно свободно, стою в середине, держусь за поручень. На следующей станции заходит мужик лет под 50 и встает рядом, потом вообще максимально прижимается, хотя места достаточно для того, чтобы это не делать.


Я думаю - ну хрен с тобой. Отодвинулся в сторону, через некоторое время мужик под ритмичный стук колес и легкое покачивание вагона плавно перетекает ко мне под бочок. И так пару раз.


Я уже не выдержал: "Слушайте, дядя, Вам так не хватает человеческого тепла? НУ идите я вас обниму" - и расставляю руки..хочу тебе сдаться


В общем, остаток пути я ехал в комфортном для себя одиночестве под skillet, потому что даже другие люди отошли немного в сторону(не все же понимают ситуацию).

И что я подумал... - а может это я весенний сумасшедший?)) хехе

35
Gibson Les Paul
16 Комментариев в CreepyStory  

С Саней мы дружили еще с детского сада, жили в одном дворе. В школе он выпросил у родителей гитару, и потихоньку учился играть на ней. Часто хвастался, что смог наконец-то выучить какую-нибудь прикольную фишку, чуть ли не силой заставлял меня слушать его игру и комментировать. В итоге и меня это дело потихоньку затянуло. Как купил себе гитару, целыми днями торчал у него, он меня потихоньку учил. И, уже будучи студентами, мы кое как собрали свою группу. Ничего серьезного мы не планировали, просто играть вместе для себя. Сашка всегда мечтал купить себе настоящий Лес Пол от дедушки Гибсона, но до поры это так и оставалось его мечтой. Пока не случилось вот что…

Как то мы сидели с ним, и просто ползали по сайтам с объявлениями. Будучи закоренелыми нищебродами, мы просто смотрели на инструменты, которые там продавали. Но тут мы наткнулись на паренька, который продавал как раз таки Лес Пол, американский, и за такую цену, что Саня бросился ему звонить как только увидел номер телефона. Договорившись о встрече, он с горящими глазами начал носиться по комнате, вытаскивать деньги из всевозможных заначек. Встретиться с парнем он должен был сегодня же вечером.


Вообще, вначале мне это объявление показалось странным, но отговаривать друга от покупки всей его жизни было глупо. Я поехал вместе с ним, не хотелось пропускать такой момент, да и просто для подстраховки – продавец жил не в самом благополучном райончике, да и боязно было отправлять Сашку одного. Хрен знает, вдруг его там просто-напросто кинут, да так, что потом не встанет. В общем, приехали мы туда, нашли дом. Домофона не было, поэтому поднялись сразу к квартире и позвонили в дверь. Ее открыл парень, от вида которого мне сразу стало не по себе, и мой параноидальный анус сжался еще сильнее. Сложно было сказать, сколько ему лет: на лице его были морщины, хотя он явно не выглядел старше тридцати лет. В длинных спутанных волосах проглядывалась седина, под глазами огромные мешки, украшенные чуть ли не лиловыми синяками. И он был просто до ужаса бледен и худ. Но на наркомана (о чем я вначале подумал), он был не похож, скорее на тяжелобольного человека. Он молча впустил нас и начал говорить с Саней. Его голос дрожал, он то и дело заикался, да и сам голос был какой-то тихий и неуверенный. То, что я мельком смог разглядеть в его квартире, можно охарактеризовать только как Срач Многолетний. Чем то воняло, то ли помойкой, то ли еще непонятно чем. Пока они обменивали товар на убитых енотов, я вышел на площадку и закурил. Что-то мне тогда явно не нравилось. То ли то, что парень чуть ли не с рвением старался как можно скорее закончить эту сделку века, то ли вообще вся эта ситуация. За мной захлопнулась дверь и я увидел просто сияющего Сашу, который буквально к сердцу прижимал только что купленный инструмент.


На следующий день я сразу же, как только вернулся с работы, понесся к нему. То, что я увидел на его лице, было искренней радостью ребенка, который выиграл в лотерее парк аттракционов. Он потащил меня в комнату, усадил на диван, и начал играть блюзовый мотивчик. Гитара действительно звучала потрясающе, даже несмотря на то, что комбик был далеко не самый лучший. Сама гитара была маленько потерта, да и по виду было понятно, что она далеко не новая. Тем не менее звук был шикарен. Я попросил дать мне попробовать, и Саня нехотя дал мне ее. Как мне показалось, даже слишком нехотя. Я провел по струнам медиатором, и тут же понял, почему он так не желал выпускать ее из рук. По всему телу будто электрический разряд прошел, я мог играть на ней бесконечно. Но, спустя пару минут, решил все-таки вернуть ее новому владельцу.


Всю следующую неделю Саня просто сиял от радости и гордости за свой инструмент. Да и играть он стал лучше, как мне показалось. На репетициях с группой он стал выдавать такое, что мы от него не слышали раньше. Его игра делала всю нашу музыку богаче и лучше. В итоге, мы решили через знакомого паренька вписаться на небольшой сейшн. И там поимели очень даже неплохой успех для первого концерта. Спустя месяц нас уже знали, и сами приглашали на вечеринки, да и просто поиграть в виде живого сопровождения к употреблению пищи и понтов в одном ресторанчике.


Тут я впервые начал замечать перемены в моем друге. Он стал менее общителен, хотя как раз таки общительность не входило в круг его проблем. Его уже сложно было куда-либо вытащить, все больше он сидел дома. Поначалу мне казалось, что так на него действует наша небольшая слава, но вскоре все это стало волновать меня все больше и больше. Как то он пропал на несколько дней. Ни на телефон, ни в интернете он не отвечал. Придя к нему, я долго не мог дозвониться в домофон, хотя я был уверен, что он дома. Позвонил соседке, которая меня хорошо знала, она меня впустила в подъезд. Поднявшись к нему на этаж, я стал звонить в дверь, но он не открывал. Из-за двери явно слышались звуки гитары. Дверь была не заперта, и я вошел. Заглянув к нему в комнату, я невольно содрогнулся: Саня безостановочно играл мелодию, от которой шли мурашки по коже. Сломанный медиатор валялся около него на полу, пальцы на обеих руках были в кровь разбиты о струны. Я подбежал к комбику, хотел его вырубить, но тут мне показалось, что из него, помимо звука гитары, шел тихий, еле заметный шепот. Не было времени вслушиваться, я просто вырубил его, и Саша тут же обмяк. Его всего трясло. Мне пришлось с силой вырывать у него из рук гитару, она вся была в его крови. Он что-то шептал, но я смог разобрать только одно слово: «воды». Пулей метнулся на кухню, наполнил стакан. Он с жадностью выпил, но держать в руках стакан не мог. Я еще пару раз бегал за водой, пока он не начал проявлять хоть какие-то более явные признаки жизни. Его вид сразу напомнил мне того парня, у которого мы купили эту гитару. Я не мог дать другого объяснения всему этому, кроме как паранормального, но было очень сложно даже немного поверить в то, что это делала с ним гитара.


Одного его так нельзя было оставлять, я вынес гитару из комнаты и остался с ним на ночь. Ночью Саня начал бредить. Точнее, это было похоже на то, что он разговаривает во сне, но слова были явно различимыми. Чаще всего он упоминал какой-то перекресток и сделку на нем. Тогда я не придал этому значения. Утром меня разбудили звуки гитары. Это уже не было похоже на блюз, как вчера, вначале мне показалось, что это просто шум. Но тут же я разобрал в этом страшно диссонансную мелодию. Она резала уши, но ее хотелось слушать не отрываясь. Очнувшись, я побежал к нему в комнату. Саша сидел на полу с гитарой, с рук стекала кровь из разодранных вен. Больше всего меня напугало то, что комбик был выключен из сети, и из него уже явно лились целые фразы, которые нашептывал тихий, холодный голос, от которого холодело в жилах. Я не мог понять их, я даже не мог понять, что это за язык. В голове все сильнее гудело, в глазах все начало плыть, я чувствовал, как дрожит каждая клетка моего тела, как они все заполняются страхом и холодом. Нужно было это прекращать, мне пришлось ударить Сашку, но он даже не заметил этого. И тут я увидел его лицо. Оно было страшно перекошено, синяки под глазами были еще больше, его губы были искусаны до глубоких ран, глаза закатились вверх, и были ужасно красными. Из последних сил я пнул по гитаре, и она вылетела из его рук, ударилась о стену, и тут же комнату наполнило страшное гудение. Казалось, воздух загустел, у меня было ощущение, что еще немного, и мои глаза просто лопнут. Гул все нарастал, я упал на колени, и последнее, что я помню, это лицо Саши. Бледное, окровавленное, похожее на лицо ожившего мертвеца. Он смотрел на меня и улыбался…


Я очнулся в больнице. Было такое ощущение, что я столкнулся головой с бампером едущей машины. Врачи сказали, что у меня было сильное сотрясение мозга, но понять из-за чего не могли. Когда я выписался, сразу же поехал к Сане домой. Там были его родители, от них я узнал, что Сашку отправили в наркологическую клинику. Его мать сквозь слезы говорила о том, что после обследования там, его отправят в психушку, и судя по всему надолго. Она попросила меня забрать его гитары к себе. Мне пришлось согласиться, ведь если б я сказал, что ее сын и мой лучший друг съехал с катушек из-за гитары, меня бы отправили вслед за ним.


И вот, дорогой анон, я сейчас сижу и пишу специально для тебя эту историю. Историю реальную. Эта гитара сейчас лежит передо мной. На ней до сих пор следы от крови. Я не хотел к ней прикасаться. Но черт, какой же у нее классный звук…я просто обязан попробовать поиграть на ней еще раз…


Отсюда

Показать полностью
81
Длинный список (Автор: HumboldtLycanthrope)
3 Комментария в CreepyStory  

Когда Мелиссе исполнилось четырнадцать, отец продал ее варщику по кличке Дизель за два фунта метамфетамина и убитый «реднековский Феррари» — Понтиак Файрберд.

Днем Дизель держал Мелиссу в трейлере, прикованной к ржавому дровяному ящику, оставив ей банку воды и коробку хлопьев, в то время как сам работал в лаборатории позади прицепа, превращая толченые таблетки судафеда и эфедрина в стеклянные осколки мета.


Вечером Дизель, покачиваясь, открывал входную дверь, заполняя крошечный трейлер зловонием жженых химикатов, напоминавшим кошачьи ссаки, и освобождал девочку, чтобы та смогла приготовить ему ужин, помыть посуду и прибраться в жилище.


А когда опускалась ночь, наполняя округу кваканьем жаб и стрекотом сверчков, Мелисса до крови прокусывала свой кулачок, пытаясь заглушить крики боли, задыхаясь от запаха химикатов и пота лежавшего на ней мужчины.


Два месяца спустя бойскауты нашли ее обнаженное тело в дренажной канаве в лесополосе недалеко от Юрики, Калифорния, точнее увидели бледные, вывернутые конечности, торчащие из грязной сточной воды. Хотя дело официально было поручено детективу МакЛинни, детектив Стандлер присутствовал на месте преступления в качестве ассистента. Стандлер же и помогал вытаскивать ее останки из канализационной воды и мусора. Как только тело высвободилось из грязи, голова откинулась в сторону, и большие, незрячие глаза уставились прямо на детектива. На мгновение Стандлер готов был поклясться, что увидел вспышку жизни в них, хотя по ее серому, раздувшемуся лицу было понятно, что девочка мертва давным-давно.


Стандлер (теперь уже экс-детектив Стандлер, отпущен под залог, находится в ожидании суда за убийство) глубже вжался в сиденье своего автомобиля. Он припарковался перед загородным домом начальника департамента полиции, ожидая, когда жирный ублюдок наконец вернется с работы домой.


Стандлер отхлебывал виски прямо из горлышка, запивая его уже нагревшимся Будвайзером, и думал о том, как можно позволить жить тому, кто сотворил подобное с четырнадцатилетней девочкой. Найдется ли хоть кто-нибудь, способный понять подобных ублюдков? Способных пожалеть их?


Не нашелся никто. Никто не пожалел это дерьмо по кличке Дизель. Две недели оплаченного административного отпуска — это то, что получил Стандлер после того как разрядил свой служебный револьвер прямо в рожу больного извращенца.


Улов был шикарный: подпольная лаборатория, килограммы мета и целый арсенал оружия. Весь отдел ходил на ушах от радости, и, кроме официального отпуска, Стандлеру закатили нехилую вечеринку, на которую прибыли почти все офицеры департамента.


Когда в комиссии по расследованию спросили, что привело его на территорию за пределами собственной юрисдикции, к тому же в дикую безлюдную глушь, он ответил просто: «Наводка информатора».


А что он должен был ответить? Что призрак подсказал ему, где искать? Что маленькая мертвая девочка вернулась из могилы и рассказала ему все? Рассказать о том, что однажды случилось в темный, предрассветный час в его спальне, когда он проснулся в той сумеречной зоне между состояниями «пьян в стельку» и «убийственное похмелье», весь в липком поту, его жена громко храпела рядом, стены комнаты вращались бешеной каруселью, а сердце угрожало проломить грудную клетку? И там была она: хрупкая, маленькая девочка у изножья его кровати, тощая фигурка в белой рубашке с подолом, окрашенным темно-малиновыми полосами.

Первый раз увидев ее, он перепугался до крика, но горящее, пересохшее горло издало лишь скрипучее карканье. Однако этого хватило, чтобы разбудить жену.

«Что?.. Что случилось?»

Стандлер сморгнул опухшими от алкоголя веками. Вокруг только темнота. Девочка исчезла. Никого не было.


«Ничего, дорогая, ничего, спи. Мне просто приснился кошмар».


«Окей».


Жена перевернулась на другой бок и немедленно захрапела снова. Стандлер лежал без сна, пока рассвет не окрасил комнату в бледно-серые тона. Его тело затекло и покалывало, но единственное, что его волновало — это что же он, черт побери, видел, и не так ли сходят с ума?


В следующий раз появление девочки Стандлер воспринял уже гораздо спокойнее.


Он дважды быстро сморгнул в надежде, что ее призрачные очертания растают, как в прошлый раз. Но она не исчезла. Она осталась на месте, глядя на него своими холодными глазами, посаженными глубоко в темных глазницах. Он недоумевал. Неужели это бледная фигурка была реальной?


И тогда она быстро подошла к нему, ее синюшные губы раскрылись, и она начала говорить. Он чувствовал запах могилы в ее дыхании, а она все шептала ему на ухо о той ночи, когда отец продал ее Дизелю.


Это произошло глубоко в глуши Южного Гумбольдта, за горами Альберпойнт и Блоксберг, в месте, у которого даже нет официального названия, на границе округа Тринити, где зимы снежные, а холодные летние утренники закаляют склоны холмов инеем.


Небо было черным, шел проливной дождь. Ее отец был пьян и, грубо схватив за руку, поволок через грязный двор. Девочка была напугана, но больше ее расстроило то, что брызги грязи из-под тяжелых дэннеровских башмаков ее отца заляпали все ее платье. Ее мать умерла тремя неделями ранее.


Отец втолкнул ее в трейлер Дизеля.


«Мокрощелка твоя», — буркнул отец пожилому, бородатому мужчине в засаленном комбинезоне.


Дизель шагнула вперед и стиснул ее лицо мозолистой ладонью, с тыльной стороны покрытой седеющими волосками, ворочая ее голову из стороны в сторону, словно осматривая товар на рынке.


«А она хорошенькая».


«Как скажешь», — ухмыльнулся отец. «У нее странные глаза и хреновые зубы. Но готовит она действительно хорошо, и убирает. Она чертовски здорово управляется со шваброй».


«О, да», — усмехнулся бородач.


Запаяные пакеты с метом перешли из рук в руки.


«Она будет управляться. Она все будет делать красиво».


А два месяца спустя она была мертва, и выброшена за ненадобностью, как мешок мусора.


Больные ублюдки! Как он мог позволить им жить?


… И никто не жалел Дизеля. Никто не оплакивал его.


Они закатили Стандлеру вечеринку.


Он был героем.


Тогда.


Во второй раз все было иначе. Он отстранен, скорее всего, будет уволен. Нет работы. Нет пенсии. Есть уголовное дело.


Стандлер отхлебнул еще виски, и поднял лежащий на сиденье между ног пистолет. Старая добрая Беретта, подарок его отца. Стандлер баюкал в руке тяжелый, холодный металл, ожидая, когда же к симпатичному пригородному домику наконец прибудет хозяин — бывший босс Стандлера, эта жирная свинья. Интересно, кто первый обнаружит труп на ухоженной лужайке перед домом, жена босса? А может его детишки-тинэйджеры?


Вечер был теплый, Стандлер опустил окно, и шум автомобилей на 101-й мягко напевал в ушах.


Стандлер думал о Гамлете.


Он прослушал курс английской литературы в колледже, когда изучал уголовное право, вынашивая идею поступить на юридический факультет и стать адвокатом, но Шарлотта забеременела, он бросил учебу и стал работать в полиции, чтобы обеспечить семью. И все только ради того, чтобы Шарлотта на седьмом месяце родила мертвого мальчика и навсегда потеряла возможность зачать снова.


«Гамлет». История о призраке отца принца датского навсегда засела в его памяти. Стоя на вершине замковой стены, призрак отца взывает к принцу, чтобы отомстить за свое убийство.


«Настал тот час, когда я должен пламени геены предать себя на муку!»


Стандлер всегда недоумевал: разве Гамлет безумен? О, нет, это будет означать, что они все сошли с ума. Горацио, Марцелл, Бернардо, они все его видели. Они не могли одновременно лишиться рассудка! Это должно было быть правдой. Призрак являлся на самом деле.


Когда во второй раз девочка попросила Стандлера убить, все пошло совсем не так гладко, как в случае с Дизелем.


«Мой отец, — прошептала она. — Убей его».


И как он мог отказать? Тот, кто действует как конченный мерзавец, продавая собственную дочь, безусловно, заслуживает смерти. Девочка описала машину, в которой он будет, фунт мета Стандлер найдет в багажнике, а Глок папаша всегда держал под сиденьем.


Стандлер ждал в Ред Лайон Хотел на Бродвее, точно там, где указала ему маленькая девочка. И, как по часам, автомобиль вкатился на стоянку. Детектив почувствовал приятное удовлетворение при виде недоумения на лице незнакомца, когда дуло 38-го оказалось прямо перед его глазами. Стандлер не дал ему ни шанса произнести хоть слово.


Только вот не было мета в багажнике, не было и ствола под сиденьем. Да и вовсе не отцом Мелиссы оказался убитый мужчина. По крайней мере, так сказали следователи. Они утверждали, что это был всего лишь бизнесмен из Санта-Розы.


Но Мелисса пришла к Стандлеру на следующую ночь, мерцающая и мертвенно-бледная в лунном свете, и рассказала ему все. Нет, это был ее отец! Они лгут! Все они! Лживые негодяи, шептала девочка ему своими бледно-синими губами, и сладкое могильное дыхание касалось его щеки. Они пытаются скрыть правду. Это был заговор, и они его уволили, потому что начальник полиции тоже замешан в этом.


Вот почему начальник полиции был следующим. Вот почему Стандлер сидел в своей машине возле его дома, наслаждаясь тяжестью оружия в руке. Он должен был убить своего старого босса, этого сукиного сына, грязного ублюдка, крышующего винтовых барыг.


И были еще.


Их очень много, шептал хрупкий призрак. У нее есть список.


Его жена была одной из них. Грязная шлюха-наркоманка, за дозу раздвигавшая ноги даже перед его коллегами из департамента. Маленькая девочка рассказала ему об этом в тот предрассветный час, когда землю накрывает тишина и холод, и сердце его билось так, словно собиралось выскочить из груди.


Да, их очень много. Целый список. И это очень длинный список.



Автор: HumboldtLycanthrope

Показать полностью
38
Кукушка
6 Комментариев в CreepyStory  

Сосны, ели, сосны, ели, сосны ели. Сосны. Сосен всё таки было больше. Стройными стволами разрезают они потоки солнечного света и уносятся вверх, чтобы там сомкнуть свои кроны. В таком лесу приятно гулять. Здесь много деревьев, но в то же время много свободного места. Под ногами мягкий настил из пожелтевшей хвои и шишек и пахнет грибами. Нет этих противных «колоний» молодых берёз и зарослей чёрте каких кустарников, через которые постоянно приходится проламываться и продираться. Здесь можно просто гулять и отдыхать.

— Света! Света!!! — кричу я, но слышу лишь собственное эхо.


Света потерялась часа два назад. Или уже три. Или потерялась не Света, а я. Сложно сказать. И вроде железная дорога с яйцеобразным тоннелем под ней были всегда в поле зрения, однозначно удерживая в мозгу текущее местоположение. Да и Света всегда была рядом. Она сидела на поляне с черникой, радуясь своей находке как ребёнок, перепачкав все пальцы и губы ягодным соком. Я просто отошёл в туалет. Просто зашёл за дерево. А когда вышел — ни Светы ни поляны на месте не оказалось. И даже рядом не оказалось. Чертовщина.


— Света-а-а!!!


И снова лишь отзвуки собственного голоса.


Это наше первое свидание. Как романтично и оригинально. Вместо кафешек и киношек поход в лес. Она отреагировала с неподдельным энтузиазмом. Я был безумно рад. Часы и телефоны валяются на столе у компьютера в моей комнате. Никто не помешает. Полное единение с природой. Ели, сосны, ели, сосны.


— Света!!!


Крик вылетает из горла уже с хрипотцой. Нужно что-то делать. Что там говорили на уроках ОБЖ? Искать реку? Я оглядываюсь — вокруг сосны. Да и по кой чёрт река, если город совсем рядом, прямо за железной дорогой. Искать север? Мох на деревьях? Но вот где этот чёртов город относительно севера, я всё равно не знаю. Я постоянно двигаюсь прямо, в одну сторону, но не уверен, что не хожу кругами на самом деле. Вокруг одни проклятые сосны и не менее проклятые ели.


— Све… — я кашляю, и отпиваю из бутылки. Надо бы убрать её в рюкзак, подальше, чтобы не тратить воду попусту. Так легко отхлебнуть глоток-другой, когда бутылка в руке.


Солнце садится. Рано, как и положено поздней осенью. Ёжусь от холода, застёгиваю куртку до самого верха и накидываю на голову капюшон. А как хорошо всё шло. Сразу нашли общий язык, болтали целую неделю часами. И вот наступили выходные, и она сразу согласилась пойти на свидание. Сета-Света, улыбчивая рыжая первокурсница. Что с ней теперь? Может она также ходит по лесу у кричит моё имя? Или плачет в истерике в сгущающейся тьме? Или вышла к этой треклятой железной дороге, вернулась в город и меня уже ищут? Как она вообще могла так потеряться? Как? Женщины. Всегда исчезают в самый неподходящий момент.


— Све-е-е-та-а-а!


Становится совсем темно. Искать выход по такой поре нет смысла. Нужно придумать, как здесь переночевать. Начать хотя бы с костра. В лесу становится совсем неуютно. Хочется найти какое-нибудь укромное место. Где тебя никто не увидит. Но кругом лишь сосновые стволы. Наконец, я набредаю на поваленную ёлку. Видно, что кто-то срубил её. Но вот почему не забрал? Да какая сейчас разница. Лучше, чем сидеть под сосной, будто на витрине. Хотя, кто здесь будет на тебя смотреть? Звери? Интересно, есть ли здесь крупные дикие животные? Город-то совсем рядом. Правда я не знаю, как далеко забрёл в лес. А что, если..?


Я перестаю возиться с рюкзаком и замираю. Что, если город совсем рядом? Или железная дорога? И сейчас вот я услышу привычный шум цивилизации? Но слышу я лишь лес. Лес шумит, лес трещит, лес перекликивается голосами ночных птиц. Лес живёт.


— Света-а-а-а! — кричу я уже в полной темноте.


— Ку-ку, — отвечает тебе лес.


— Бл*дство, — шепчу я.


Не время раскисать! Нужно развести костёр. Спасибо мама за то, что твоего праведного гнева было не достаточно, и я не бросил курить. Рука выныривает из кармана с зажигалкой. Сначала сигарета, затем костёр. Костром получившуюся конструкцию пока назвать сложно, но подсохшие еловые ветки быстро занимаются.


Света-Света…


— Ку-ку, — словно откликается на мои мысли лес.


А почему бы и нет?


— Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? — осипшим голосом кричу я.


— Ку-ку, — тут же отвечает кукушка. — Ку-ку.


Я начинаю считать, попутно перебирая содержимое своего рюкзака и глубоко затягиваясь сигаретой.


— Ку-ку, ку-ку.


Восемь, девять.


— Ку-ку.


Десять.


— Ку-ку, ку-ку.


Одинадцать, двенадцать.


— Ку-ку.


Что ж, уже не плохо.


— Ку-ку.


Четырнадцать… И тут холодок пробежал по моей спине. Что-то не так. Я поднимаю голову.


— Ку-ку, ку-ку, ку-ку.


Звук постоянно смещается. Будто кукушка кружит надо мной, отсчитывая годы жизни.


— Ку-ку, ку-ку.


Я встаю на ноги и вглядываюсь в темноту над головой. Сердце тревожно бьётся.


— Ку-ку, ку-ку, — всё чаще кричит птица.


Звук приближается, будто спускаясь ко мне по спирали.


— Ку-ку, ку-ку.


Он словно гипнотизирует. Я стою, задрав голову, пытаясь отыскать взглядом птицу.


-Ку-ку, ку-ку.


В небе, над верхушками деревьев, проплывает Солнце, ярко освещая всё на несколько минут, и снова пропадает, отдавая лес в объятья ночи. И меня. Совсем одного.


— Ку-ку, ку-ку.


Сколько я уже так стою? Чего добивается эта проклятая птица?


— Ку-ку, ку-ку.


Голос кукушки грубеет. Теперь похоже, будто звуки издаёт взрослый мужчина. Глубокий бас… с нотками истерики.


— Ку-ку, ку-ку.


«Кукушка» приземляется в нескольких метрах у меня за спиной и, не переставая кричать, начинает приближаться. Я разворачиваюсь на голос и пячусь спиной вперёд, отступая из круга света, прочь от разгоревшегося костра, где меня видно как на ладони. Правая рука уже сжимает перочинный ножик — всё лучше, чем ничего. Я отступаю за сосну, скрываясь в тени. Жду.


— Ку-ку! Ку-ку! — всё ближе.


Ветки поваленной ели приходят в движение. Через них, не обращая внимание на впивающиеся в кожу иголки и обломки, пробирается на четвереньках почти голый мужчина в лохмотьях. Его губы, всё его лицо перепачкано запёкшейся кровью. Совершенно безумные, горящие глаза. Вместо носа — отвратительного вида птичий клюв.


— Ку-ку! Ку-ку, Сашенька! — кричит мужчина. Он видит меня. Смотрит прямо в глаза.


— Ку-ку-у-у-у! Выходи. Я тебя нашёл.


Язык словно распух во рту. Сердце стучит в горле.


— Ку-ку, мать твою!


— Кто ты? — я решительно выставляю вперёд руку с ножом.


Мужчина скалится.


— Кукушка я, — он продолжает приближаться, ступая сначала руками, а затем и голыми коленками прямо в костёр. — Ищу таких вот как ты. Подкатываю свои яйца к чужим костеркам. Мерзкая улыбка становится ещё шире. Он движется плавно, не спеша. Кажется, что нож в моей руке его совершенно не пугает.


— Ку-ку. Сашенька! Ку-ку.


— Не подходи, — выдавливаю я из себя и начинаю пятиться.


— Ку-ку-у-у-у, — издевательским тоном произносит мужчина и медленно поднимается на ноги. Он разводит руки далеко в стороны и стремительно идёт на меня. Я разворачиваюсь и бросаюсь прочь со всех ног.


— Ку-ку! Ку-ку! — голос не отстаёт. Более того, кажется, что он всё ближе. Я бегу не разбирая дороги, чудом не врезаясь в деревья. Несколько раз куртка за что-то цепляется, ткань трещит, но я с ожесточением прорываюсь вперёд.


— Ку-ку, ку-кушеньки!!! — совсем близко.


Я пытаеюсь оглянуться назад, забыв, что на голову всё ещё накинут капюшон и видижу лишь темноту. Сильный удар сбивает с ног, что-то тяжёлое наваливается сверху. Я переворачиваюсь на спину и пытаюсь выползти из-под нападающего, но тонкие грязные пальцы уже крепко вцепились в куртку.


— Ку-ку! Ку-ку!!! — кричит мужчина мне прямо в лицо. Его отвратительный клюв до крови расцарапывает правую щёку. Я отбиваюсь изо всех сил, обезумев машу руками. Наконец, один из ударов попадает точно в челюсть усевшемуся на меня безумцу, и он заваливается на бок. Тут же наваливаюсь сверху и начинаю изо всех сил молотить кулаками его кошмарное лицо.


— Ку-ку! Ку-ку, сука! — кричу я. — Ку-ку, тварь!!!


От ударов голову мужчины мотает из стороны в сторону, он пытается отпихнуть меня руками, хватает за куртку и лицо, но сил не хватает.


— Саша! Саша!!! Не надо! Перестань! — слышу я его срывающийся голос. Тоненький, будто женский.


— Ну уж нет, тварь! Ку-ку!!! — я хватаю его за горло и начинаю душить. Пальцы увязают в длинных волосах.


— Саша… Саша, перестать… я… искала тебя… три дня…, — слышу я сдавленный голос. — Саша… это я, Света…


— Ку-ку, Света, — я сильнее сжимаю пальцы.


— Саша… что с тобой..? — её голос уже почти не слышно.


— Всё просто, Светочка, — отвечаю я спокойно. — Я — кукушка.


Артерии под пальцами перестают пульсировать.


Я тащу тело в гнездо. Медленно, но верно. Света хоть и хрупкая девушка, втащить пятьдесят килограммов на высоту двадцати метров не так-то просто. Но, как говорится, своя ноша не тянет. Неподалёку в своё гнездо возвращаются соседи с двумя пожилыми грибниками. Хороший у нас лес. Всегда укроет и накормит своих обитателей. Правда, старики мне не нравятся. Я смотрю на молодое сочное девичье тело — завтра утром, когда сойки улетят на охоту, я оставлю своим молодым кукушатам вкусный подарочек. Всё таки кукушки тоже заботятся о своих детях, кто бы что ни говорил.

Показать полностью
171
Ух-ха
17 Комментариев в CreepyStory  

Я не знаю, что это было. Несколько раз я рассказывала эту историю психотерапевтам и требовала у них объяснений, мол, так и так, что на этот счет говорит наука? Наука один раз предположила, что виноваты вещества, один раз прочла мне занудную лекцию "феномен массовых галлюцинаций и как с ним бороться", но в основном с участливым видом наклонялась ко мне и вкрадчиво интересовалась - "а почему вы спрашиваете? это для вас так важно?"

Нет, блин, мне насрать, знаете. Полторы тыщи в час вам плачу исключительно за насрать.


Это несмешная история. Несмешная настолько, что рассказывать ее серьезно я не могу, извините. Просто держите в голове - это было на самом деле, и кончилось, и кончилось препогано.


В прошлом году в июле моя подруга Аня позвала меня на выходные в лес, к какому-то ей одной известному озеру. Едут Митя с девушкой, едет Ястреб, едет Вита, едет черт с рогами, без тебя никак, в общем, непременно гоу-гоу, и не боись, они все прикольные, особенно Ястреб - он и диггер, и альпинист, и реконструктор, и швец, и жнец, и полный абзац. Кстати, у него и девушки нет, ага?...Ай, короче, поехали!


И я "короче поехала". Не будь Аньки, вряд ли бы я сунулась в незнакомую компанию. Из перечисленных ею людей мне был смутно знаком разве что Митя, и в тот единственный раз, что я с ним говорила. я сочла его преизрядным придурком.


А еще я очень хотела в лес. Это был мой первый выезд тем летом, все как-то не складывалось - то работа, то болела, то погода такая, что мусор донести до помойки - сто раз подумаешь.


Люди и правда оказались прикольные. Правда, Ястреб, диггер и альпинист, оказался на поверку виртуозным треплом, ни разу не видевшим ни скал, ни пещер. Девушка ему нужна с ушами, как у слона - чтоб лапша помещалась, решила я, пускай такую и ищет.


Добирались на электричке, часа три, и еще два шли пешком от станции. Пока поставились, поели, выкупались - начало темнеть. Мы расселись у костра, достали выпивку, начали петь песни и травить байки. Когда перешли к страшилкам, Виталик презрительно хмыкнул - "бегут-бегут по стенке зелёные глаза!", подобрал с бревна плавки и ушел на берег.


Через три с половиной байки с озера донесся громкий плеск, потом удар, а потом Виталик вернулся к костру с огромной рыбой в руках и изумлением на лице. Он сказал, что рыба, фактически, прыгнула ему в руки - сперва плавала рядом с ним, а когда он решил ее поймать - просто взял руками и вынул из воды.


Добычу признали сомом, а может, налимом, а может - белой акулой, и решено было сварить уху.


Утром я сперва не поняла, от чего проснулась, а потом крик повторился. Я кое-как натянула футболку и, в трусах и босиком, выскочила из палатки.


Кричала Анька. Стояла у кострища и орала, белая, как бумага. Увидев меня она бросилась мне на грудь, бормоча - там кости, Катя, Катя, там кости...


В других палатках тоже завозились. Я вытянула шею и вгляделась в кострище. Ну, кости. Рыбий скелет неприлично больших размеров.


- Да, - сказала я, - рыбьи. Вчера была уха, помнишь?


Анька замотала головой, подтащила меня за руку к кострищу и, изо всех сил отвернувшись, произнесла чужим гнусавым голосом:


- Н-не рыбьи. Н-нет.


Я встала на корточки, не выпуская Анькину руку, и посмотрела поближе. Кости остались рыбьими. Я, поморщившись, подобрала череп... Тут подошел Ястреб, открыл было рот, но вдруг поперхнулся и замер, не сводя с меня глаз. Через секунду он пришел в себя и начал требовать объяснений - чье, значит, хреново чувство юмора честных ястребов до усрачки доводит?


Я положила череп обратно в пепел, вытерла ладони об траву и попыталась понять, что он имеет в виду. Не смогла. А вот Анька при слове "юмор" шевельнулась, а потом села рядом со мной и потыкала череп палочкой.


- Точно, - сказала она, - игрушка. Твою мать. Кто это сделал, какая сволочь? Голову оторву! Кать, слушай, выброси эту дрянь, я не хочу трогать!


- Давайте оставим! - попросил Ястреб, - Пусть еще кто-нибудь испугается! Митя! Митя, тут у нас шашлык с христианских младенцев! Подошедший Митя глянул на кости, ахнул было, но тут же плюнул.


- Петросяны, епть. Голова гудит, а вы тут устроили.


Вита тоже заорала. Виталик был без очков и не увидел костей, а то и кострища, а то и нас, и видеть не хотел, так как страдал с похмелья. Митина девушка обозвала Ястреба пидарасом и кинула в него кружкой. Молчаливый тип по имени Леня перекрестился и попятился, отчего все покатились со смеху.


Кроме меня, хотя, кажется, я улыбалась. Мне, несмотря на жару, было холодно. Сердце ныло. Что они видят такое? А я - я свихиваюсь? Это так с ума сходят? Если да - то кто сходит-то, они или я?


Может, это меня разыгрывают?


Я медленно-медленно встала и отозвала Аньку в сторону.


- Анька, - сказала я, - только, пожалуйста, не нервничай. Ань, я вижу скелет вчерашнего сома. Я не знаю, над чем вы сейчас смеялись.


- Ты прикалываешься? - неуверенно спросила Анька. - Ты точно прикалываешься.


Я посмотрела в ее готовое снова побледнеть лицо и выдавила "да".


Когда мы вернулись, народ сидел на бревнах и вяло спорил о том, кто именно подсунул в угли "эту херню". Я обвинила во всем Ястреба, а потом сообщила, что у меня срочное дело в городе, и мне пора бежать-бежать.


К психиатру, мысленно добавила я.


Виталик вызвался проводить меня до станции, и я никогда и никому не была благодарна сильнее. По дороге, когда мы еще шли вдоль берега, он вдруг запнулся, помотал головой и буркнул:


- Мерещится всякое с вашими шуточками.


- Что мерещится?


- Да...баба какая-то. Страшная. У воды. Стой, вон она! Ты не видишь?


Я молча поволокла его за руку вперед. Это Виталик, у него зрение - -128, ему что ни пенек - отряд матросов на зебрах, и ну да, да, знаю, сейчас он в очках...


Кажется, я убеждала его уехать вместе со мной. Не помню.


Я была дома вечером того же дня.


Спутников моих искали с вертолетами и собаками.


Нашли только Аньку, совершенно седую и сумасшедшую. Она жива, я регулярно навещаю ее в местной больнице, она боится воды - любой, даже в чашке, - и, бывает, не пьет по несколько суток, а моют ее насильно. Она похожа на собственный труп.


Когда ей получше, с ней можно поговорить. Когда ей совсем худо, она смотрит в стену и шепчет безостановочно о съеденных детях - из криминальной хроники, фильмов ужасов, сказок.


Ее преследует женщина, старуха с клыками и в чешуе, пахнущая болотом.


Страшная баба.


А меня не преследует.


Я даже не трогала ту уху.


Вегетарианка я.


Автор: Долгопят

Показать полностью
169
Псих из сибирского городка
17 Комментариев в CreepyStory  

Первый раз я сбежал из дома, когда мне ещё и десяти лет не было. Семья наша была даже по местным скромным сибирским меркам не из благополучных, батя так вообще ни хрена не просыхал, и это была норма, но вот когда мама вернулась с работы в сильном подпитии в который раз за неделю, я впервые прилично психанул. Просто взял, выскочил из дома в чём был и побежал в сторону лесополосы, куда меня раньше часто водил по грибы мой покойный дед, с целью дистанцировать меня от отцовских алкашеских выкрутасов. Пробродив до позднего вечера, я, уставший и проголодавшийся, начал было грешным делом подумывать о возвращении в родной барак и даже свернул на знакомую тропинку, но пройдя немного, заметил на соседней полянке какого-то мужика. Отчего-то он показался мне жутко интересным и я решил убить ещё часик, пронаблюдав за ним (уж и представить не можете, каким индейцем я себя там возомнил). Моя "слежка" привела меня к высокому красивому дому на окраине частного сектора, столь разительно отличавшегося своей красотой и аккуратностью от привычного мне бардака, что я не смог пересилить себя и не проникнуть на участок. Перемахнув через забор, я пробрался во флигель и тут же уснул на каком-то бушлате. Никем не замеченный, я провалялся там до рассвета и встал исключительно по зову желудка. Чувство меры при иллюзии полной безнаказанности мне было совершенно незнакомо, поэтому мысль просочиться в дом и что-нибудь сожрать, пока все спят, не вызывала никаких угрызений совести. Пройдя через летнюю дверь, я в очередной раз поразился аккуратности антуража, на этот раз уже изнутри, отыскал кухню и украл из холодильника пару сосисок. Процесс моего преступного насыщения прервали тяжёлые шаги вдаль по коридору, и мне ничего не оставалось делать, кроме как нырнуть в какую-то полуподвальную комнатку, которую я приметил, пока пробирался по коридору и оказавшуюся чем-то вроде неиспользуемой кладовки. Мне показалось, что не смотря на детскую прыть, меня всё-таки заметили, потому как шаги прекратились в аккурат напротив кладовки и я услышал голос:

- Сева! Это ты, Сева?


Почему-то мне совсем не показалась провальной мысль выдать себя за Севу, опознав которого, хозяин голоса, возможно, тут же успокоится, однако из-за волнения, я так и не смог выдавить из себя членораздельных звуков. Удивительно, но мой куцый "ответ" всё-таки удовлетворил человека и тот просто ушёл восвояси. Я был чертовски воодушевлён этой победой! Причём настолько, что всерьёз вознамерился поиграть со взрослыми в прятки ещё денёк. Чёрт возьми, окружающий уют, даже помноженный на опасность быть рано или поздно пойманным, представлялся мне куда более приятным, чем то, что ждало меня дома!


Весь этот день я просидел в кладовке, изучая быт домочадцев. Помимо странного мужика, дом населяла пожилая семейная пара: муж, тот самый Сева, уезжал со своим шофером на работу в 7 утра, жена, ухоженная как боярыня с классической картины, уезжала на это время в город, а мужик ковырялся в огороде, практически не заходя в дом, или же уходил в лес. Впоследствии, осмелев, я начал выходить из своего убежища на это время, слонялся по дому (который казался просто огромным для троих человек), подпитывался на кухне, глазел на красивые картинки на стенах и воображал себя полноправным хозяином помещения. Любые неосторожные следы моей деятельности списывали на чудачества мужика, который вёл себя довольно смирно и ничего не отрицал.


Однажды (прошло уже чуть больше недели, как я "прописался" в этом доме), моя новая семья ужинала в столовой через стенку от меня. Неожиданно я услышал звон бьющейся тарелки, а затем мужской бас непринуждённым голосом задал вопрос:


- Зачем Сева держит мальчика из леса?


У меня сердце ушло в пятки. Мужик всё знал, он специально выжидал момента, чтобы я окончательно расслабился, чтобы вытащить меня на суд общественности на глазах у всей семьи! В столовой, между тем, воцарилась недоумённая тишина.


- Дети в кладовке. Зачем?, - повторил бас более нервно.


И тут же продолжил словно бы заискивающе:


- Сева, я люблю детей. Можно я его возьму в лес?


Другой мужской голос спокойно изрек:


- Оля, принеси лекарство! У него, верно, снова приступ.


Бас, кажется, поосел и сменился затухающим лепетанием:


- Не надо лекарство, не надо доктора, уколы плохие, можно мальчика, я покажу лес, на полянке ещё дети, мальчику будет весело, он никогда не уйдёт...


Я весь сжался в комок и боялся пошевелиться. Как же я был рад, когда мужик покорно дал отвести себя во флигель в обмен на обещание, что уколов не будет. Я решился наконец уйти этой ночью. Пусть только все уснут и меня здесь не будет. Через час я аккуратно выбрался из кладовки и, озираясь, на цыпочках пробирался по коридору. Когда я уже почти выбрался на улицу, я услышал бормотание из-за двери:


- Оля плохая, Оля делает уколы, Сева плохой, Сева держит мальчика, все дети хотят в лес...


Я максимально вжался в стену справа от двери и чуть не описался, когда дверь распахнулась и в неё ввалился мужик, держа наперевес огромный колун.


- Я покажу Севе лес, покажу Оле лес, они не знают, что лес - хорошо, - продолжал бормотать мужик, поднимаясь по лестнице на второй этаж.


Я выскочил из двери и рванул к калитке. Кажется, я приложился лбом к перекладине, потому, что в глазах мгновенно потемнело, но страх заставил меня вскочить и дёрнуться в сторону дороги. Никакого больше леса.


Домой я прибежал в тот же день. Наплёл что-то про цыган да белок с дятлами, но в принципе, всем, кроме старшей сестры, было наплевать. Правда, к участковому меня всё-таки отправили, дабы под ногами не путался, а тот погрозил мне пальчиком, дал почти неизвестную мне тогда конфетку "Каракум" и отправил восвояси. Да и я ему ничего не рассказал, побоялся, что меня посадят в тюрьму, за то, что я попал в чужой дом и брал без спроса еду. А потом, уже в перестройку, я узнал про халатность администрации соседнего детдома, скрывавшую побеги чтобы не порочить статус лучшего в районе, про детское кладбище на опушке, да про то, что, по слухам, мужик в дурке мнил, что все врачи вокруг пьют его кровь, да всё корил себя за то, что не показал какому-то мальчику лес.


Мракопедия(с)

Показать полностью
786
Сумасшедший полет.
45 Комментариев  

Одно время я по работе летала до 30 раз в год и уже не боялась ни тряски, ни турбулентности, ни пьяных дебоширов. Но однажды, произошло событие, после которого я с опаской поднимаюсь на каждый борт, вглядываясь в лица пассажирам. Это был май 2011 года, я летела в командировку из Москвы в Омск утренним рейсом уже не помню какой авиакомпании.  В самолете было 2 ряда по 3 места, мое было у прохода, в середине салона. Свободных мест в экономе не было, самолет был полный. С нами летела какая-то съемочная группа с актерами - не помню их фамилии, помню, что была одна сестра Арнтгольц и Вержбицкий точно. И тут мое внимание привлек сосед справа от меня через проход. Он был похож на агента КГБ - пальто в пол, шляпа, очки и дипломат. Я сначала не поняла, почему обратила на него внимание, а потом прислушалась  - он что-то бубнил сам себе под нос. Я подумала, ну с кем не бывает и отвернулась, но он заставил снова на себя посмотреть громко крикнув стюардессе - а когда кормить будут? Учитывая, что самолет даже не взлетел, а люди еще укладывали вещи на полки - вопрос был странный в эту минуту, но стюардесса спокойно ответила, что через 40 минут после взлета и мужчина, вроде, успокоился и сел на место.  Если бы я знала, что начнется дальше, то убежала бы сразу , даже заплатив большой штраф. В самолете я засыпаю еще до взлета и просыпаюсь уже на посадочной, поэтому, кое-как устроившись в кресле, я уснула. Проснулась я от того, что кто-то резко меня толкает, я открываю глаза и вижу какую-то потасовку рядом со своим сиденьем. Понимаю, что этого КГБшника вяжут члены съемочной группы, пытаются усадить его на место и заматывают скотчем!!! к креслу! а он в это время орет не свои голосом "Шарик!Шарик! явка провалена!!" Я тогда подумала, что мне сон снится, настолько нереально все выглядело.  Но тут мне прилетело еще раз по руке от одного из "вяжущих" бунтаря. Я понимаю, что не могу ни встать, ни пересесть и с ужасом смотрю на то, что происходит. Оказалось, что этот псих (больше его никак не назовешь), когда самолет уже набрал высоту, пошел в туалет, а по пути попытался открыть аварийный выход, в полете, Карл!! благо рядом сидящие быстро отреагировали и остановили его. Но он был очень сильным , не смотря на худощавую комплекцию и начал кидаться с кулаками на всех, крича при этом, что у него секретная миссия и парашют под плащом. Возможно, это выглядит смешно, но это пипец , как страшно, когда ты находишься в эпицентре этой фигни! Его кое как дотащили до кресла, у кого то оказался скотч с собой, и мужики решили примотать его к креслу.  Его соседей по ряду пересадили в бизнес, на последние оставшиеся 2 кресла. Но скотч помог минут на 5! И у него опять начался приступ, он стал выпрыгивать из кресла, кусаться и обоссался (простигосподи) . Стюарды принесли дополнительные ремни безопасности и его привязали к креслу, которое у окна. Но он начал биться головой об стекло и у него кровь потекла. На тот момент прошел только час полета, лететь еще 2 с половиной! В итоге, его пересадили на крайнее сидение (опять рядом со мной, приветики) привязали крепче ремнями и он успокоился почему-то. Только бубнил под нос "шарик,шарик, развяжи меня". Уснуть уже, естественно не получилось, я решила поесть, как раз начали разносить еду. Только я распаковала свою порцию, как чувствую на себе взгляд пристальный, смотрю направо, а он сидит и смотрит на меня исподлобья и тихо так, сквозь зубы - "жрешь, сука?". Понятно, я есть я уже нормально не могла. За оставшиеся часы он еще раз 7 пытался вырваться, раскачивал кресло, за что ему прилетало от ооочень большого мужика, который сидел за психом и пытался поесть. Когда псих начинал дергаться чересчур интенсивно - этот мужик вставал и просто сильно с размаху стукал его кулаком по голове, как молотом. и тот успокаивался минут на 15. и так весь полет... Когда мы приземлились, все сидели и ждали, пока зайдут менты и заберут сперва этого буйного. Я пыталась потом найти что-то про "буйного на борту", но нигде не писали про этот  инцидент. Так что яжематери и хамло на борту  мне вообще не страшны, а еще раз такое пережить, когда хер знаешь что выкинет рядом сидящий псих - не дай Бог кому-то.

3409
Замечательный сосед.
210 Комментариев  

Вечерком покуривая у окна, увидел пожарную машину въезжающую во двор. "Опять малолетки ящики почтовые подожгли", пришла мысль. Но увидев, въезжающую следом машину аварийной газовщиков, стало оченно любопытно. Оказывается в соседнем подъезде соседи учуяли запах газа. Стали искать причину. Запах сильно шел из квартиры на третьем этаже. На стуки и крики, дверь никто не открывал, хотя свет в квартире горел. Только с помощью МЧС (пожарных), когда начали ломать дверь, в проеме появился абсолютно голый мужик, с вопросом "Чё надо?". Оказывается, этот хрен, открыл все комфорки на плите!!! и просто сидел чего-то ждал.

Конечно, газ ему отрубили, в УВД петицию накатали. Теперь у него будет электроплита. К дому подхожу, и как собака теперь нюхаю.

32
Давка
9 Комментариев в CreepyStory  

Описание улики: тетрадь школьная, стандартного формата, 24 листа в клетку, производитель ООО “ХХХХПром”.


Владелец: предположительно, потерпевший Х.


Тетрадь была обнаружена на месте происшествия, в семи сантиметрах и трех миллиметрах от левой руки потерпевшего Х, чей труп находился в его собственной квартире по адресу: г. ХХХХХХ, ул. ХХХХХХХХХская, дом Х, корпус Х, квартира ХХ.


Ниже приведена расшифровка записей, сделанных, предположительно, в период с 12.02.20ХХ по 16.02.20ХХ.


(Примечания: доподлинно установлено, что почерк, которым сделаны все записи в тетради, принадлежит одному человеку; орфография и пунктуация не подвергались каким-либо исправлениям при расшифровке).


***

(кусок страницы оторван)


В пизду. Серьезно, блять, в пизду!!! Срал я на это дерьмо. Пусть разбираются всякие социально активные типы, любящие совать свой нос в чужие дела. А с меня довольно. Чтоб я еще раз вышел за дверь своей хаты! На кой хер я вообще поперся к Витану, почему не впарил ему какой-нибудь отговорки, типа заболел, похмелен… Едрись оно в корень, НАХУЯ ВООБЩЕ Я ТРУБКУ ВЗЯЛ! В пизду. Меня все это не касается.


***

Я настолько не мог придумать, чем отвлечься, что затеял уборку квартиры.


Уборку.


Я.


В прихожей навалены пять мешков мусора. Устал и жду темноты, чтобы спокойно добраться до мусорки во дворе. Абсолютно нет желания встретить хоть еще один человечий экспонат в ближайшие много часов. Как вспомню сегодняшнее петросянство этого побегушника из «Утконоса», так зубы сами крошиться начинают. В следующий раз пропихну бабло под дверь. Скажу там же оставить коробки. Чек сам подпишет.


Одна-единственная вылазка в гости стоила мне, кажется, всей нервной системы. Я боюсь даже в интернет зайти, наткнусь еще блять на что-то… намекающее и схлопочу ночные кошмары в придачу к остальным бонусам своего шока. Благо, пара аудиокнижек пылиться в закачках, правда, одна другой унылее, но на безрыбье привередничать глупо. Планирую на недельку оборвать контакты с социумом даже на цифровом уровне. Я рискую остатками адекватности, просто вспоминая о вчерашнем… Надо закончить уборку.


(приписка чуть ниже)


Моя собственная комната начинает меня напрягать.



***

Скука. Аудиокниги гавно. Не знаю, чем заняться. Занимаюсь в основном попытками не думать об ЭТОМ. Как правило, неудачными. Мои записи — тому подтверждение. Комнаты стали тесными. И окна, кажется, слишком пыльные. Но мыть их пока холодновато. Как же все отвратительно. Даже вот этот стул меня бесит. Когда я ворочаюсь на диване, очертания его спинки мозолят мне глаза. Пидор. Убрать его нахер из комнаты? Диван можно подвинуть ближе к столу и сидеть на нём. На столе. Гыгыг. Шучу, на диване. Нуаче, жопе мягче будет. Попробую провернуть перед сном.


***

Все же есть минусы в абсолютном вычеркивани себя из жизни. Например, перестаешь замечать течение времени. Сегодня проснулся и не сразу понял, день за окном или ночь. Из-за большого количества сна начинаю путать реальные события с приснившимися. Память меня подводит. Помню о намерении сделать перестановку в комнате, но не могу вспомнить, предпринимал ли я какие-то действия для приведения этого намерения в исполнение. Очевидно, что нет, ибо спинка стула все еще пырится на меня своими перекладинами. Споткнулся об пакеты с мусором, чуть не впечатав лоб в дверь. Я же прибирался, почему в квартире по-прежнему так тесно?!! Ненавижу тесноту. Ненавижу свою захламленную квартирку. Но это мое единственное убежище. Надо будет перебороть нежелание выходить на улицу и выкинуть пакеты сегодня ночью. А заодно и сигарет купить. Всего две пачки из блока осталось.


***

Пиздец, блять, сука, да гори оно все в аду!!!!! Зачем такая хуета происходит, за что?! Почему я?! Только я подумал наконец-то пошариться в поисках вкусноты на просторах рунета, как его ВЫРУБИЛО! Когда я уже возьму в привычку запоминать дни оплаты?! А вот хер я теперь его оплачу, дверь-то не открывается! Да, я ухитрился СЛОМАТЬ КЛЮЧ В ЗАМКЕ, когда собирался вынести мусор!!! Epic shit, я не имею ни малейшего понятия о том КАК, но, черт, опосля я три часа ковырялся в замке и безрезультатно. Без мастера не обойтись. Шел бы он в анус тем не менее. На ближайшие пару дней точно. Интернет подождет, а сигареты и еда еще есть, так что живем. Живем в этой тесной, засранной, наглухо замурованной берлоге, блеать, блеать, блеать, блеать, блеать.


***

Ну какого лысого, ну почему?! Как так получается, я неебу! Почему я уже третьи сутки подряд пытаюсь систематизировать положение вещей (физических) у себя дома и НИ ХУЯ НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ!! Я переставляю снова. И снова. И снова. И снова. И мне кажется, что я навел порядок. И все меня устраивает. А стоит проснуться. И. Опять бесеж пробирает. Все не так, неудобно, неправильно, не на своих местах!!! И вновь приходится думать, таскать, переставлять, менять местами, да сколько ж можно, ну серьезно. Вот щас врублю вторую говнокнижку (вроде там какой-то отечественный фантаст нашего времени), пойду ебашить по-домохозяйски. Ух, задрало.


***

Ладно. Давайте так. Я начинаю думать, будто у меня серьезные проблемы с памятью. Видимо, я просто на ходу меняю план перестановки в квартире, а в самом процессе забываю об этом, вот и получается хуйня. Ничего удивительного, если учесть, как хреново мне спится в последнее время. Вечно меня будят какие-то звуки из соседней квартиры, правда, я без понятия из какой именно. Квартира снизу пустует уже много лет, сбоку живет тихонькая Маня Матвеевна, а из смежной арендаторы не так давно съехали. Может, уже новых подселили, и теперь они там орудуют? Вероятно, потому как звуки больше всего похоже на те, что последнее время издаю я сам — на передвигание мебели. Точно, все так и обстоит. Хотя восстановлению хорошего сна и работы памяти это никак не поможет… Вот что, запишу-ка я вещи, которые меня устраивают и менять которые точно не надо (даже если покажется, что надо):


— стул пусть остается в прихожей;


— оставить кухонный стол в правом углу;


— ничего больше не вытаскивать из кладовки;


— не разворачивать стиральную машинку.


А теперь надо бы выспаться.


***


(заметка на полях)


Прислушивался к смежной квартире через розетку. Тишина гробовецкая. Похоже, там все-таки пусто.


Мне мерещится?


***

Чертовщина какая-то. Я ничего не понимаю. Когда и зачем я затащил стул обратно в комнату? Нет, память меня теперь не обманывает. Я ведь синим по клечатому написал: ОСТАВИТЬ СТУЛ В ПРИХОЖЕЙ. Да и помню я, как лежал, спокойно открывая глаза, если вздумается, и не натыкаясь взглядом на очертания поганой спинки. Но, проснувшись, я опять увидел стул возле моего дивана!!! Как так?! Быть может, я просыпался и в состоянии вроде лунатизма возвращал вещи на прежнее положение? Звучит не так уж бредово, если учесть мой болезненный консерватизм… Может быть, это сказывается тщательно подавляемый мной страх перемен, даже на столь незначительном уровне? Ну, там, подсознание мной управляет… НЕ ЗНАЮ! Я ведь еще и с дивана не встал, пишу все это леж, так что не имею понятия, как там дела обстоят в других комнатах, но с моей явно нехорошо. Пойду проверять.


***

Я распотрошил древнюю аптечку, залил в себя смесь застарелого корвалола с толченым донормилом и закурил все это полпачкой винстона. Хоть раз посплю спокойно. Алкоголь был бы в разы предпочтительнее, но его не оказалось в доме — в моем доме, с которым определенно творится какая-то хуйня. Я проверил все комнаты, как и планировал, а потом продолжил уборку, и вроде бы хата в норме… Вроде бы. А на самом что-то не так. Тотально не так. Я пока не могу понять что именно но сна практически лишился. Еще и эти сраные соседи


словно на зло начинают шуршать именно тогда


когда я собираюсь прикорнуть.


да насрать. Писать становится трудно снотворные кажись включаются


как проснусь поду (неразборчиво)


***


(заметка на полях)


Эти звуки из *моей* квартиры???


***

ГДЕ МОЙ ТЕЛЕФОН?!!! ГДЕ ЭТОТ СУЧИЙ ТЕЛЕФОН?!!! КЛЯНУСЬ, Я ВЫЙДУ ИЗ КВАРТИРЫ И РАЗЗМОЖУ ЧЬИ-НИБУДЬ МОЗГИ ПО СТЕНЕ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ ББББББЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕССССССССССССССССССИИИИИИИИИИИИИИИИИИТТТТТТТТТ


***

Как же я жалею, что перестал оплачивать стационарный телефон после бабушкиной смерти. Можно ли совершить что-то тупее потери мобильника в собственной квартире?!! Фффффффффффффффффф…. Не думаю. Хоть бы кто позвонил, пока он не разрядится — но кому до меня есть дело, что бы звонить?! Никому! Да мне и нахер не сдались ничьи звонки, но бля, мне необходим телефон, просто что бы зафоткать свою хату! Я не понимаю, у меня едет крыша, или вещи в этой квартире меняют свое местоположение без моего ведома??? У меня четкое ощущение, что после пробуждения мой дом выглядит не таким, каким я его оставлял, засыпая! Вроде меняются совершенно незначительные мелочи, но вопрос в другом: как они это делают? Вот тумбочка на кухне, которую я бросил посреди комнаты, так и не сообразив, где оптимальнее ее поставить. А теперь она приткнулась в углу! Сделать это кроме меня некому, но почему я тогда не помню, как передвигал ее?!


***

Хехехехехе. Выкрутился. К черту мобилу, сыщется рано или поздно. А вот ручка с тетрадкой у меня всегда под рукой, так что решение пришло внезапно и ясно: надо просто зарисовать планировку предметов! Ну что же, осталось подождать, пока меня сморит сон и посмотрим, это моя память дает сбои или же… или не знаю что.


***

Черт. Черт, черт, черт. Случилось то, чего я опасался. Мои воспоминания точно соответствуют нарисованным схемам планировки. А вот вещи в квартире — нет! Табуретка не задвинута под стол. Дверь кладовки распахнута. Кресло повернуто спинкой к окну. Стеллаж сдвинут не под тем углом. Я этого не делал, но ведь кроме меня, в квартире никого нет. Факен хоули щит. Какого хрена здесь происходит.


Выходи, ебучий полтергейст, еще посмотрим, кто кого.


***

Это уже не смешно. Это уже даже не злит. Скорее начинает пугать. Десять минут назад я проснулся… в окружении стульев и табуреток. Да, именно так! В окружении! Все сидельные приспособления моей квартиры (а всего их четыре) стояли полукругом возле моего дивана, когда я проснулся! Тут уж никакие зарисовки не нужны, я на все двести тридцать четыре процента уверен, что не делал этого. Нужно немедленно отыскать телефон и вызвать мастера. Я нахуй ВСЕ выкину, кроме дивана и пары шкафов.


***

(заметка на полях)


Это были звуки *моей* мебели?……………………………………….


***

(написано очень неровным почерком)


Будь проклята эта квартира, будь прокляты ее строители и каждая пылинка в ней!!!!!!! Я по-прежнему не понимаю, что здесь происходит, но одно мне предельно ясно: мой дом возненавидел меня. Звучит смешно?! Ни херана это не смешно, блеать! Пока я искал мобильник, то, выходя из кухни, ухватился рукой за дверной косяк. И в этот же миг дверь захлопнулась! Прямо по моей руке! Да с такой силой, словно ее какой-то штангист овердохуищного разряда пнул! Я уж думал, все, пизда моим костям, но вроде обошлось без перелома. Однако мне от этого ничуть не легче. Больно просто пиздец. Пальцы раздуло как сосиски, и цвет соответствует. Благо хоть не стормозил сразу под ледяную воду сунуть. Сильнее травмы меня беспокоит разве что вопрос КАК ЭТО БЛЯТЬ ПРОИЗОШЛО. В квартире наглухо закрыты все окна, так что сквозняк не вариант. У меня есть лишь одно объяснение — дверь захлопнулась сама. По собственной воле. Как бы дико это не звучало, но так все и произошло. Я не понимаю, как и почему, нафига это понимать. Я хочу понять лишь одну вещь — как это, черт побери, прекратить. Мне срочно, крайне срочно нужен телефон.


***

(неровный почерк)


Что, хотите войны? Ну и хуй с вами. Будет война. Будет!! Еще как будет!!!!!!! Я уже понял, что в этом доме все настроено против нахождения мною мобильника — а, следовательно, и вызова мастера, способного отпереть входную дверь. Ладно, я задолбался спотыкаться об предметы, невесть как появляющиеся там, где я их не оставлял. И то, что двери еще дважды захлопывались в опасной близости от моей кисти, это тоже насрасть. Но вот когда кухонная тумба упала мне на ногу… блять… Зрелище постремнее захлопывающейся двери, если честно. Словно ее какой-то невидимка толкнул. А тумба-то нелегкая. Тут уж не спишешь ни на сквозняк, ни на неустойчивое положение (хотя что и когда на это можно списать), разве что разрыв физических законов Вселенной ринулся в бой! Я уже готов поверить в этих ваших полтергейстов, но ебать-копать, это че за привидение такое, которое опрокидывает предметы больше десяти кило весом?! Я слышал об открывающихся дверях, покачивающихся картинах и бьющихся тарелках, а вот о призрачных штангистах легенды умалчивают. Кстати, штангист облажался, моя нога почти не пострадала — уж во всяком случае, ей пришлось сильно легче, нежели моей верхней конечности. Дальше так продолжаться не может, я обязан что-то придумать.


***

Пенталгин закончился, но рука больше не болит


***

Ха!! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!! Вот вы и налажали, ебаные вещи!!! Хотели напугать меня невесть откуда взявшимся дедушкиным сундуком?! Признаю, у вас это получилось… только вы не учли, что я открыть его могу!!! Как же я мог забыть обо всех замечательных инструментах, которые дедуля там хранил! О стамесках, сверле, резаках, ножовке, и, самое главное — О ТОПОРЕЕЕЕЕЕЕЕ! Большом, отлично заточенном топоре! Ах, какие чудесные изгибы топорища, идеально ложащегося в руку (почти зажившую!), какой восхитительный блеск лезвия, сколько грозной красоты в этом чудесном предмете, как же это великолепно!! Теперь я точно знаю, что нужно делать, пусть мой план и повлечет за собой массу мелких проблем, зато более глобальные будут решены. Первая из них — решетки, установленные на окнах по наивной материной дурости, желающей уберечь мою маразматичную бабулю от падения с 12-ого этажа. Конечно, бабкину смерть это не отсрочило, зато мне ох как прибавило головной боли. Естественно, я и эту преграду обошел, а мой маленький друг с трапецивидным лезвием отлично мне поспособствовал. Я порубил обе табуретки на ножки и сидалище. В таком виде они без помех прошли сквозь прутья. Мне не нужно вызывать мастера и вспарывать дверь, чтобы расчистить личное пространство! Всю жизнь обходился без посторонней помощи, обойдусь и сейчас!!! Я уже составил список мебели «на вырубку», немного отдохну и продолжу операцию. Хорошо звучит, кстати, — операция «Вырубка»! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!!!!!!!


***

Нет. У вас не выйдет меня так просто сломить. Хотя, признаюсь, я уже на грани того, чтобы просить пощады — но у кого? У собственного дивана, передавившего мне руку, пока я спал? А он услышит? Нет. Я уже проверил. Я проорал полный дипломатичечкий спектр, от угроз до мольбы, пока пытался вытащить руку, зажатую между диваном и стеной. Глупо? В моей ситуации слово «глупо» надлежит вычеркнуть из словаря. Проклятый диван словно магнитом притягивало к стенке, с такой силой он давил мне руку! Да, именно так — ДАВИЛ!!! Я молчу о том, что диван стоит далеко от стены, к которой он (подъехал????) покуда я безмятежно пускал слюни на подушку, он в любом случае не мог быть настолько тяжелым, что мне пришлось больше 20 минут выдирать руку!! Остается лишь благодарить судьбу за то, что у дивана мягкие края, и на этот раз я не получил никаких травм — рука немного потемнела, но это скоро пройдет. Я безумно счастлив, что хотя бы топор все еще на моей стороне. Спал с ним едва ли не в обнимку, как с каким-то плюшевым мишкой.


***

Я не схожу с ума. К сожалению. Этот шкаф не был моей галлюцинацией. Я видел полоски, которые остались на паркете после его «хождений». Я даже успел их потрогать. Они реальны. У них есть глубина и зазубринки по краям. Это случилось, когда я рубил первый стул. Рубить стулья сложнее, чем табуретки, но не суть. Пока я возился, то услышал странный ритмичный шорох в коридоре. Выглянув, я увидел… черт… это тупо, просто тупо… Я до сих пор с тру (длинный прочерк, съезжающий вниз листа)


***

(пометка на полях)


Двигаются медленно, но с невероятной силой



***

Все зашло СЛИШКОМ ДАЛЕКО!!! Неее-ее-еееет, не просто зашло, оно и БЫЛО слишком далеко уже с самого начала! ВЕЩИ НЕ ДОЛЖНЫ ДВИГАТЬСЯ САМИ ПО СЕБЕ! Но что бы это понять, мне пришлось оказаться в самой глубине чудовищной жопы. На меня шел шкаф!!! Шел, передвигая вперед то один угол, то другой, почти как то хуйло Мойдодыр из мультика, только умывать он меня собрался собственной кровью. В этом я убедился, когда в панике нырнул в ванную, надеясь там спрятаться и все описать… хуй мне! — а в скором времени мне будет и пизда, потому что чугунная ванна сдвинулась, пока я строчил на полу и… если бы не стиральная машинка, в которую врезалась эта тяжеленная поебень, меня бы размазало в долбаный блинчик. На свое счастье, я догадался запрыгнуть в ванну, так что она уж точно не смогла бы раздавить меня. А чугунная, видать, сообразила (с каких блять пор чугунные ванны соображают?!!), что я не ушел далеко и продолжила свой «путь» к стене… медленно, но верно, сминая стиральную машинку, точно пустую банку из-под колы. Вот здесь, признаюсь без стыда, мне стало плохо и я блеванул прямо на белую эмаль (хоть в этом повезло). Потому как догнал, с какой же неимоверной силой двигается эта херь. Если она расправилась с железной конструкцией — а я не сомневаюсь, что машинке сейчас каюк, хоть и не видел завершения, — то меня она просто… Секундочку. А что, если Витану это (две строки очень густо зачеркнуты) Не время об этом думать! Не затем я вырвался из ванной, что бы дрожать от страха в бездействии! Мне стоило огромных усилий прорваться наружу, учитывая, что за время моего просиживания в ванной шкаф сменил направление и попытался забаррикадировать дверь, но не успел. Почти не успел. Пришлось проделать сложную операцию, приоткрыв дверь ванной, затем одну дверцу шкафа, еле протиснувшись внутрь и затем, прорубив тонкую заднюю стенку шкафа (после рубки стула я так и не выпустил топора из больных рук), выскочить в коридор, где на меня уже медленно двигался… холодильник. Как диван, только холодильник. Я произвел целую партию кирпичей, когда набрался смелости и пробежал мимо едохранилища. Успел заметить волочащийся провод и ОЧЕНЬ глубокие царапины на паркете. Черт. Лишь тогда до меня дошло, что не все предметы в квартире можно разделать топором…


***

(заметка на полях)


Я пишу это все, сидя в кладовке. Здесь нет крупных предметов. Только мелкая рухлядь. Но долго сидеть нельзя, я слышу приближающееся шуршание из коридора.


***

Меня спасает лишь то, что они слишком медлительны. Тем не менее, их неторопливые движения невозможно сдержать ничем. Они двигаются исключительно в моем направлении. Словно я гребаный магнит или маяк. У каждого свой стиль передвижения. Стулья скользят по полу непрерывным плавным движением. Тяжелые предметы (диван, холодильник, шкаф, кухонный стол) передвигаются короткими резкими рывками. Двери открываются мне навстречу, норовя ударить, или же пытаются прищемить. Они ударяются об дверные косяки с такой силой, что по ним идут трещины, хотя сами двери остаются невредимы. Если я попадусь, то как минимум получу перелом или сотрясение. Иногда я нахожу спокойное место, до которого предметам «далеко идти» и тогда могу записать


***

Меня блокируют со всех сторон я пытаюсь нанести удар а получаю в ответ десять. Хотел звать из окна на помощь а оконная рама захлопнулась передавив мне яйца подоконником. Пока я выдергивался задыхаясь от боли невесть как оказавшаяся в гостиной упавшая тумба поехала и придавила мои ноги к стене. Боюсь на этот раз кость все же треснула. Я теперь едва хожу что дает ИМ очень большие преимущества и это плохо


***

я боюсь что чугунная ванна все таки проломит стену


***

через коридор теперь не пройти там слишком много вещей СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО


***

Хахахааххахааааааааааа дебилы они загромоздили прихожую и застрялись там друг об друга ну че твари вам теперь тоже тесновато аахахахахаххахахааааа жаль не могу сфотографировать


***

это было недолго


***

устал


***


(заметка на полях)


Я уже много лет ассоциирую себя с тараканом. С трусливым насекомым, которое прячется в своей темной норе и лишь в минуты безлюдья вылезает наружу, чтобы поживиться объедками чужих успехов. И вот теперь я, с покалеченной ногой, сначала хромал, а теперь ползаю по своей квартире, пытающейся меня раздавить. Я не хочу закочить свою тараканью жизнь тараканьей смертью.


***


стеллаж теперь тоже и стол


***


хорошо стиральная м. теперь не может причинить мне вреда вещей и так слишком много


***


мне необходим сон


***


Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ УПОЛЗАТЬ ОТ НИХ Я ХОЧУ СПАТЬ


***

После сна я чувствую себя ощутимо лучше. Хотя мне пришлось заплатить за него огромную цену. Огромнейшую. Я теперь заперт в кладовке — ее дверь перекрыта жаждущими прорваться сюда мебельными штуками. Там точно есть шкаф, стеллаж, тумба, диван. Стол из кухни и ванна пока не могут выбраться за пределы родных помещений. Стены мешают. Возможно, недобитые стулья тоже присоединились, хотя какая разница — дверь все равно не открыть. А оно мне надо? У меня крайне плачевно с ногой, я еле хожу, так что шансы погибнуть за пределами кладовки намного выше. Больше всего меня напрягет духота. Возможно, вещи забили дверь настолько плотно, что воздуха здесь почти не осталось. И скоро мне придется потратить его еще больше. Ведь последняя надежда — стучать и орать о помощи прямо отсюда. На крики уйдет много воздуха, и я рискую потерять сознание. Так что прежде, чем попытаться спасти себя, я запишу одну мысль, ранее принятую мной за параноидальный бред, а теперь кажущуюся аксиомой. Я пытался не думать о том, что видел в квартире Витана. Я пытался сделать вид, что этого просто не было. Но, в связи с последними событиями, у меня в мозгу все чаще всплывает картина: окровавленная рука Витана, торчащая из-под перевернутого шкафа посреди квартиры, разгромленной так, словно по ней прошелся девятибалльный цунами. Конечно, у него не было болезненной привычки вести записи, как у меня, поэтому вряд ли я нашел бы подтверждение своим догадкам, даже если бы набрался смелости осмотреть место происшествия… но покуда ведь все тютелька в тютельку, right?.. Каким бы смехотворным не было мое предположение о мебельной мести за порубленные табуретки, оно казалось хоть немного рациональным, но теперь я ни в чем не могу быть уверен. Что такого сделал мебели несчастный Вит? Даю слово, что забью на свою неприязнь к внешнему миру и найду ответы на все вопросы… если выберусь из кладовки живым, разумеется. Пора бы приложить к этому усилия. Удачи мне.


***

(заметка на полях)


потолок опус (неразборчиво)»


***

(Примечания:

несмотря на множественные телесные повреждения (подробнее см. в медицинских отчетах), вскрытие показало, что причиной смерти потерпевшего Х послужила острая сердечная недостаточность; доподлинно установлено, что следы крови, волос, костей и внутренних органов на потолке и стенах, а так же некоторых предметах быта и мебели, находящихся в помещении, где был обнаружен труп, принадлежат потерпевшему Х).


Источник: 4stor

Автор: KRESTOVSKIY

Показать полностью
32
Бука хочет кушать [Продолжение в комментариях]
17 Комментариев в CreepyStory  

31.12.2016

- Ну, вот мы и дома, - Соня боязливо поежилась, зажигая сигарету и глядя на окна дома впереди нее, - думаю, тебе пора.


Свет горел почти везде – до Нового Года осталось несколько часов. Именно поэтому на фоне мелькающих в освещенных окнах кухонь хозяек и отблесков телевизора в гостиных невероятно резала глаза зияющая посреди всеобщего праздника дыра – два темных окна.


- Точно не хочешь, чтобы я остался с вами? – Павел обеспокоенно кивнул на одиноко стоящую в стороне фигуру, - Уверена, что все будет хорошо?


- Нет, - девушка поджала губы, выдыхая в ночной воздух сигаретный дым пополам с паром от горячего дыхания, - но врач сказал не волновать ее, поместить в привычную обстановку и уделять ей максимум внимания, пока она на выходных. Я не думаю, что знакомить ее сейчас с кем-то новым – хорошая идея.


«Ее, она, ей… сплошные местоимения. У неё ведь и имя есть, - Соня мысленно дала себе подзатыльник, - все то, что произошло – еще не повод…»


- Хорошо, - юноша пожал плечами, забрасывая рюкзак на плечо, - я позвоню, чтобы поздравить. Хорошего праздника.


- Спасибо, Паш, - Соня нервно мазнула сухими губами по щеке парня, - ты – замечательный друг. Что бы я без тебя делала?


Парень как-то странно прищурился и хмыкнул, но ничего не сказал, махнув на прощание рукой и вскоре скрывшись в тени дома. Двор опустел – в двадцатиградусный мороз, да еще и в канун Нового Года, на улице не было почти никого – даже пьяные подростки разбрелись по подъездам.


Соня выбросила сигарету, тут же засунув руки в карманы потертой куртки – пальцы совсем замерзли. От холода было почти что невыносимо больно – она так нервничала, что забыла в больнице шапку и перчатки – но домой девушка почему-то не спешила.


Девушка оттягивала момент, когда нужно будет повернуться, заговорить, улыбнуться, пошутить, в конце концов, войти в дом и сделать вид, что происходящее – нормально. От всего этого веяло зловещим сюрреализмом, чем-то пугающим и до боли знакомым.


Она почти чувствовала запах старости и влаги, исходящий от квартире на втором этаже. Она почти чувствовала взгляд, что вонзился ей в спину, как только Паша свернул за угол.


Соня не хотела оставаться наедине с ней.


Почему-то хотелось окликнуть друга, притащить с собой и заставить чувствовать то же, что чувствовала она, разделить с ним пополам эту пугающую неловкость. Пугающую – не то слово. У Сони кровь стыла в жилах – и не только от холода.


Но рекомендации врача были однозначными – только семья, спокойствие, знакомая обстановка. Что ж, так тому и быть. В конце концов, пришло время расплачиваться за старые грехи.


Сгоняя с лица гримасу, Соня повернулась к девушке, что стояла позади и хранила молчание все это время:


- Аделина, пойдем домой.


Девушка подняла голову, будто бы только что очнувшись от состояния крайней задумчивости, но Соня знала, что еще секунду назад та сверлила ее спину взглядом.


- Пошли, сестренка, - в свете, что падал из окон, улыбка Лины казалась оскалом, кровожадным и зловещим, - нам есть о чем поговорить.



21.09.2003

Она стояла на столе, соблазнительно поблескивая румяными боками и источая едва заметный в колеблющемся воздухе пар. Запах был умопомрачительным – он тянулся по всему дому, заманивая на кухню получше огромной неоновой вывески.


Соня болтала ногами, сидя на кресле и жадно глядя на возвышающийся (иначе и не скажешь) у противоположного угла стола шедевр. Казалось бы, еще секунда, и слюнки закапают на пол, но садиться за стол раньше, чем все соберутся, было невежливо – так их всегда учила бабушка.


И все же, она была прекрасна.


Булка с маком. Нет, даже не так – большая, огромная булка с маком, которую бабушка только что испекла по случаю новоселья. Сонина бабушка давно ничего не пекла, хотя раньше ей это нравилось – то и дело на столе красовались пирожки, блинчики, оладьи, булки и рулеты. Когда отец попал но сегодня из больницы позвонили, чтобы сообщить хорошую новость. Папа скоро вернется домой – в новую квартиру, которая хоть и была чуть меньше, чем та, в которой семья жила раньше, но все равно казалась бабушке уютной и вполне удобной.


Четырем членам семьи и коту Киселю в придачу отныне нужно будет ютиться в трехкомнатной квартире. Вчера вечером они закончили разбирать вещи. Соня точно знала, что так надо – потому что у папы какая-то очень серьезная болезнь, и если ее не лечить, то он умрет, как умерла мама, только немного по-другому. По крайней мере, так ей объяснила бабушка, а бабушке Соня верила. Почти во всем верила.


- Ба, ну вы там скоро? – Соня нетерпеливо дернула плечом, выглядывая в коридор, - Идите скорее.


- Погоди, твоей сестре нужно переодеться, - бабушкин голос звучал устало, но не так устало, как когда папу забрали в больницу, а скорее так устало, как когда они пришли домой после дня на пляже, - ты можешь пока налить чаю. Только осторожно, не обожгись, София, чайник горячий.


Соня, пожав плечами, легко соскользнула с кресла. Она уже не впервые сама делала для всех чай – в конце концов, она была старшей, а, значит, ей надо было заботиться о Аделине и бабушке. Лине только-только исполнилось четыре, и она пока что была… беспомощной? Кажется, бабушка говорила так.


А за бабушкой попросил присмотреть папа. Он у них болеет, и сам смотреть за бабушкой не может.


Чайник был тяжелым, но Соня справилась. Прошмыгнув к плите, она стала наливать кипяток в старенькие, но чистые белые чашки с розочками – красивые по случаю праздника. Одна из чашек разбилась, пока они разбирали вещи – вот она стоит на столе, а вечером почему-то валяется разбитой в коридоре, хотя никто ее и пальцем не трогал. Соне это показалось очень странным, но она промолчала, хотя бабушка и обвинила именно ее в неосторожности.


У Сони были веские причины на то, чтобы молчать.



08.09.2003

- Мне здесь не нравится, - Лина вяло дергала Соню за рукав блузочки, чтобы привлечь внимание. Соне было не до сестры – нужно было поскорее занести вещи в комнату и исследовать каждый уголок квартиры. Пока что она девочке не очень нравилась – было почему-то темно, затхло и слишком тихо. Если бы Соня с сестрой не выросли в деревне, возможно, она бы этого и не заметила, но звуки большого города, что донимали девочку последние пару часов, в квартире вдруг разом превратились в непонятный фоновой шум.


«Словно море в раковине», - невольно подумала девочка, глядя на открытое окно.


Машин не слышно. Сигнализаций, сирен и бормотания бабушек у подъезда не слышно. Ничего не слышно. Да, Соне тоже было немного не по себе, и дальняя комната, в которой девочки отныне должны были жить, почему-то не вызывала желания броситься туда сломя голову. Наоборот, Соня почему-то была уверена в том, что идти туда ей не нужно просто категорически. Скорее всего, причиной этому была дверь кладовки, что находилась прямо напротив детской – старая, некрасивая, облезлая, с парой крючков, шпингалетов и цепочек снаружи, сейчас открытых или безжизненно свисающих. Кладовку открыла бабушка, хмыкнув и буркнув что-то себе под нос. Действительно, а зачем запирать кладовку снаружи?


Соня не была трусихой. Но сейчас что-то внутри настойчиво скреблось, шептало, извивалось, умоляя и крича ей не идти в комнату сейчас, вообще никуда не идти, не входить, не открывать дверь кладовки, по крайней мере, не делать это сейчас.


Но стоять в коридоре было глупо и неудобно, тем более, на лестнице уже слышались шаги бабушки, несущей сумки. Поэтому Соня приняла единственное правильное, на ее взгляд, решение.


- Лина, тихо. Пойди, разбери свой рюкзачок, - девочка погладила сестру по голове, толкая ее в сторону предположительной детской, - бабушка скоро принесет сумки.


- Я не хочу одна, - неожиданно громко и рьяно запротестовала Лина, - мне одной страшно.


- Ничего страшного нет, - Соня скрестила руки на груди, подражая бабушкиному суровому тону, - Аделина, иди в комнату и разбирай свои вещи. Я старше, значит, меня надо слушаться.


Командовать сестрой Соне нравилось, но та пока что она не особо ее слушалась, недоверчиво и насуплено взирая снизу-вверх на старшую сестру и обычным движением ковыряя носком пол. Именно поэтому Соня применила секретное оружие:


- Если пойдешь сейчас в комнату, я обещаю, что выполню любое твое желание. Можешь загадывать, что хочешь, - хитро прищурилась девочка, точно зная, что захочет Лина.


- И даже купишь мне куколку из ваты? – глаза девочки загорелись предвкушением. На ватную куклу в витрине магазина игрушек Лина засматривалась давно, но бабушке пока не говорила – не до того было. Кукла стоила недорого, да и выглядела соответствующе, но Лине почему-то нравилось.


Недавно Соня разбила копилку по случаю Дня Рождения. После всех трат у девочки осталось еще немного денег – и почему-то кукла из ваты казалась ей на тот момент не худшим вложением капитала.


- Даже куплю куклу из ваты, - Соня улыбнулась, - беги в комнату и занимай кровать, какая понравится.


- Спасибо, Сонь, - пропела девочка, вприпрыжку направляясь к детской. Все волнения и переживания как рукой сняло – теперь девочка была готова к новому. Соня улыбнулась, наконец-то отводя взгляд от гипнотизирующей двери в конце коридора. Просто кладовка, мало ли.


Лина щелкнула ручкой двери, входя в детскую. Дверь кладовки оставалась все так же закрытой.


Соня пожала плечами и вышла на лестницу, чтобы помочь бабушке дотащить посуду.


Спустя ровно пять секунд квартиру сотряс визг. Когда Соня с бабушкой прибежали, бросив посуду к чертям, Лина плакала, забившись в угол. И пока бабушка успокаивала Лину, пытаясь понять, что произошло, Соня стояла в коридоре, не решаясь пройти несколько метров к детской.


Потому что дверь кладовки была распахнута настежь.



09.09.2003

Спалось в первую ночь на новом месте Соне плохо. Возможно, дело было в том, что она спала в комнате одна – Лина ушла к бабушке, даже не пожелав сестре спокойной ночи.


На то, чтобы успокоить девочку, ушел час времени, чуть ли не полпузырька валерьянки и куча нервов. Когда Лина перестала всхлипывать, бабушке удалось добиться от нее более или менее вразумительного ответа, который заключался в том, что в зеркале, что стояло напротив двери, Лина увидела «страшного дядю».


У Сони от этого ответа по спине побежали мурашки – в зеркале как раз отражалась открытая дверь кладовки. Бабушка, тем не менее, опасений не высказала, указав на какой-то манекен, который предыдущие жильцы, похоже, оставили в качестве какой-то непонятной шутки совсем рядом с дверью детской. Пробормотав что-то под нос, бабушка вытащила манекен в коридор и пояснила Лине:


- Это манекен, то же самое, что старая кукла. Не стоит их бояться.


- Это было другое, - упрямо всхлипнула Лина, - совсем другое.


В отличие от старшей сестры, Лина обладала достаточно сильно развитым воображением, поэтому часто видела то необычные тени, то «кого-то за окном», то еще что-то подобное. Поначалу Соню это пугало, но потом девочка просто перестала обращать внимание – как и все остальные члены семьи.


В конце концов бабушка сдалась и разрешила Лине спать с ней, чему Соня была совсем не рада, но просить о том, чтобы сестра осталась, не решилась – девочка действительно выглядела испуганной. Соню грыз червячок стыда пополам с облегчением – она была рада, что не вошла в детскую первой, что не видела, как открылись двери кладовки, что «страшный дядя» не заметил ее первой – пускай это даже и была дурацкая фантазия.


Среди ночи Соня проснулась от того, что где-то протяжно заскрипела дверь. Сквозь сон она подумала, что это Лина или бабушка решили встать – но спустя пару секунд девочка вспомнила, что сама смазала петли каждой двери в доме маслом, запачкав половину квартиры и получив нагоняй от бабушки.


Каждой, кроме той, что в кладовке – на нее масла не хватило.


По телу девочки разлился холод. После скрипа, что разбудил ее, воцарилась тишина. Никаких шагов, никаких голосов, других звуков – абсолютная, всепоглощающая тишина, что давит на уши, потому что заставляет сходить с ума от чувства полной изоляции от мира. Такой тишины не бывает, просто не может быть. Это неправильно.


Соня кожей чувствовала холод и неожиданно тяжелое одеяло, а собственное дрожащее дыхание казалось ей невероятно тяжелым – но она не слышала ничего. Так не должно было быть, что-то было не так, что-то шло совершенно не по сценарию – и девочка сделала то, что казалось самым правильным в ее ситуации.


Она зажмурилась как можно сильнее и незаметно подтянула одеяло, почти накрывшись ним с головой.


«Только не открывай глаза, только не открывай», - набатом билось в голове у девочки. Соня не обладала воображением Лины, но она умела думать быстро – и она знала, что ее собственная кровать стоит рядом с зеркалом, и если она откроет глаза, то сразу же увидит дверной проем.


И что-то подсказывало ей, что нельзя смотреть сейчас на дверной проем или хотя бы в его сторону. Нельзя смотреть в зеркало. Нельзя открывать глаза.


Половицы скрипнули. Соня задержала дыхание, молясь, чтобы оно ее не выдало.


«Держи глаза закрытыми. Не смотри. Не дыши. Не говори. Сделай вид, что спишь».


Соня зажмурила глаза так сильно, что они заболели, накрывшись одеялом и уткнувшись в подушку, но она все равно чувствовала это.


Едва заметное колебание воздуха.


Запах пыли и влаги.


И самое страшное – взгляд. Кто-то словно бы сверлил ее взглядом, прожигал насквозь, разбивал на атомы – и Соня понимала, что долго так не выдержит.


«Держи глаза закрытыми».


Воздух шевелится. Конечности немеют. Сердце бьется так громко, что скоро выскочит из груди.


«Держи глаза…»


Взгляд пробивает ее хрупкую защиту из одеяла насквозь.


«Держи…»


Едва ощутимое движение.


Соня готова была закричать, когда на улице сработала сигнализация, оглушив девочку на секунду. Когда машина перестала пищать, Соня поняла – она в комнате одна. Спустя несколько минут девочка решилась открыть глаза, а спустя полчаса пробежалась до выключателя и включила свет.


Когда часы пробили два, Соня решилась. Не давая себе времени на раздумья, она подбежала к кладовке и быстро набросила на дверь цепочку, защелкнула два шпингалета и вставила в колечко крючок.


Только после этого девочка смогла уснуть.



31.12.2016

Соня заметила, что ускоряет шаг, поднимаясь на второй этаж. Взгляд Лины жег ей спину. Она понимала, что ее опасения глупы – прошлое в прошлом – и, скорее всего, она глубоко заблуждается по поводу всего того, что происходило в их детстве, но…


Черт возьми, Лина совсем не изменилась. Куда ушли те шесть лет, на протяжении которых они не виделись? Лину даже не отпустили на похороны бабушки, и Соне пришлось всем заниматься самостоятельно, переоформляя документы на квартиру и оплачивая лечение сестры в психиатрической клинике.


Наконец-то дверь открыта. В нос тут же ударил уже знакомый запах сырости, пыли и влаги. Не разуваясь, Соня прошла на кухню, стараясь не смотреть на коридор.


Слишком много воспоминаний.


- Лина, поможешь с готовкой? В общем-то, и готовить ничего не надо, только салаты нарезать, и… - Соня попыталась заполнить неуютную, пугающую тишину словами, но от этого было еще хуже, и тишина чувствовалась еще сильнее.


- Помогу.


«И все же, она изменилась», - с облегчением заметила Соня. Очевидно, эти шесть лет все же не прошли даром.


- И как тебе возвращение в родные пенаты? – чтобы как-то занять время, начала разговор Соня.


- Это только на день, - ровно произнесла Лина. В ее руках нож, нарезающий томаты, мелькал с необычайной быстротой.


- Тем не менее, - настояла Соня, чувствуя, как по спине бегут мурашки, - наверное, ты соскучилась по домашней атмосфере.


- Домашней атмосфере, - эхом отозвалась Лина, - именно так тебе сказал доктор, правда?


- Ты же знаешь, что я здесь не из-за того, что так сказал твой врач, - тихо сказала девушка, поворачиваясь к сестре.


«Вранье, вранье, вранье. Если бы не звонок от врача, ты бы даже о ней не вспомнила».


- Я тоже, - протянула Лина.


Соня замерла, просыпав соль мимо тарелки. Лина смотрела прямо на нее, безразлично и не моргая. Изучающе, холодно, так, словно бы пыталась подсчитать ее пищевую ценность. Соня почувствовала, как внутри сворачивается тугой клубок страха.


Лина хищно улыбнулась:


- Итак, кто пойдет в кладовку за елкой?



21.09.2003

Бабушка вошла на кухню, ведя за собой Лину. Соня нахмурилась, глядя на сестру, и не отрывала от нее взгляда, пока бабушка резала такую желанную и пахучую булку с маком, раскладывала ее по тарелкам и открывала варенье.


Лина изменилась за это время – так, как не изменилась, даже когда папу положили в больницу.


Соня знала, что бабушка ничего не замечает – она не раз спрашивала об этом, намекала, уговаривала обратить внимание. Бабушка же была уверена, что у девочек просто разыгралось воображение – переезд, стресс, новая школа Сони и садик для Лины.


Царапины с внутренней стороны двери кладовки бабушка списала на собаку, которую там могли закрывать предыдущие жильцы. Вот только спустя пару дней царапин стало больше.


Разбитая чашка из праздничного сервиза была найдена у кладовки в тот вечер, когда Соня забыла ее закрыть – бабушка обвинила девочек в том, что они боятся признаться в том, что сами разбили ее.


Бабушка не знала многого – и многого не видела. Она не видела, как Соня каждый вечер набрасывает на зеркало покрывало, плотно закрывая поверхность, а спустя полчаса после того, как Лина засыпает, уходит спать в комнату отца. Бабушка не видела, как Соня каждый вечер проверяет замки на двери кладовки, прежде чем идти спать. Бабушка не знает, что Лина начала говорить по ночам – и это по-настоящему пугать.


Бабушка, в конце концов, поверила Лине, когда та сказала, что синяки на ее ноге – от падения с качели. Но Соня знала, что вечером синяков не было, и появились они утром.


Соне было страшно. Почти все время она проводила в школе или в больнице у отца. Когда выдавалась свободная минутка, девочка выходила во двор и читала там, вынося с собой бутерброды, печенье или еще что-то, чтобы не мучил голод. Дома она только ночевала.


А вот Лина стала чаще оставаться в одиночестве – она играла в комнате или молча сидела, рассматривая книжки с картинками. Даже телевизор ее не особо привлекал – телевизор стоял в комнате у бабушки.


Лина предпочитала играть в детской.


С открытой дверью.


∗ ∗ ∗


- А почему только три тарелки? – голосок Лины отвлек Соню от размышлений.


- А сколько нужно, солнышко? – улыбнулась бабушка.


Что-то неприятное скользнуло в воздухе. Соня поежилась. Она не хотела, чтобы разговор продолжался. И, как всегда в таких ситуациях, она приняла решение бежать.


- Я доем на улице, - бросила Соня, хватая тарелку с булкой и направляясь к коридору.


Выйти она не успела.


- Бука тоже хочет есть, - звонко заявила Лина. Ее голос в воцарившейся тишине прозвучал по-настоящему зловеще.


- Никакой Буки здесь нет, Лина, - как-то резковато ответила бабушка, косясь на Соню, которая застыла в дверном проеме с куском булки в руках, - не придумывай.


- Я не придумываю. Бука – это он. Странный дядя, - широко улыбнулась (наверное, впервые за последние пару дней) Лина и откусила кусочек булки. И он здесь. Он голодный.


Бабушка начала что-то терпеливо объяснять Лине, но Соня не слышала. Она уже натягивала куртку, зашнуровывала ботинки и мечтала оказаться как можно дальше от этой чертовой кухни.


Почему-то она была уверена, что Бука там действительно есть.



02.06.2004

Соня всхлипнула. Потом еще и еще, сжимая зубы и делая вид, что ее очень интересуют носки собственных туфель.


Ему ведь было лучше. Он ведь выздоравливал.


Врачи говорили, что все хорошо.


Врачи врали?


Соня знала, что нет. Соня знала, что все бабушкины обвинения, угрозы суда, что все ее попытки свалить вину на больницы – пустая трата времени и денег, потому что папу убили не лекарства, не неправильный диагноз и не болезнь вообще.


Папу убил Бука.


Лина это знала – это читалось в ее глазах, в том, как она смотрела на дверь кладовки. Не испуганно, как Соня. Не зло. Не изумленно.


Обреченно.


За эти несколько месяцев из любопытного, громкого и шумного ребенка она превратилась в тихое подобие комнатного растения. Она перестала ходить в садик, то и дело устраивая истерики, когда бабушка об этом заговаривала, практически не выходила из дома, мало ела, не следила за собственной гигиеной, одеждой, волосами. Практически все время она проводила в детской, пялясь куда-то. Иногда брала книгу, чаще – нет. Порой что-то рисовала, пыталась читать или писать.


Иногда, когда Соня собиралась зайти в детскую, она слышала голос Лины, которая тихо переговаривалась с кем-то. Второго голоса слышно не было, и Соня точно знала – в тот день, когда она его услышит, она просто сбежит из дома.


Бабушка ничего не понимала. Еще бы, и не могла понять – слишком зациклена была на собственном горе, ведь она потеряла сына. Соня не раз и не два пыталась рассказать ей, что происходит – но попытки неизменно заканчивались плачевно.


На слова о том, что Лина говорит сама с собой и ведет себя странно, бабушка отвечала, что она просто испытывает дефицит внимания. Отсюда – замкнутость, страх (Лина боялась всего – всего, кроме кладовки, которая до ужаса пугала Соню), нервозность. Смерть отца – неплохая причина немного сойти с ума, если учесть, что именно Лина нашла его.


Вот только Соня знала, кто во всем виноват.


Бука.


Отец не прожил в новой квартире и полугода – Лина нашла его, вернувшись с прогулки. Отец лежал в коридоре – порок сердца наконец-то взял свое. Отец боролся с ним всю жизнь, и все закончилось не очень хорошо.


Соня знала правду – дело было не в пороке сердца, по крайней мере, не только в нем. Отца нашли рядом с кладовкой, и ее дверь была открыта настежь. Бабушка говорила, что отец что-то там искал, но Соня точно знала, что это не так – кладовка была практически пуста, если не считать зимней одежды и старых игрушек.


Отец видел его. Возможно, не только видел.


Соня знала, что отец умер не просто так. Соня знала, что Бука убил его по той же причине, по которой он не показывался бабушке и почти никогда не трогал Соню. Вот только причина была не ясна.


Тем не менее, Соня по прежнему спала в комнате отца и закрывала кладовку на ночь. Как-то раз она забыла это сделать.


Наутро на ноге девочки расцвел небольшой синяк, который она списала на неудачное падение с лестницы. Сестра только покачала головой, ковыряясь в салате.


«Бедная Лина».


Соня шмыгнула носом, вставая с качели и направляясь к дому. Темнеет, бабушка будет беспокоиться.


От мысли о том, что придется возвращаться в квартиру к онемевшей Лине и убитой горем бабушке, скрутило внутренности. Соня вздохнула, касаясь ладонью лба.


Нужно быть сильной. Она же старшая, в конце концов.



23.10.2007

Сегодня был знаменательный день – первое посещение Линой детского психолога.


Девочке было девять, и даже преподаватели понимали, что что-то не так. Она ни с кем не общалась, часто говорила сама с собой, была закрытой и молчаливой. Добиться от нее ответа на уроке было практически невозможно, и говорила она, по большому счету, только «да», «нет» или «не знаю». Бабушка с Соней могли добиться от нее чуть более расширенного ответа, но, как правило, это происходило нечасто.


В конце концов, Лина подралась. Причем подралась совсем не по-детски – она воткнула в руку девочки, которая что-то не то сказала о ее поведении, шариковую ручку. Рана вышла глубокой, и Лину просто заставили пойти к психологу.


Бабушка была безутешна. В последнее время она бывала такой часто.


Лине было все равно.


Двенадцатилетняя Соня ждала сестру у кабинета, нервно ковыряя стену. Ей не нравилось ничто из того, что она видела вокруг – тошнотворно-розовые стены, плакаты, детские рисунки, несколько прыщавых подростков в очереди. Если бы не родители, цепко держащие своих детей за руки или наблюдающие за ними, точно бы что-то произошло.


Соня знала, что Лине не поможет психолог. Все, что ей помогло бы – уехать из этой чертовой квартиры, выжечь из памяти последние пару лет, вернуть отца и, черт возьми, никогда больше не возвращаться в этот чертов дом с кладовкой и зеркалом в детской. Соня толком не заходила туда уже пару лет, почти постоянно отсиживаясь у себя или гуляя по городу.


Лине не поможет уже никто, и Соня это прекрасно понимала. Это было в ней – она росла напротив чего-то, что вселяло в Соню ужас. Она до сих пор говорила с Букой, и Соня слышала ее голос по ночам. Она ставила ему лишнюю тарелку, пока никто не видел.


Ее сестра видела его. Она следила за ним взглядом, и это было ужасно. Она наблюдала за ним, а он наблюдал за ней.


Они вместе наблюдали за Соней. И от этого хотелось кричать.


Хлопнула дверь кабинета. Лина вышла, безразлично скользнув взглядом по Соне.


- Ну, как все прошло? - девочка попыталась улыбнуться.


- Лучше некуда.


Глаза Лины оставались все такими же холодными.



01.06.2010

В июле, окончив среднюю школу, Соня уехала, точнее, сбежала из бабушкиного дома. Окончив девятый класс, она была готова поступить в любое ПТУ, лишь бы быть подальше от дома. Этому было несколько причин, и одна из них пугала Соню сильнее всего.


Бука снова был голоден.


[Продолжение в комментариях]

Мракопедия (с)

Показать полностью
151
Дело о подрыве
17 Комментариев в CreepyStory  

Работа следователем иногда преподносит очень интересные сюрпризы — хоть пиши сценарий для триллера. Я бы хотел рассказать об одном интересном случае в своей практике.

Год назад я вел дело о подрыве частного дома.


Домишко представлял собой новомодную конструкцию из легких панелей и все, что от него осталось — груда обугленных обломков. Ни клочка бумаги, да что там бумага, от мебели ничего не осталось. Тем не менее, спецы наши указывали на преднамеренный характер взрыва, а значит, просто развести руками мы не могли. Так добрались до электронной почты владельца дома. Логин секрета не представлял, а пароль был уж очень простой — «Иришка». Большинство писем были отправлены с его собственного адреса — видимо, дневникам и ЖЖ он не доверял.



***

16 апреля 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


Ещё раз оставишь кого-то в нашем доме, и я нас*у тебе в пиво.

Люблю, целую

Кел.



***

12 мая 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


…как-то не подумал. Но был же дождь — не на улицу же её выгонять! Тем более, она такая милая. Черт! Спасибо хоть, что вел себя прилично — она даже ничего не заметила. Кажется.

Но, черт возьми, пойми, когда-нибудь это все равно бы…



***

20 мая 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


…А может, вы ещё и поженитесь? А ты уже потрудился придумать, как ты будешь объяснять благоверной регулярную амнезию? Кстати, трахать, надо полагать, мы её тоже по очереди будем?

Не глупи, она нас мигом сдаст в дурку. Кел.



***

22 мая 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


Успокойся — я все продумал. Амнезия — последствия травмы. Главное, не соврем. Только умолчим немного. Ну, пожалуйста — ты же должен меня понимать лучше кого бы то ни было!

Миха.



***

5 июня 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


…получилось! Она ангел!!! — выслушала, поняла, не бросила!

Это не просто везение, это минимум судьба! Какая ещё девушка останется с парнем, узнав, что его регулярно мучают провалы в памяти?! Что он забывает по восемь часов каждый день?!

В общем, решили жить вместе. Не ворчи. Что-то изменится, конечно. Да многое изменится. Но оно того стоит!!!)))))) Не ворчи ещё раз. Нужно сменить пароль на почте — её имя, это как-то слишком прозрачно.



***

19 июня 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Удаленные)


Тварь

Тварь

Тварь!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Ты сидишь во мне тварь, лучше выходи. Ты не мое второе я, ты гребаная мразь. Думаешь, я себя пожалею?! Жить захочу, и тебя сберегу? Ты думаешь, я не пошел сдаваться в дурку после аварии, испугался всю жизнь галоперидол жрать, испугался узнать, что из нас двоих ты — настоящий, так ты теперь в безопасности? Читай по буквам, тварь — Н-И-Х-У-Я. Да я себе пальцы отрублю, чтоб только ТЫ это почувствовал. Я с тобой не меньше сделаю, чем ты с ней. Это твоя кровь будет заливать кухню, это твои волосы будут липнуть к полу, это твоими зубами я украшу мойку. Это ты сдохнешь. И я сдохну, но оно того стоит.

Но сначала ты мне расскажешь. Где. Её. Тело?



***

20 июня 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


…ЕБАН*ЛСЯ, ДЕБИЛ НЕНОРМАЛЬНЫЙ?!!! КАКОГО Х*Я НА КУХНЕ ПОДСОХШАЯ КРОВИЩА НА ПОЛУ? Ты что, убил нашу без пяти минут женушку? Е* ТВОЮ МАТЬ!

А солидол на ступени нахерашеньки намазал? Меня тоже решил укокошить? За этим ты стал просыпаться раньше времени — чтобы придумать подляну? Ты хоть соображаешь, псих, что мы оба дуба врежем?

Значит так, шизик! Даю тебе шанс объясниться. Если не убедишь меня, сдаюсь в дурку!!!



***

20 июня 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


…хочешь свалить вину на меня? Тебе мало?!

Ты мое письмо внимательно прочитал?! Я вымыл кухню. Это не потому, что я собираюсь тебя или себя выгораживать. Просто смотреть не могу. Ты мне скажешь, куда ты дел тело? Да или нет — готовься.

И что значит — я стал раньше просыпаться?!



***

21 июня 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


Какого ху* твое письмо лежит в удаленных?!!!

Не тупи! Ты ложился спать в 21:30; я просыпался в 22:30; в 8:30 шел спать. Теперь меня вырубает около семи утра, а значит, ты встаешь раньше.



***

21 июня 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)


Кел, я встаю в девять, как и всегда…



***

21 июня 2013

from: michael1987@***.ru

to: michael1987@***.ru

(Входящие)

Кел, Михаил,


добрый вечер, господа.

Думаю, вы уже догадались, что кто-то третий (а именно — я) решил привнести разнообразие в вашу скучную размеренную жизнь, а также немного повеселиться самому. С этой целью я убил вашу подругу. От тела я избавился, оставив только небольшую художественную композицию, чтобы преподнести вам приятный сюрприз. С этой же целью убрал из Входящих ваше письмо, Михаил. Боюсь, оно помешало бы мне насладиться реакцией нашего Кела.

На этом первая часть игры заканчивается.

Второй акт начнется сразу с экшена и безумного драйва! Я отнес в подвал газовые баллоны и слегка открутил вентили. Пока вы читали, газа должно было скопиться достаточно. Чувствуете запах? И так кстати начавшая коротить проводка в любой миг может стать детонатором.

Удачи, господа!


***

Никаких образцов крови и волос убитой женщины собрать не удалось. А получить их было бы очень интересно, если учесть, что скорую и пожарников к месту происшествия вызвала девушка по имени Ирина, сожительница Михаила, которая, по её словам, около недели отсутствовала в городе из-за болезни бабушки, за которой она поехала присматривать. Предварительно она предупредила своего молодого человека о том, что ей нужно срочно уехать, более того, в половине восьмого утра он сам посадил её в такси.


Тело Михаила под обломками дома также обнаружено не было.

Показать полностью
27
Зубодёр [Продолжение в комментариях]
4 Комментария в CreepyStory  

В Нью-Йорке, в полумраке просторной библиотеки особняка под номером 891, одиноко стоящего в стороне от Риверсайд-драйв, собралась компания из трёх человек. Двое из них — специальный агент Алоиз Ш. Л. Пендергаст и его подопечная, Констанция — расположились в креслах перед потрескивающим в камине огнём. Со скучающим видом агент листал каталог бордосских винных фьючерсов, а сидящая напротив Констанция с головой ушла в изучение трактата под названием "Трепанация черепа в Средневековье: инструментарий и методики".

Третий предпочёл остаться на ногах и раздраженно ходил взад-вперед. Выглядел этот небольшого роста человечек смешно и необычно: на нём был фрак, а на груди расположилась висящая на серебряных цепочках целая связка разнообразных непонятных амулетов и безделушек, начинавших звенеть и бряцать при каждом движении гостя. Шагая, он опирался на трость-дубинку с набалдашником, вырезанным в виде скалящегося черепа.


Всё это время пустой желудок человечка громко и недовольно бурчал. Звали гостя мсье Бертан — это был пожилой наставник Пендергаста, в детстве преподававший ему уроки естественной истории, зоологии и других необычных дисциплин. Находясь в Нью-Йорке, учитель навещал своего давнего протеже.


— Это возмутительно! — заявил он на всю библиотеку. — Fou, très fou! [1] Боже мой, в Новом Орлеане я бы уже давно поужинал. Глядите, уже почти полночь!


— Ещё и половины девятого нет, maître [2], — с лёгкой улыбкой ответил Пендергаст.


В дверях библиотеки появилась фигура экономки. Пендергаст обернулся:


— Что такое, миссис Траск?


— Повар, — ответила та, — просила передать, что ужин будет подан на полчаса позже.


Бертан раздражённо запротестовал.


— К сожалению, она переварила пасту, — продолжила миссис Траск, — поэтому придётся готовить её заново.


— Передайте повару, пусть не беспокоится, — произнес Пендергаст в ответ. — Мы никуда не спешим.


Кивнув, миссис Траск повернулась и исчезла.


— Не спешите! — возмутился Бертан. — Говорите за себя. Я, ваш гость, умираю тут с голоду, словно узник в Бастилии. После такого мой желудок больше не будет работать как прежде.


— Поверьте мне, maître, ожидание того стоит. Тальятелле аль тартюфо бьянко очень простое блюдо, несмотря на всю его изысканность, — Пендергаст замолк, словно мысленно дегустировал ещё готовящийся ужин. — Оно готовится из пасты тальятелле и тонко нарезанных отборных белых трюфелей, обжаренных в масле. Для приготовления этого блюда повар берет грибы из городка Альба, расположенного, как вам известно, в провинции Пьемонт. Там растут лучшие в мире трюфели, которые продаются на развес по цене золота.


— Ну и гадость! — заявил Бертан. — Нет, мне ни за что не понять страсти, которую янки испытывают к недоваренным макаронам.


Теперь и Констанция — впервые за всё время — включилась в разговор:


— Янки здесь не при чём, — пояснила она. — Сами итальянцы предпочитают готовить пасту достаточно твердой — "al dente" — что означает "на зубок".


Но, кажется, объяснение лишь рассердило Бертана:


— Что ж, я предпочитаю, чтобы спагетти были мягкими: как рис, как крупы. Получается, это мещанство, oui [3]? Al dente, ишь ты! — с этими словами учитель повернулся к Констанции и сказал: — Спроси-ка своего опекуна про зубки. Вот тебе история, чтобы скоротать время, пока кое-кто умирает от голода.


Оскорблённый Бертан ушел, и стук тросточки, с каждым шагом выбивавшей дробь по полу соседней комнаты, постепенно затих.


На мгновение в библиотеке воцарилась тишина. Констанция покосилась на Пендергаста и заметила, что взгляд агента ФБР прикован к двери, через которую Бертан только что вышел. Затем агент повернулся к своей подопечной и сказал:


— Бертан настоящий чревоугодник. Не обращай внимания на его ворчание. Как только подадут основное блюдо, доброе расположение духа снова к нему вернется, будь уверена.


— Что он имел в виду под историей о зубках? — спросила Констанция.


Пендергаст замялся.


— Тебе будет неинтересно, — проговорил он. — Я уверен. История не из приятных, да и… связана с моим братом.


Лицо Констанции на долю секунды приобрело бесстрастное выражение:


— Это обстоятельство лишь подогревает мой интерес, — ответила она.


Долгое время Пендергаст молчал, и взгляд его блуждал где-то очень очень далеко. Констанция тоже сохраняла молчание и терпеливо ждала. Наконец, Пендергаст глубоко вздохнул и начал рассказ:


— Тебе знакома детская сказка о зубной фее?


— Конечно. Когда я была маленькой, в обмен на мой зуб родители должны были класть под подушку одноцентовую монетку … когда у них имелись деньги, конечно же.


— Совершенно верно. Во Французском квартале Нового Орлеана, где я провел большую часть своего детства, ходило аналогичное старинное поверье. Но кроме него, у нас была ещё одна, скажем так, подобная история.


— Подобная?


— Некоторые малыши из нашего квартала верили в привычную сказку — в ту, что ты только что рассказала. Но большинство детей верили в кое-что совершенно иное: что Зубная фея — вовсе не то эфемерное существо, что приходит по ночам. Зубной фей из Французского квартала жил по соседству, вниз по улице от нашего дома. Им был не кто иной, как человек, которого все мы звали Стариком Дюфуром.


— Дюфур… — проговорила Констанция. — Французская фамилия, означает "из печи". Полагаю, Бейкер — её английский эквивалент.


— Его полное имя было Морус Дюфур, — продолжил Пендергаст. — Этот старик-затворник неопределённого возраста обитал в ветшающем особняке на улице Монтегю в нескольких кварталах от нас. Он, наверное, лет пятьдесят не выходил из дома. Понятия не имею, чем он питался. Детьми мы порой видели по ночам сгорбленную тень Дюфура, которая бродила от одного тускло освещённого окна его жилища к другому. Как и следовало ожидать, соседские дети рассказывали о нем всякие жуткие истории: будто он — убийца с топором, питается человечиной и мучает мелких животных. Порой хулиганы постарше приходили к особняку по ночам, швыряли в окна один-два камня и тут же убегали. На большее духу не хватало даже у них. Никто никогда не осмеливался пойти, и, скажем, позвонить в дверь, — Пендергаст выдержал паузу. — Дюфур жил в одном из тех старинных особняков в креольском стиле, к тому же имевшем мансардную крышу и эркерные окна. Дом представлял собой пугающее зрелище: большинство стёкол были выбиты, черепичная крыша прохудилась, крыльцо вот-вот грозило провалиться, а палисадник зарос увядающими карликовыми пальмами.


С возрастающим любопытством Констанция потянулась вперед.


— Никто не знал, с чего началась эта легенда о Зубном фее. Всё, что я могу сказать — это поверье существовало столько, сколько мы, дети, себя помнили. А так как Дюфур был затворником и его все боялись, никто не мог спросить, знает ли он что-нибудь о том, как зародилась сия история, или что он сам думает насчёт этой несуразной байки. Ты знаешь, Констанция, бывает так, что сказки порой могут укорениться в умах детей и зажить своей собственной жизнью, передаваясь из поколения в поколение. Особенно это характерно для такого места, как Французский квартал. Несмотря на то, что он был расположен в центре большого города, квартал жил очень обособленной и провинциальной жизнью. Французский язык оставался языком представителей старинных семейств. Многие даже не считали себя американцами. Во многих отношениях Французский квартал был отрезан от внешнего мира, отчего креольские суеверия и странные верования — большинство из них очень древние — цвели пышным цветом, передавались из уст в уста… и загнивали, — Пендергаст жестом указал на дверь библиотеки. — Возьмём нашего оголодавшего друга: он представляет собой великолепный результат этой изолированности. Ты видела те странные предметы, что он носит на шее? Это отнюдь не эксцентричные украшения — это амулеты, гри-гри и талисманы, которые отводят зло, приваживают деньги и, прежде всего, способствуют сохранению потенции в преклонном возрасте.


На лице Констанции появилась легкая гримаса отвращения.


— Он верит и практикует обеа, магию худу и вуду.


— Очень необычное занятие.


— Только не для него, выросшего в той среде. Он был так же уважаем, как уважаем врач в любой другой общине.


— Давайте вернёмся к поверью.


— Как я уже сказал, большинство малышей считали Старика Дюфура Зубным феем. Действовать следовало так: когда у ребенка выпадал молочный зуб, надо было дождаться следующего полнолуния, а потом, перед тем, как лечь спать, прокрасться к особняку Дюфура и оставить зуб в определённом месте на парадном крыльце.


— Что это за место? — спросила Констанция.


— Искусно вырезанный из дерева ящичек или что-то наподобие тумбы. На вершине имелось отверстие, а внутри был закреплён небольшой медный сосуд. Думаю, первоначальным предназначением этого ящичка было что-то вроде большой пепельницы или маленькой плевательницы. Он стоял на краю крыльца, совсем рядом с просевшими передними ступеньками. Надо было, не поднимая шума, взойти на крыльцо, бросить зуб в ящичек, а потом бежать со всех ног.


— А награда? — спросила Констанция. — Что получали взамен?


— Ничего. Не было никакой награды.


— Тогда зачем было отдавать зуб? Разве не лучше было бы положить его под подушку и получить немного денег?


— О, нет. Понимаешь, надо было отдать его Старику Дюфуру. Потому что, — тут Пендергаст слегка понизил голос, — если ты не отдашь фею свой зуб, то посередь ночи он придёт к тебе домой и… заберёт.


— Что заберёт?


— То, что ему причитается.


— Какая ужасная легенда, — рассмеялась Констанция. — Интересно, а подозревал ли мсье Дюфур о том, что происходит?


— Он всё прекрасно знал. Сейчас ты об этом узнаешь.


— Так значит, дети, по сути, отваживали злого Дюфура, оставляя ему свои зубы?


— Совершенно верно. Осознание того, что жуткий Зубной фей не навестит тебя посередь ночи, с лихвой перевешивало ценность десятицентовика или четвертака, ну или того, что можно было получить, положив зуб под подушку, — Пендергаст снова замолчал, предаваясь воспоминаниям. — В то время, когда произошла эта история, мне недавно исполнилось девять. Естественно, я считал сказку о Зубной фее — Дюфуре или ком-либо другом — сущей ерундой. На веривших в неё я смотрел свысока, даже с презрением. Всё случилось в конце августа, на излете долгого и жаркого лета. Моя мать лежала в больнице с малярией, а отец уехал в Чарльстон по делам. Наш дальний дядя, потомок Эразма Пендергаста, приехал в наш дом на улицу Дофин присмотреть за нами. Его звали Эверетт Джадмент Пендергаст, дядя Эверетт. Он был любителем бренди с содовой и проводил всё время за книгами. В общем, мы были предоставлены собственным занятиям. Как ты можешь себе представить, нас это вполне устраивало.


Пендергаст устроился поудобнее и забросил ногу на ногу.


— Моему брату Диогену только что исполнилось шесть. Этот случай произошел ещё до того, как различного рода, скажем так, ненормальные интересы овладели им. Диоген был впечатлительным ребёнком и, возможно, на свою беду, не по годам развитым. Каким-то образом он забрался в запертую прадедушкину библиотеку и прочитал множество старинных книг, которые ему не стоило читать. Книги по демонологии, колдовству, Инквизиции, девиантным практикам всех мыслимых видов, алхимии… Я считаю, что они оказали пагубное влияние на его дальнейшую жизнь. Ещё он имел привычку тихо и осторожно подслушивать разговоры домашней прислуги. Даже в шесть лет Диоген был скрытным и хитрым мальчиком.


— Вечером, о котором идет речь — двадцать пятого августа — я увидел, как Диоген подозрительным образом крутится возле задней двери, что-то сжимая в кулаке. Я спросил, что он делает. Диоген отказался отвечать, и тогда я схватил его за руку и попытался разжать кулак. Мы подрались. Диогену было всего шесть, и я одолел его. В кулаке оказался перепачканный молочный зуб с запёкшейся на нем кровью, очевидно, недавно выпавший. Я заставил брата рассказать о случившемся. Зуб выпал два дня назад, и Диоген ждал наступления полнолуния. Той ночью он собирался взять зуб, пробраться на улицу Монтегю и положить его в медный сосуд на крыльце Старика Дюфура. Он боялся, что если не отдаст зуб, то ночью тот придет за ним. Потому что Старик Дюфур должен получить своё.


Пендергаст сделал паузу. Серьёзное, даже болезненное выражение появилось на его бледном лице.


— Я был ужасным старшим братом. Я насмехался над его страхом, презирал его. Я считал, что если кто-то хочет верить в Зубную фею, то, по крайней мере, должен верить в привычную сказку, а не в какую-то нелепую байку об убогом старике из соседнего квартала, о котором шушукается прислуга. Меня злило, что мой родной брат, Пендергаст, падёт жертвой столь идиотского поверья. Я собирался не допустить этого.


И я повздорил с ним. Сказал, что он не понесёт зуб к дому Дюфура, а вместо этого сделает то, что делают нормальные дети его возраста — оставит зуб под подушкой, даже если мне придётся заставить его сделать это. Я с пренебрежением отнёсся к поверью, высмеял его и заявил, что мой брат не должен верить в такую чушь.


Но пока я с жаром предавался препирательствам, упрямец Диоген выхватил зуб. Мы снова сцепились, но на этот раз он вырвался и выбежал через заднюю дверь в ночную темноту.


Я бросился следом, но не мог найти его — Диоген уже тогда удивительным образом умел прятаться. Я бродил по окрестностям, злясь все больше и больше. В конце концов, так как мне не удалось обнаружить, где он, я поступил следующим образом — пошел на улицу Монтегю к особняку Дюфура, спрятался среди зарослей полузасохших карликовых пальм, что росли в заброшенном палисаднике перед крыльцом, и принялся ждать брата.


Помню, та ночь была тревожной. Пока я ждал, поднялся ветер, и издалека послышались слабые раскаты грома. Тусклый огонёк горел только в одном месте особняка — наверху, в эркерном окне с выбитыми стёклами, которое не отбрасывало света. Часть ближайших фонарей была разбита. Полная луна освещала противоположную сторону дома, оставляя крыльцо в кромешной тьме. Не было ни единого шанса на то, что Диоген обнаружит моё присутствие. Там я его и поджидал. Старый дом Дюфура как будто тоже ждал его. Текли минуты и я, притаившийся в тени этого ветшающего здания, несмотря на насмешки относительно глупости брата, тем не менее, почувствовал отчётливую тревогу. Ощущение непосредственной близости чего-то, сконцентрировавшегося вокруг особняка подобно отвратительным миазмам. Плюс ко всему, жара и влажность в зарослях увядающих пальм были невыносимы, а вонь, похоже, исходила из дома: гнилостный запах напомнил мне о дохлой кошке, которую я нашел в тёмном углу нашего сада несколькими месяцами ранее.


Наконец, в половине одиннадцатого появился Диоген. Озираясь по сторонам, он крадучись тихо вышел из тени дальней части дома — пришёл положить свой зуб. Я видел в темноте его бледное, испуганное лицо. Затем Диоген в упор взглянул на пальмовые заросли, среди которых скрывался я. На секунду я испугался, что моё присутствие обнаружено. Но нет: Диоген подкрался к старому особняку, снова осмотрелся, и с превеликой осторожностью медленно взошел по лестнице и бросил зуб в старую плевательницу, стоящую на самом верху. До меня донёсся слабый перестук — это зуб катался внутри маленького медного сосуда. Затем Диоген развернулся, спустился с крыльца и пошёл по улице. Я едва слышал звук его шажков. Брат ушёл, и почти сразу же наступила тишина. Вспоминая сейчас те события, я не перестаю удивляться, как такой малыш мог передвигаться со столь нарочитой бесшумностью. В дальнейшей жизни он станет безгранично совершенствовать эту способность.


Я ждал — десять минут, пятнадцать. Честно признаться, мне было довольно боязно подниматься по той лестнице. Ещё я опасался, что Диоген, будучи от природы подозрительным существом, мог сделать круг, вернуться и спрятаться неподалёку, чтобы посмотреть, нет ли меня поблизости. Но вокруг было тихо, как в могиле. И в конце концов я набрался храбрости, покинул укрытие и начал пробираться сквозь пальмы к ступенькам крыльца. Я хорошо помню шелест их сухих листьев и гнилостный запах разложения, что я почувствовал, приближаясь к дому. По ступенькам я поднимался почти ползком.


На крыльце стояла тумба: на ней, некогда искусно вырезанной из дерева, лежала печать разрушения. Краска почти облезла, а древесина растрескалась под действием непогоды. На вершине тумбы имелось тёмное круглое отверстие, из которого выступал носик медного сосуда. Затаив дыхание, я просунул руку в горлышко, принялся шарить внутри и, коснувшись дна, схватил зуб и вытащил его. С удивлением я обнаружил, что в плевательнице не было других зубов — зуб моего брата был единственным. Положив на ладонь и разглядывая при тусклом свете маленький белый первый резец с тусклой тёмно-красной полоской у корня, я сразу понял, что зуб действительно принадлежал Диогену. Я вдруг подумал, что Дюфур и правда может знать о собственной "репутации", и что он постоянно забирает зубы, которые дети кладут в плевательницу. Но потом я отогнал эту мысль, сочтя её игрой воображения. Несомненно, горничная или кто-то другой из этого дома недавно вынесли сосуд — это было очевидным объяснением. На миг мой взгляд замер на старом особняке. Тишина и спокойствие. В мерцающем свете верхнего окна не было ни души.


Я бросился бежать по дорожке, промчался по улице Монтегю и в раздумьях остановился на углу Бургунди.


Пендергаст замолчал, и выражение то ли смятения, то ли осознания собственной вины промелькнуло по его лицу.


— Как я уже сказал, пока Диоген спал, я собирался положить зуб под его подушку, а потом сказать дяде, чтобы тот оставил вместо зуба монетку. Но я всё ещё был зол на брата. Я боялся, что Диоген проснётся, когда я буду прятать зуб, или что он может как-то иначе узнать об обмане. Тогда он наверняка вытащит зуб из-под подушки, отнесёт его обратно к крыльцу старика, и тем самым сорвёт затею преподать ему урок. Все эти мысли вызвали очередной всплеск раздражения. Как брат может верить в такую чушь? И почему я трачу на неё время, часами сидя скорчившись в темноте? Я хотел показать ему, каким он был дураком. И в приступе глупой раздражительности выбросил зуб в водосток на углу Монтегю и Бургунди.


И стоило лишь выбросить зуб, как краем глаза я поймал короткую вспышку в разбитом эркерном окне наверху особняка. Словно свет фонаря преломился в осколках стекла. Ещё я заметил или думал, что заметил, движение: какая-то тень промелькнула вдали. Я присмотрелся, но так больше ничего и не увидел. Ни тени, ни движения, только тусклый свет. Показалось, и только. Никто не видел ни меня, ни как я забрал зуб, ни как выбросил его. Я дал волю воображению.


И я со всех ног поспешил домой. Когда я вернулся, Диоген не спал, дожидаясь меня. Его детское личико выражало настороженность и недоверие. Торжествуя, я рассказал о том, что сделал и почему, и снова отчитал его за глупые и ребяческие суеверия. Сказал, будто надеюсь, что это послужит ему уроком. Я вёл себя отвратительнейшим образом, и даже сейчас мне стыдно думать о своём тогдашнем поведении. Вина за трагическую ситуацию, в которой оказался Диоген, частично должна быть возложена на мои плечи.


Выдержав длительную паузу, Пендергаст продолжил рассказ:


— С ним случилась такая истерика, какой я никогда не видел прежде. "Старик Дюфур придёт!" — в ужасе закричал Диоген, и слезы брызнули из глаз. — "Ты украл его зуб, и теперь он придёт… за мной!"


Я опешил, но продолжил сохранять позицию старшего и более умного брата. Я ответил, что Дюфур, конечно же, не придёт, будто он понятия не имеет, что его считают Зубным феем, и что тот не видел ни его, ни меня, и не знал, что зуб вообще оставляли. Но Диоген не поверил ни единому слову. Он настаивал на том, что Дюфур живёт только ради зубов, что тот каждую ночь ждёт подношения, собирает и хранит зубы, и наверняка видел всё, что он и я сделали той ночью.


Неистовство истерики и чувствительность, несвойственные Диогену, потрясли меня. Тут я начал понимать, что сделал что-то плохое, очень плохое. Я почувствовал себя виноватым, и мне стало стыдно. Я осознал собственную бессердечность. Диоген то впадал в приступы детской ярости, то плакал. Это был единственный раз на моей памяти, когда я видел его плачущим. Я извинился перед ним. Пытался по-своему, по-детски объяснить, насколько необоснованными были его опасения. Обещал защитить его. Но ничего не помогало. В конце концов, я сам расстроился и ушёл к себе в спальню.


Той ночью Старик Дюфур не пришёл за ним. Наутро за завтраком Диоген был молчалив и угрюм. Я снова напомнил, что опасения совершенно беспочвенны. Но, даже втолковывая ему это, я ощущал тревогу, вспоминая пустую плевательницу, в которой не было других зубов. Во Французском квартале жили десятки, сотни детей и, наверняка, в плевательнице должно было скопиться достаточно зубов. И где же они? Почему внутри не было хотя бы нескольких других? Но я как мог игнорировал эти мысли.


За ланчем Диоген оставался всё таким же взволнованным, раздосадованным и расстроенным. Где-то в середине дня он исчез. Он часто так уходил — никому не сказав, куда направляется, или по возвращении домой, где он был. Так что, даже при сложившихся обстоятельствах, я не особо волновался. Я полагал, что Диоген прячется в шкафу с одной из книг, которых ему нельзя было читать, или ставит какие-нибудь ребяческие эксперименты в огромном подвале нашего дома.


К ужину он не вернулся. Дядя Эверетт беспокоился до тех пор, пока я не заверил его, что Диоген часто исчезает подобным образом, и из-за этого не стоит волноваться. После ужина, за бренди и сигарой, дядя Эверетт посетовал на то, что такому малышу не следует гулять по ночам, но я ещё раз заверил его, что Диоген скоро появится. Мои слова убедили дядю, и он отправился спать.


Наутро Диоген так и не появился, и это встревожило домочадцев. Дядя Эверетт строго отчитал меня за то, что я убедил его, будто исчезновение брата не было проблемой. Я мучился, раздумывая, должен ли рассказать о случившемся накануне. Но я всё ещё был абсолютно уверен, что Диоген рассердился на меня, надулся, ушёл и сидит в укромном месте, целый и невредимый. Тщательно обыскав дом, но так и не найдя брата, дядя позвонил в полицию. Все попытки отыскать Диогена оказались бесплодными. Полиция проверила ряд подозрительных мест Французского квартала, тропинки вдоль берега реки, пирсы на Канал-стрит и парк Уолденберг. Наконец, около четырёх часов дня двадцать седьмого августа, когда дядя призывал прочесать бреднями реку, я не выдержал и рассказал, что произошло два дня назад. Всё ещё не веря, в тот момент я начал бояться, что, может быть, Диоген оказался прав… и Старик Дюфур пришёл за ним.


Дядя отнесся к моему рассказу с большим сомнением, если не сказать больше. Конечно, он не мог сообщить подобную версию полицейским: по его словам, рассказ звучал чересчур нелепо. Дядя не находил себе места — особенно он боялся нашего отца, раздражительного и вспыльчивого человека, который по возвращении обвинил бы его в пропаже сына и мог избить. В конце концов, он вздохнул, провёл рукой по лицу и сказал:


— Полагаю, надо проверить все варианты. Я сам схожу к мсье Дюфуру.


Дядя Эверетт встал. Через переднее окно гостиной я наблюдал, как он зашагал по дороге в сторону улицы Монтегю. Я полагал, что дядя вернется через час, но его не было почти четыре. Но около полуночи, сидя на главной лестнице не в силах уснуть, я, наконец, услышал, как поворачивается ключ в замке парадной двери. Это вернулся дядя Эверетт, а рядом с ним стоял Диоген. Окаменевшее лицо брата было мертвенно бледным. Не говоря ни слова, он сразу ушёл в свою комнату, запер дверь и не выходил оттуда несколько дней.


Пендергаст замолчал. Особняк на Риверсайд-драйв погрузился в безмолвие. Огонь погас, лишь угольки едва слышно потрескивали на решётке. Тяжелые портьеры закрывали наглухо запертые окна, и ни один звук с улицы не нарушал тишину библиотеки. Выждав еще минуту, Пендергаст продолжил рассказ:


— Вид у дяди был ужасный, даже страшный. Волосы странным образом всклокочены, что было очень на него не похоже, а запавшие глаза налились кровью. Лицо выглядело как-то совсем не так: челюсти просели, щёки ввалились, губы тряслись, словно у паралитика, а нижняя часть лица раздулась, как если бы дядя набрал в рот воды. Кожа приобрела багровый, почти фиолетовый оттенок, а на щеке виднелся порез. Губы были сжаты, в глазах появился твёрдый блеск. Он так страшно посмотрел на меня — никогда раньше я не видел у него такого взгляда. Мне показалось, будто я заметил пятна крови на воротнике его рубашки.


Он скрылся в задней части дома и позвал экономку. Услышав его голос, я был потрясён. Голос изменился, стал другим — невнятным и хриплым, как если бы дядя был пьян. Мне удалось лишь отчасти разобрать их диалог, но, похоже, он просил экономку подтвердить, что отец вернётся на следующий день. Ему немедленно надо было уйти, и он вверял меня и Диогена под её опеку.


Получив желаемое подтверждение, дядя проследовал в кабинет. Напуганный, я всё ещё сидел на лестнице и прислушивался к каждому шороху. Из кабинета до меня донёсся скрип перьевой ручки. Потом дядя Эверетт снова вышел. Несмотря на душную ночь, на нём был белый льняной пиджак. Одну руку он держал в кармане, но я видел его бледные пальцы, сжимавшие рукоять пистолета. По всей видимости, дядя не заметил меня, открыл парадную дверь и растворился во тьме.


Я ждал его возвращения, но дядя не вернулся. Диоген сидел за запертой дверью, не реагируя на стук и мольбы. Ночь мы провели без дяди Эверетта. Настало завтра, а я всё ждал. Прошло утро, затем часы пробили двенадцать, пошла вторая половина дня. Диоген продолжал скрываться в своей комнате, а дядя Эверетт всё не возвращался. Мне было дурно от страха.


Отец вернулся вечером, и вид у него был мрачный. Из своей комнаты я слышал приглушенные голоса, доносившиеся с первого этажа. Наконец, около девяти вечера отец вызвал меня в свой кабинет. Не говоря ни слова, он протянул неразборчиво написанную записку. Я до сих пор помню её содержание — слово в слово.


Дорогой Линней,


Сегодня вечером я ходил на улицу Монтегю к М. Дюфуру. По незнанию, я сглупил и пошёл туда, не подстраховавшись. Но возвращаюсь я не тем, что был прежде. Я мог бы препоручить это дело полиции, но — в силу причин, которые могут быть раскрыты, а могут остаться невыясненными — это то, с чем я хотел бы разобраться лично. Если бы ты побывал внутри того дома, Линней, ты бы понял. Эта гнусь, именующая себя Морусом Дюфуром, не имеет права на дальнейшее существование.


Понимаешь, Линней, у меня не было выбора. Дюфур считал себя ограбленным. И я задобрил его. В противном случае, он не отпустил бы ребёнка. Он проделывал страшные вещи. Их следы останутся со мной до конца моих дней.


Если я не вернусь со своей вылазки, юные Диоген и Алоиз могут сообщить тебе все дальнейшие детали по этому вопросу.


Прощай, кузен. По прежнему,

Искренне твой,

Эверетт.


Когда я вернул записку, отец пристально посмотрел на меня:


— Алоиз, не желаешь ли ты объяснить, что это значит? — мягко произнес он, но, тем не менее, звук его голоса сомкнулся вокруг меня подобно стальному капкану.



[1] Безумие, какое безумие! (фр.)

[2] обращение к учителю, наставнику. (фр.)

[3] да (фр.)

[4] Имеется в виду Гражданская война 1861 1865 гг.


Продолжение в комментариях

Авторы: Дуглас Престон и Линкольн Чайлд

Перевод: Sammy Fennell

Показать полностью
31
День № 312
5 Комментариев в CreepyStory  

Кому Вы расскажете о своем самом тайном, самом невероятном и дурацком страхе? Конечно же, никому. Конечно же, Вы ведь не хотите прослыть дурачком, перестраховщиком, шизофреником, параноиком.

Вот и я никому не сказал. И очень даже зря.


Раньше, когда я жил на поверхности, у меня был один очень-очень странный страх. Я до ужаса боялся апокалипсиса. Очень сильно, вот прямо не передать. Любое упоминание о зомби, вирусах и химических атаках вызывало у меня ступор в лучшем случае.


Мой психолог, приятная девушка по имени Эстер (сейчас гниет где-то в земле, ее персиковая кожа разлагается вместе со всеми ее теориями) посоветовала мне немножко «подкормить свой страх». Сложить тревожный чемоданчик, обезопасить свое подсознание.


А я взял и сделал настоящий, черт возьми, бункер. С запасом еды на год. С системой водоочистки. Со всем, как мне казалось, необходимым. Все смеялись надо мной, ох как смеялись. Будто бы я сумасшедший. Будто бы я не знаю. Будто бы ничего не будет.


А оно взяло и случилось. Я даже не знаю, что — просто в какой-то момент все словно с катушек слетели. По улицам начали ездить танки, по домам — шарить мародеры. Женщины плакали, говорили — вот она, Третья Мировая. Говорили-говорили, может, врали, может, нет. Если нет — на нас точно напали русские. Давно ходили эти слухи.


Чертовы Иваны, Борисы и Наташи.


А я что? Я взял машину да поехал. Доехал бы до бункера почти что спокойно, если бы под колеса не кинулся какой-то мужик. Я хотел остановиться, да не стал — какой-то этот мужик был странный. И цвет лица у него был… нездоровый. И молчал он, когда я по нему проехался, и посреди дороги стоял как-то странно.


Да и вообще, по-моему, похоронили мы его месяца два назад. Городок-то маленький, запомнить несложно.


В общем и целом, доехал я до бункера невредимым. Вошел, дверь за собой запечатал, а прежде все проверил. Ну, выходит, почти все. Не проверил я только систему аварийного открытия двери. Как оказалось, зря, потому что она не работала, но об этом позже.


Бункер у меня довольно-таки современный, все на электричестве и очень дорогое. Режим работы тоже определяется автоматически. Я настроил его на год функционирования в режиме среднего потребления ресурсов и еще полгода в режиме ограниченного.


Иными словами, дверь сама откроется через год. А до этого открыть можно либо вручную, либо аварийным способом.


Вручную не получалось, потому что что-то с той стороны ее капитально так завалило — камни, что ли. Я даже не заметил, как это произошло — просто произошло. А аварийка сломалась. Ну, как сломалась…


Кстати, еще одна вещь, что не работала.


Интернет.


Вначале это бесило, а затем я смирился — есть книги, есть еда, есть музыка. А Интернет… скорее всего, сейчас там уже ничего и не пишут. Конец света, все-таки.


Так я думал первые три месяца. А затем мне очень захотелось мой интернет обратно, потому что как-то утром я проснулся от того, что в моей спальне кто-то включил и выключил свет.


Не выключил и включил, а наоборот, и это было достаточно странно. Впрочем, я списал это на перепады электричества — вдруг там сверху бомбят, а я тут на такое жалуюсь?


Это продолжалось где-то неделю, по несколько раз за ночь. А затем прекратилось.


На сто третий день дверь ванной оказалась закрытой изнутри. Пришлось ломать. Внутри, естественно, никого не было.


На сто двадцать седьмой кто-то весь вечер стучал в двери снаружи («Тук-тук» — «Кто там?»). Утром они оказались завалены чем-то непонятным.


Я не слишком опечалился. Еды и воды хватает, а если удачно комбинировать одну из пяти пластинок и что-то с книжной полки, получается очень даже весело.


Получалось. На сто тридцатый кто-то начал ломать пластинки — по одной за ночь. Даже когда я складывал их под кровать или запирать на ключ.


Сломали все.


Тогда уж я разозлился, но поделать ничего не смог. Поставил ловушки — никто не попался. Еда не пропадала. Вода — тоже.


Я не знал даже, что и делать. Попытался поискать в Интернете — а он не работал.


На сто шестидесятый (месяц без происшествий) куда-то пропали все часы в бункере. Искал повсюду — не нашел. Было странно, потому что бункер я как бы знаю очень хорошо.


На сто шестьдесят второй (предположительно) часы нашлись (все) в ванной комнате. Работали. Для того, чтобы узнать, точное ли время, сделать ничего нельзя.


День двухсотый. На целый день пропал свет, электричества не было, двигался на ощупь. То же самое и на двести пятый, на двести десятый, на двести тринадцатый. День двести восемнадцатый — во время отключения услышал, как кто-то хлопнул дверью в ванную.


Проверил все двери — целые. Проверил бункер еще раз (в том числе все служебные помещения). Чисто.


День двести двадцатый. Дверь снова скрипела. Почему-то всегда одна и та же. Снял ее к чертовой матери с петель — теперь принимаю ванную со всегда открытыми дверями. В конце концов, кого стыдиться?


Двести тридцатый — кто-то вылил весь кетчуп на пол в кухне. Десять банок, как-никак. Жалко, люблю кетчуп.


Проверил Интернет — не работает. Интересно, а война-то уже закончилась?


День двести пятидесятый. Последнюю неделю слышал шаги в коридорах бункера. Решил, что какое-то эхо от аппаратов, все проверил — работают нормально.


Странно, не так ли?


День двести семидесятый. Откопал старую книгу по психологии. Пишет, что люди в одиночестве и без общения сходят с ума. Правда, что ли? Занятно. Может, то же происходит и со мной?


День двести восемьдесят первый. Снился тот мужчина, которого сбил, когда ехал в бункер. Почти уверен, что все же был на его похоронах задолго до этого. Пытался вспомнить имя — Джейкоб? Джейсон? Джакомо?


День триста второй. Кто-то постоянно вздыхает над головой, когда засыпаю — уже неделю. Не спал больше трех часов дня три, кажется. Может, проблемы с вентиляцией, но это вряд ли.


День триста восьмой. Кто-то разбил все зеркала в бункере. Что поделать — смотрюсь в разбитые. Из-за этого постоянно кажется, что кто-то мелькает за мной. Скорее всего, сверху все же бомбят, иначе почему все зеркала разбились сами по себе?


День триста десятый. Кто-то стянул одеяло, от этого и проснулся. Испугался, но не очень. Все еще надеюсь, что показалось, иначе придется решать проблему. Наверное, просто соскользнуло.


День триста двенадцатый. Хотелось бы узнать, как выйти из бункера пораньше, а не через еще почти два месяца, потому что сегодня утром все мои ножи оказались воткнутыми в потолок спальни, над кроватью. Начали падать, когда я проснулся. Порезали скулу, руку и шею.


Интернета еще нет, как выйти пораньше, не знаю. Знаю только вот что — тем, кто умер сразу, еще очень повезло, потому что там, наверху, явно не простая война и не война вообще. В любом случае, на поверхность мне не попасть — я и после смерти буду заперт в этом чертовом бункере, разве что тела, которыми (предположительно) завалены двери, тоже оживут, как тот мужчина на дороге, и уберутся по-хорошему.


В любом случае, я к тому времени, скорее всего, уже буду немного не таким оптимистичным, как сейчас.


Вот хохма будет, если окажется, что никакой войны не было, правда?


Поскорее бы появился Интернет. Как только это случится, дневник сам загрузится в сеть, мне даже ничего делать не надо будет. Интересно, как он понравится этим поганым русским, которые развязали войну. Слышали? Американцев так просто не убить. Мы — народ осторожный.


День триста шестьдесят пятый. Дверь не открылась, сколько бы я ни пытался. Даже если бы это и произошло, вряд ли я смог бы жить в послевоенном мире без одной руки (культя еще даже не до конца зажила) и половины пальцев (ему показалось, что будет забавно их отрезать и бросать мне в еду).


Вспомнил, как звали того парня с дороги. Малкольм. А я-то думал, что-то на Д.


Из-за того, что он портил мою еду, ее вряд ли хватит еще на месяц, но говоря уже о том, чтобы тянуть на полгода. Да и систему подачи воды он немного подпортил, теперь все воняет.


День триста семидесятый. Даже не знаю, что будет дальше. Малкольм сломал систему подачи воздуха, мне осталось всего ничего. Пишу это, и голова уже немного кружится. Слышу, Малкольм уже идет сюда. Ногу подволакивает очень характерно, такое ни с чем не спутаешь.


Все, он входит. Буду заканчивать, а то снова разозлится — печатать одной рукой и так трудно, да и без кислорода мысли путаются.


Очень жаль, что так и не включили Интернет.



∗ ∗ ∗

День пятьсот двадцать восьмой.


Мой бункер нашли, наконец-то! Какие-то подростки залезли сюда после последнего землетрясения. Нашли пару консервов и книг, все остальное давно пришло в негодность. Пишу это из самой дальней комнаты — сюда они еще не вошли. Малкольм очень рад, между прочим.


Спросил у него, можно ли попросить их отправить дневник в Интернет. Сказал, что сами отправим, как выберемся. Вообще, очень уж он веселый. Без него совсем бы от скуки умер.


Уже почти дошли. Это — мое последнее сообщение, Малкольм просит перестать печатать, а то не будет сюрприза. Он так долго этого ждал, что не буду спорить.


Малкольму очень надоел бункер и он хочет гулять. Я тоже хочу, но по бункеру буду скучать. Ничего, оставим здесь этих подростков. Надеюсь, им будет так же весело, как нам.


Хотя… дети сейчас так зависимы от интернета.


Поубивают друг друга от скуки, наверное.


Мракопедия(с)

Показать полностью
300
Человек из Нумита
32 Комментария в CreepyStory  

Знаменитый фантаст Герберт Уэллс в 1904 году написал рассказ «Страна слепых» - историю о человеке, волей случая обнаружившем изолированную долину, где уже пятнадцать поколений все жители были абсолютно незрячими. Герой намеревался использовать своё умение видеть для захвата власти в их поселении, однако потерпел сокрушительное поражение и был вынужден бежать. Эта история получила много положительных отзывов и была названа очень поучительной - но до сих пор мало кто знает, что на её создание автора вдохновили загадочные события, произошедшие десятилетием ранее. И что судьба человечества могла сложиться совершенно иначе.

Помимо других достижений, XIX век в Англии ознаменовался бурным развитием психиатрии. Хотя везде по-прежнему широко практиковались методы лечения, которые уже тогда выглядели ужасающе негуманно, прогресс неуклонно шёл в гору. В то время жили такие выдающиеся деятели, как Эдуард Чарльсворт, Роберт Гилль, Джон Конолли и куда менее известный Брайан Холт, автор нескольких очень смелых теорий.


Окончив в 1857 году Оксфордский университет без особых отличий, но показав незаурядный талант, Холт устроился ассистентом врача одной из манчестерских психиатрических клиник, а к лету 1873 стал заведующим отделением. Ему приходилось видеть самые разные душевные заболевания, и уже тогда было ясно, что он испытывает непреодолимую тягу к случаям, связанным с раскрытием странных способностей сознания. Наибольшее внимание он уделял парейдолии, раздвоению личности, синдрому саванта и схожим явлениям, в которых искал ключи к непознанному. Холт не раз говорил, что найти истину можно, лишь рассматривая отклонения от нормы, и чем они сильнее - тем более полезные сведения дают. Он быстро привык к самым диким проявлениям безумия и перестал воспринимать своих пациентов, как живых существ. Для него они стали всего лишь объектами исследований - впрочем, к больным Холт относился гораздо бережнее, чем большинство его коллег, так как занимался в основном наблюдениями без вмешательства, а не собственно лечением.


К маю 1892 года, получив большое наследство, он решил временно оставить врачебную практику, дабы заняться написанием давно запланированной монографии «Заболевания разума как метод раскрытия талантов» - до настоящего времени дошли всего несколько экземпляров этой книги, осевшие в частных библиотеках. Трактат был выпущен в августе 1895 года небольшим тиражом и подвергся жёсткой критике - Холт постоянно опирался на сомнительные сведения, многие его гипотезы противоречили результатам официальных исследований, а сам он очень негативно отзывался о психиатрии как таковой. Но именно эта книга привлекла к нему чьё-то внимание.


В последних числах ноября 1895 года Холт получил письмо без обратного адреса. Некто приглашал доктора заняться одним крайне редким случаем, поскольку именно его идеи могли оказаться особенно полезными. Отправитель сообщал, что по ряду причин не может сказать, где конкретно содержится необычный пациент, поэтому Холта подберут в назначенном месте через два дня и доставят прямо к закрытой частной клинике. Там две недели доктор будет заниматься своей основной работой в тишине и покое, ни на что не отвлекаясь, но более долгий срок, увы, невозможен. Ему гарантировали щедрую оплату и комфортное проживание, а в конверте также оказался аванс - сумма, которую Холт на прежнем месте зарабатывал за полгода. Оригинал письма не сохранился, однако в своём дневнике доктор отметил, что текст был написан на очень дорогой бумаге и выглядел слишком серьёзным даже для неестественно сложного розыгрыша. Он также упомянул несколько с виду заурядных слов, которые имели для него огромное значение и окончательно убедили в том, что поездка всенепременно должна состояться.


Собрав необходимый минимум личных вещей и документов, в назначенное время Холт прибыл по указанному адресу, где его уже ждала двухколёсная конная повозка с наглухо занавешенными окнами. Доктора встретили два человека крепкого телосложения - один оказался кучером, другой же был телохранителем и ехал вместе с пассажиром, неотрывно глядя на него. Поездка в полном молчании продлилась около пяти часов, большей частью за пределами города. Холту показалось, что маршрут намеренно запутан, хоть он и не мог разглядеть окружающую местность. Наконец, повозка вышла на ровную твёрдую дорогу, заехала в какое-то просторное помещение и остановилась.


Клиника, куда привезли доктора, оказалась почти такой же, как та, где он когда-то работал. Отличие было одно, но существенное - повсюду царила смутная атмосфера загадочности, словно это секретный государственный объект, а не лечебница для психически больных, которые, насколько видел Холт, были самыми обычными пациентами таких учреждений. Он попытался найти детали, позволяющие пролить свет на странный вид этого места, но не преуспел. Ничего, кроме налёта тайны и отсутствия новомодных приспособлений, не отличалось от самой заурядной больницы, хотя последнее осталось лишь предположением - у Холта был доступ только к части одного крыла огромного здания.


Там, в палате с номером 17-352, находился его пациент. Имя, которое тот называл своим настоящим, было почти невозможно произнести, поэтому его называли Джоном Доу - обычная практика в отношении тех, чью личность не получилось точно установить. Доктора уведомили, что полгода назад этого человека нашли в заброшенном здании одного из портовых городов. Он был одет в лохмотья из непонятной грубой ткани тёмно-синего цвета, прошитой металлическими нитями, и при себе имел единственный предмет - обломок тяжёлой пластины размером с ладонь, видом более всего напоминающий серый малахит. При встрече с полицией Джон Доу повёл себя настолько странно и агрессивно, что был сразу же направлен в один из ближайших сумасшедших домов, где три месяца подвергался болезненным процедурам. Сотрудники экспериментальной клиники нашли его и отвезли к себе, но таинственный человек уже лишился остатков разума. Возможно, нестандартные взгляды Холта могли бы если не улучшить состояние загадочного субъекта, то как минимум понять смысл его слов, чтобы поставить диагноз.


А случай этот оказался действительно интересным. Холт сразу понял, что перед ним - не просто очередной безумец, одержимый бредовыми фантазиями. Пациент, запертый в просторной палате с мягкими стенами, даже выглядел очень причудливо. Он был высоким, под два метра ростом, с красно-коричневой кожей насыщенного цвета, абсолютно лысым, и обликом напоминал скорее огромного богомола, чем обычное человеческое существо. У него были недоразвитые уши, крошечные подслеповатые глаза и тяжёлый нос с широкими ноздрями, а по обеим сторонам выпуклой переносицы располагались два непрерывно подрагивающих разрастания, каждое размером немногим больше крупной монеты. Согласно заявлению Джона Доу, эти выросты, наряду с обонянием, являлись его основными органами чувств. Проведённое месяц тому назад обследование, однако, не выявило в них ничего, кроме обыкновенной кожи и пары круглых хрящиков, на которые она опиралась.


Пациент говорил с непонятным акцентом, отчасти напоминавшим пение птицы, насколько его может воссоздать человеческое горло. Язык, который он обычно использовал, не имел ничего общего с тем, о чём приходилось слышать кому-то из персонала клиники и приглашённых лингвистов. Эти звуки, однако, могли оказаться всего лишь насвистыванием хаотической мелодии - не в последнюю очередь потому, что современной английской речью Джон Доу владел достаточно хорошо. Заметных же проблем в общении с ним было три. Он плохо слышал, из-за чего Холту всё время приходилось кричать, очень неохотно реагировал на внешние раздражители и постоянно, даже без наводящих вопросов, рассказывал о таких фантастических вещах, что отличить реальность от бреда оказывалось практически невозможно. Впрочем, доктор оказался терпеливым, и к концу первой недели ему удалось систематизировать то, что он смог расслышать в бормотании пациента.


Если верить постоянно сбивающимся словам Джона Доу, он был родом из страны Нумит, расположенной в бесконечном мире, отдалёнными уголками которого являются планеты Солнечной системы, включая десяток неизвестных астрономам каменных гигантов. Он сравнивал их с поселениями в труднодоступных регионах, о которых даже слышали немногие. Описания самого Нумита постоянно различались, но всегда включали сверхразвитые цивилизации, нелинейное время, грандиозные многомерные города, некие «пространства огненного птириэ» и иные понятия, для осознания которых требовалось то таинственное чувство, которому этот человек никак не мог подобрать внятного определения.


Ощущение это, как он утверждал, на его родине имелось почти у всех форм жизни сложнее насекомого. Здесь же, на Земле, им владели только некоторые существа - муравьи, крысы, мухи, единичные собаки и какие-то твари, недоступные восприятию местного человечества, которые проявляли себя, как явления полтергейста, послышавшегося в тишине тихого звука или подобных событий. Незримые организмы, настаивал Джон Доу, обитали практически везде, и пациент был искренне удивлён тем, что никто из окружающих не мог их заметить, даже когда они проплывали совсем рядом. Хотя куда сильнее его изумляло другое - он считал всех окружающих неполноценными, практически слепоглухими, и не мог понять, как человек вообще способен обойтись без тех округлых органов восприятия, довольствуясь бесполезными рудиментами. Сам он, однако, ещё при первом задержании выглядел дезориентированным, не мог различать цвета и испытывал проблемы из-за непривычного запаха портового города. Периодически пациент бормотал, что в Нумите зрение и слух были полезны, но второстепенны.


Поведение его было мирным, но выглядело столь же безумно. Он жил строго по циклу из 37,5 часов, часто замирал на ходу, разглядывая что-то с радостью или страхом, совершал непонятные манипуляции и вообще вёл себя так, словно пребывал посреди леса. Покинуть свою палату Джон Доу не мог, но регулярно сообщал, что происходит в других частях клиники, иногда на пару дней раньше или позже текущего момента. Почти всё, что удавалось проверить, оказывалось правдой. Многие места, однако, были ему абсолютно недоступны, а другие он созерцал лишь изредка. На музыку и живопись пациент реагировал так, словно впервые с ними сталкивается, хотя находил их приятными.


Основной задачей Холта, когда он убедился, что силами тогдашней медицины излечить разум Джона Доу совершенно невозможно, стали попытки вытянуть из него сведения, могущие оказаться полезными. Эти намерения, однако, тоже не увенчались успехом, так как пациент применял категории и концепции, имеющие слишком мало общего с чем-то привычным, а львиная доля его речей вполне могла оказаться обычным бредом сумасшедшего. И всё же кое-чего Холт смог добиться, а именно - тщательно документируя странные действия больного, найти в них закономерности. По крайней мере, для него самого они выглядели понятными - но, возможно, доктор сам заразился безумием.


Он писал, что, вероятнее всего, таинственный пришелец ориентируется по эфирным волнам, которые распространяются подобно звуку, но несут образы, напоминающие скорее красочные изображения. А если это явление из области физики, его возможно уловить специальным прибором, лишь подобрав подходящую антенну или фотоэмульсию. Множество раз больной упоминал в своих историях некие лампы или устройства, отдалённо похожие на кинопроекторы, и Холт загорелся идеей создать такой аппарат. Доктор не мог воспроизвести природное чувство Джона Доу, однако рассчитывал методом проб и ошибок, опираясь на сделанные заметки, нащупать верное направление поисков.


Когда отведённый срок закончился, он отдал все связанные с Джоном Доу записи, кроме важнейших, зашифрованных в дневнике. Перед отъездом доктору мягко, но настойчиво порекомендовали никому не рассказывать об увиденном здесь. Иначе, предупредил заведующий отделением, Холта больше не позовут в эту клинику, где содержались десятки таких пациентов, даже если его помощь вновь потребуется.


Вернувшись домой, доктор полностью изменил образ жизни. Он сделался экономным, недоверчивым и замкнутым, а также окончательно забросил медицину, тайно начав разработку прибора, который в своих записях называл эфироскопом. С помощью подобного инструмента, считал Холт, можно будет совершать поистине невероятные вещи, выходя за пределы пространства и времени. Первые месяцы он тратил оставшиеся от наследства деньги, проводя малопонятные ему самому эксперименты. Холт очень тщательно искал признаки присутствия невидимых тварей и пытался определить, какие материалы или формы реагируют на них достаточно заметными метаморфозами. Его дом, некогда опрятный и светлый, превратился в беспорядочное нагромождение разнообразнейших предметов, между которыми сновали часто сбегающие из клеток мелкие грызуны. Но странного хлама постепенно становилось меньше, а в подвале росла причудливая конструкция.


Сложно сказать, насколько успешным это предприятие было на самом деле, поскольку Холт, пытаясь представить крайне туманные намёки доказательством своей правоты, определённо начинал сходить с ума. Было ли тому виной серьёзное увлечение метафизическими теориями, подорванное чрезмерными нагрузками здоровье, всепоглощающее желание создать чудо-аппарат, излучение от некоторых частей машины, отравление какими-то из использованных химикалий, включая яд, которым доктор пытался вытравить сбежавших крыс, или несколько таких факторов сразу - неизвестно. Ясно лишь, что душевное самочувствие Холта медленно, но верно ухудшалось. Как бывший психиатр, он мог распознать самые заметные симптомы надвигающейся болезни и достаточно умело их прятать. Себя же доктор считал полностью здоровым, многократно указывая в своём дневнике, что лишь расширил границы человеческого разума и именно поэтому стал так необычно выглядеть.


Холт остро нуждался в деньгах, поэтому вскоре связался с закрытым обществом оккультистов, которое упоминал как «клуб» - оно было его единственным спонсором и поставщиком необходимых редких ресурсов. В нём состояли представители самых разных профессий, включая учёных и инженеров, у которых доктор регулярно заказывал те или иные компоненты будущего эфироскопа, подчас весьма дорогие. Около четверти всех предоставленных материалов, однако, оказывались неподходящими. Чтобы сохранить отношения, без которых смелая затея была заведомо обречена на провал, доктор настойчиво убеждал авторитетных членов «клуба» в том, что лишь ему одному под силу создать столь специфическую технологию. Для использования его заметок, утверждал он в своих письмах, даже если содержащиеся там сведения подробно объяснить, всё равно потребуется совершенно особая логика, без которой верные выводы покажутся ошибкой и будут отброшены.


В качестве доказательства он давал отдельные предсказания ближайшего, на несколько часов, будущего. Даже незавершённый эфироскоп уже мог фокусировать отдельные волны на специальном стеклянном шаре, рождая внутри него мельтешение тусклых искорок, хотя точность пророчеств оставалась крайне небольшой, едва ли выше случайных совпадений. Холт предполагал, что аппарат был далёк от идеала, или же сам доктор ещё не научился правильно читать его показания. А может, все достижения изобретателя были лишь вымыслом... Его положение спасала только неодолимая уверенность, что всё хорошо, и машина буквально через месяц начнёт давать потрясающе точную информацию.


Затраты росли, а терпение спонсоров истощалось. К началу 1897 года одним из новых условий дальнейшего финансирования проекта стало поселение в доме Холта двух надёжных наблюдателей, которые контролировали ход разработок. Доктору пришлось согласиться - однако это не выглядело значительной проблемой на фоне того, во что он превратил свою жизнь ради, по его заверениям, всё более близкой цели. Холт понимал, что его усилия напоминали попытки заменить слух зрением - он словно пытался слышать, наблюдая за тем, как колебания воздуха вызывают волны на воде. Но и столь несовершенное средство дало бы ему огромное преимущество перед теми, кто даже не подозревает о существовании звуков, открывая совершенно новые грани привычного мироздания. Работал он усердно, порой проводя за экспериментами бессонные ночи и голодая по несколько дней. Сделанных открытий могло бы хватить ему на то, чтобы заработать миллионы, однако по ряду причин Холт намеренно не афишировал свои достижения - и одной из них было самое настоящее желание мирового господства. Кроме того, доктор презрительно отзывался об окружающих, кроме своих соратников-оккультистов, и чем дальше, тем сильнее укреплялась его вера в неполноценность человечества. Хотя даже о «клубе» он был не особенно высокого мнения, называя себя величайшей личностью в истории.


И, наконец, в сентябре 1897 года доктор объявил об успешном завершении своей установки. Первый в мире «эфироскоп Холта» представлял собой громоздкий аппарат массой более семи тонн, основной объём которого занимал не только весь просторный подвал, но также лестницу и часть коридора неподалёку. Протянувшиеся по всему дому переплетённые провода странного вида служили ему антенной, а центральная часть машины через множество преобразований переводила эфирный сигнал в набор световых импульсов, запечатлевая на особых плёнках отдельные кадры невидимой реальности. Главной сложностью был вовсе не сам процесс восприятия эфира - как раз с созданием детектора проблем возникало меньше всего. Гораздо тяжелее оказалось сделать финальное изображение достаточно понятным землянину, поскольку смысл затеи был именно в интерпретации полученных образов, и этой цели служили более чем две трети всего устройства. На снимках, как раньше, получалась бессмысленная мешанина пятен, но доктор без усилий мог разглядеть там совершенно отчётливые образы. Проверить, правду ли он говорит или просто фантазирует, было невозможно, однако точность новых предсказаний действительно возросла почти втрое, пусть даже оставалась ограниченной шестью часами. Окрылённый успехом, доктор называл себя реинкарнацией Нострадамуса и мессией.


Будущее виделось Холту более чем радужным. Он планировал усовершенствовать свою чудо-машину, сделать её компактнее и мощнее, используя новейшие достижения науки, а затем превратить в подобие киноаппарата, чтобы наблюдать происходящее не только как набор статичных кадров. Глядя сквозь дни и стены, доктор мог бы спокойно сколотить громадное состояние, но теперь это казалось ему детской забавой. Холт писал, как ему удалось рассмотреть за пределом пяти человеческих ощущений нечто такое, что пугало и завораживало его одновременно - перед ним раскрылась целая Вселенная, полная вещей, которым едва удавалось подобрать хотя бы эпитет. Доктор верил, что человечество, отрезанное от всего этого, обречено на вечное прозябание возле пышущего жизнью мира, пока его не найдут истинные властелины реальности... Или не раздавит бредущее мимо исполинское чудовище. Последнее, впрочем, представлялось маловероятным, поскольку планета и все её чудеса, в полном соответствии со словами Джона Доу, для обладателя эфирного восприятия были крошечным камушком, песчинкой посреди пустыни. А в начале декабря Холт объявил, что ему удалось обнаружить ту лазейку, через которую пришёл краснокожий безумец, и он намеревался на днях пройти сквозь неё наружу. Провозгласив себя императором пространства и даже заказав пышный мундир, Холт желал обрести в высших измерениях мощь богов, чтобы, вернувшись на Землю, стать её единоличным правителем.


Это, однако, так и осталось мечтами. В ночь с 11 на 12 декабря 1897 года, аккурат накануне намеченной экспедиции, дом доктора сгорел дотла. Пламя разгорелось внезапно и было таким сильным, что всего за пару часов уничтожило всё строение - пожарным удалось только спасти от бушующего огня соседние здания, хотя они прибыли почти сразу. Неизвестно, что именно было причиной пожара - неполадка с эфироскопом, намеренный поджог кем-то из загадочной клиники, «клуба» или третьей стороны, а может быть, чистая случайность. Так или иначе, уникальный аппарат превратился в гору обугленного мусора, все чертежи и записи, кроме чудом уцелевшего дневника, бесследно пропали, а самого Брайана Холта никто больше не видел. Затерялись и следы таинственного пациента под псевдонимом Джон Доу, если к тому времени он ещё был жив... Некоторые энтузиасты, заинтересовавшись легендами, пытались воссоздать прибор для замены шестого, эфирного чувства, однако даже если прототип доктора действительно работал, создать вторую такую машину никто не смог. К сожалению или, возможно, счастью Земля осталась для обитателей далёкого Нумита затерянным миром, куда тяжело попасть и откуда ещё сложнее выбраться. А менее, чем через десять лет разгорелась Первая мировая война, и попытки разглядеть незримое окончательно прекратились.


Источник: Андивионский Научный Альянс

Автор: Механик

Показать полностью
32
Безумный Шляпник - два
7 Комментариев в Рукодельники  

Интерьерная кукла в технике сухого валяния. Полностью ручная работа. Голова и тело сваляны из шерсти, на каркасе, можно слегка менять позы, голова поворачивается. Лицо тонировано пастелью и акриловыми красками. Одежда сшита. Ботинки вылеплены из пластики и расписаны. Шляпа - картон+пластика, роспись. Рост 62см. в шляпе.

Безумный Шляпник - два Безумный шляпник, сумасшедший, интерьерная кукла, ручная работа, сухое валяние, творчество, длиннопост
Показать полностью 4
191
Безумный Шляпник
13 Комментариев в Рукодельники  

Моя первая работа в смешанной технике, мой любимец - Безумный Шляпник из "Алисы". Голова, плечи и кисти рук вылеплены из пластики, тело мягконабивное, шарнирное крепление, можно менять позы, голова поворачивается и наклоняется. Одежда сшита. Лицо, в т.ч. глаза расписаны акриловыми красками. Полностью ручная работа - от лепки до вышивки. Рост 80 см. Создавая куклу, я не ставила задачи копировать Джонни Деппа, однако костюм максимально приближен к оригиналу.

Безумный Шляпник Безумный шляпник, интерьерная кукла, ручная работа, смешанная техника, яркий, алиса в стране чудес, сумасшедший, длиннопост
Показать полностью 4
47
Утопи мою голову
8 Комментариев в CreepyStory  

Человечек я нервный, издерганный, замученный противоречиями жизни. Но когда возникают еще и другие противоречия, не всегда свойственные жизни, то тут уж совсем беда.

— Утопи, негодяй, мою голову… — услышал я во сне холодное предостережение, сказанное четырнадцатилетней девочкой Таней, которая за день до того повесилась у нас под дверью.


Собственно, история была такова. Во-первых, она вовсе не повесилась Это я сказал просто так, для удобства и легкости выражения. Таня засунула голову в какую-то строительную машину, и, когда что-то там сработало, ей отрезало голову, как птичке, и голова упала на песок. Во-вторых, не совсем у меня под дверью, а шагах в ста от нашего парадного, на пыльной, серой улице, где и велось строительство. Покончила она с собой по неизвестным причинам. Говорили, правда, что её — часа за два до смерти — остановил на улице какой-то мужчина в черной шляпе и что-то долго-долго шептал ей в ухо. И такое нашептал, что она возьми — и покончи. После этого шептуна упорно искали, но так и не нашли. Думаю, что нашептали кое-какие намеки на… Тсс, дальше не буду.


Итак, уже через несколько часов после своей смерти она ко мне явилась. Правда, во сне…


А теперь о наших отношениях. Были они тихие, корректные и почти метафизические. Точнее, мы друг друга не знали, и дай Бог, если слова три-четыре бросили друг другу за всю жизнь. Хотя она и была наша соседка. Но взгляды кой-какие были. Странные, почти ирреальные. С её стороны. Один взгляд особенно запомнил: отсутствующий, точно когда маленькие дети рот раскрывают от удивления, и в то же время по-ненашему пустой, из бездны. Потом я понял, что она вовсе не на меня так смотрела, а в какой-то провал, в какую-то дыру у лестницы. А вообще-то взгляд у нее был всегда очень обычный, даже какой-то слишком обычный, до ужаса, до химеры обычный, с таким взглядом курицу хорошо есть. А порой, наоборот, взгляд у неё был такой, как если бы мертвая курица могла смотреть, как её едят.


И все, больше ничего между нами не было. И поэтому почему она ко мне пришла после смерти — не знаю. Просто пришла, и все. Да еще с таким старомодным требованием.


Но я сразу понял, как только она мне приснилась в первый раз, что это серьезно. Все серьезно, и то, что она явилась, и то, что она явилась именно ко мне, и то, что она настаивала утопить её голову. И что теперь покоя мне не будет.


Тут же после сновидения я проснулся. Вся мелкая, повседневная нервность сразу же прошла, точно в мою жизнь вошло небывалое. Я открыл окно, присел рядом. Свежий ночной воздух был как-то таинственно связан с тьмой. «Ого-го-го!» — проговорил я.


…Только под утро я заснул. И опять, хотя вокруг моей сонной кровати уже было светло, раздался все тот же металлический голос Тани: «Утопи мою голову!» В её тоне было что-то высшее, чем угроза. И даже высшее, чем приказ.


Я опять проснулся. Умственно я ничего не понял. Но какое-то жуткое изменение произошло внутри души. И кроме того, я точно ослеп по отношению к миру. Может быть, мир стал игрушкой. Я не помню точно, сколько прошло дней и ночей. Наверное, немного. Но они слиты были для меня в одну, но разделенную внутри, реальность: день — слепой, белый, где все стало неотличимым, ровным; ночь — подлинная реальность, но среди тьмы, в которой, как свет, различался этот голос: «Утопи, утопи мою голову… Утопи, утопи, утопи…» Голос был тот же, как бы свыше, но иногда в нем звучали истерические, нетерпеливые нотки. Точно Таня негодовала — сердилась и начинала сходить с ума от нетерпения, что я медлю с предназначением. Эта её женская нетерпеливость и вывела меня из себя окончательно. В конце концов куда, зачем было так торопиться? Таня еще была даже не похоронена, тело лежало в морге, а родителям её сказали, что голова уже надежно пришита к туловищу. Не мог же я, как сумасшедший, бежать в морг, устраивать скандал, требовать голову и т. п. Согласитесь, что это было бы, по крайней мере, подозрительно. Тем более я-то ей никто. Может быть, её родители еще могли бы запросить её голову, но только не я. А обращалась она ко мне!


Отчетливо помню день похорон. Здесь уже я начал подумывать о том, что бы такое предпринять, чтобы стащить её голову. Но остановило меня то, что её хоронили по христианскому обряду. Значит — во время похорон нельзя. Я даже смутно надеялся, что после таких похорон она успокоится. Ничуть. После похорон её требования, её голос стал еще более безумен и настойчив.


Через два дня после похорон я попробовал обратиться за консультациями.


Решил идти в райком комсомола. Я, естественно, комсомолец, кончил университет, добровольно сотрудничал в комсомольско-молодежном историческом обществе. Там мы занимались в основном прошлым, особенно про святых и чертей; кому что по душе — кто увлекался Тихоном Задонским и Нилом Сорским, кто — больше про чертей и леших. А кто — и тем, и другим. Это и была наша комсомольская работа. Так вот, Витя Прохоров в этом обществе видный пост занимал, по комсомольской линии. Сам он был мистик, отпустил бороду и в Кижи наезжал чуть ли не каждый месяц. Знания у него были удивительные: от астрологии до тибетской магии. Потом его перебросили в райком комсомола, зав культурным и научно-атеистическим сектором. Вот к нему-то я и устремился на второй день после похорон Танечки.


…Витя встретил меня в своем маленьком и скромном кабинетике. На стене висел портрет товарища Луначарского. Взглянув на меня, он вытащил из какого-то темного угла поллитровку и предложил отдохнуть. Но я сразу, нервно и взвинченно, приступил к делу. Выложил все как есть про Танечку… Он что-то вдруг загрустил.


— А наяву у тебя не бывает видений Тани? — спросил он, даже не раскупорив бутыль с водкой.


— Нет, никогда. Только во сне, — ответил я.


— Значит, дело плохо. Если бы днем, наяву — другой подтекст, более легкий.


— Я так и думал! — взмолился я. — Только во сне! А днем — никаких знаков, но в меня вошла какая-то новая реальность. Все парализовано ею. Я не вижу мир. Я знаю только, что мне надо утопить её голову!


— В том-то и дело. Это твоя новая реальность — самый грозный знак. Голос — пустяки по сравнению с этим… Когда, говоришь, её похоронили?


— Два дня назад.


— Вот что, Коля, — буднично сказал Прохоров, — скоро она к тебе придет. Не во сне, а наяву, в теле.


— Как в теле?


— Да очень просто. Ты все-таки должен знать, что, например, святые и колдуны обладают способностью реализовывать так называемое второе тело. Это значит, что они могут, скажем, спать и в то же время находиться в любом другом месте, очень отдаленном, например, но заметь, не в виде «призрака» или «астрала», а в точно таком же физическом теле, в его, так сказать, двойнике. Иногда они так являлись к друзьям или ученикам. Хорошие это были встречи. Святые это делают, конечно, с помощью коренных высших сил, колдуны же с помощью совершенно других реалий… Так вот, более или менее естественным путем это может иногда происходить и у самых обычных людей, только сразу после их смерти… Короче, приходят они порой к живым в дубликате, в физическом теле своем, хотя труп гниет…


— Очень может быть, — как-то быстро согласился я.


— Э, Коля, Коля, — посмотрел на меня Прохоров. — Все так просто в жизни и смерти, а мы все усложняем, придумываем… В Кижах, между прочим, один старичок очень забавно мне рассказывал о своей встрече с упокойной сестрицей… Но учти, с Таней все гораздо сложней… Она — необычное существо…


— Хватит, Виктор. Все понятно. Дальше можешь не говорить. Давай-ка лучше выпьем. Надеюсь, у тебя тут не одна поллитра.


И мы напились так, как давненько не напивались. Прохоров даже обмочил свое кресло. Комсомольская секретарша, толстенькая Зина, еле выволокла нас, по-домашнему, из кабинета — в кусты, на травку перед райкомом. Там мы и проспали до поздней ночи — благо было тепленько, по-летнему, и никто нас не смущал. Вытрезвительная машина обычно далеко объезжала райком.


Глубокой ночью я еле доплелся до дому. Пустынные широкие улицы Москвы навевали покой и бездонность. Наконец дошел. Зажег свет в своей каморке, лег на диван. Но заснуть не хотел: боялся Таниного голоса.


Еще два дня я так протянул. А ведь знал, что тянуть нельзя. Надо было тащить голову. Но мной овладели какая-то лень и апатия.


И вот третий день. Я сидел в своей комнате, у круглого обеденного стола, дверь почему-то была открыта в коридор. На столе лежали буханка черного хлеба, ободранная колбаса и солонка с солью. Соль была немного просыпана. «К ссоре», — лениво думал я, укатывая хлебные крошки. Почему-то взгляд мой все время падал на занавеску — занавеску не у окна, а около моего нелепого старого шкафа с беспорядочно повешенными в нем рубашками, пальто и костюмами… Эта занавеска все время немного колыхалась… Все произошло быстро, почти молниеносно и так, как будто бы воплотился дух. Таня просто вывалилась из шкафа. Мгновенно поднявшись, она прыгнула мне на колени и с кошачьей ловкостью обвила меня руками. Плоть её была очень тяжела. Гораздо тяжелее, чем при жизни. Я чувствовал на своем лице её странное и какое-то отдаленно-ледяное, но вместе с тем очень живое, даже потаённо-живое дыхание. Глаз, глаз только я не видел. Куда они делись?


— Папочка, папочка милый, — заговорила она быстро-быстро, обдавая меня своим дыханием. — Обязательно утопи мою голову… Ты слышишь? Утопи мою голову…


Больше я уже ничего не слышал: глубокий обморок спас меня. Сон, только глубокий сон наше спасение. Сон без сновидений. И еще лучше — вечный сон, навсегда. Вот где безопасность!


…Очнулся я, когда Тани уже не было в комнате. Окончательно меня добило это дыхание на моих губах: смесь жизни и смерти. Но я начал сомневаться: действительно ли она вышла из шкафа? А может быть, из-за этой вечной колеблющейся занавески? А может быть, просто вошла в открытую дверь? Однако сначала мне было не до этих вопросов. Болел затылок от удара головой об пол. Стул, на котором я сидел, сломался. А солонка так и оставалась на столе, рядом с рассыпанной солью… В конце концов, этот стул я еле достал у знакомых — это был антикварный, редкий стул! Я купил его себе в подарок, когда ушел от жены. Может быть, Таня, если бы не отрезала себе голову, стала бы моей родимой и вечной женой: в будущем, когда бы подросла. Обвенчались бы в церкви. Как это поется: «Зачем нам расставаться, зачем в разлуке жить?! / Не лучше ль повенчаться и друг друга любить». И поехали бы в свадебное путешествие по Волге вместе с этим странным стулом; он так велик, что на нем можно уместиться вдвоем.


Интересно, могла бы быть Таня хорошей женой для меня? Правда, при всей простоте этой девочки, было у неё внутри что-то страшное, огромное, русское… Да, но почему она назвала меня своим папочкой?! Какой я ей отец, в чем?!


Медлить и тянуть кота за хвост больше нельзя. Пора ехать на кладбище.


Почему в наших пивных всегда так много народу, впрочем, может быть, так оно и лучше. Как-то теплей. Но мне не до поцелуев с незнакомыми людьми, не до объяснений, скажем, вот с тем седым пропойцем у окна, Андреем, которого я вижу в первый раз, что «Андрюша, ты пойми, что я без тебя жить не могу, я уже двенадцать лет о тебе думаю». Сейчас я холоден и реалистичен, несмотря на безумную и отравляющую мое сознание острым и тяжким хмелем кружку пива. Я обдумываю, где мне достать деньги. Придется кое-что продать, кое-чем спекульнуть. Меньше чем триста рублей за такое дело могильщик не возьмется. А это большие деньги. Это ровно тысяча двести таких вот безумных кружек пива, от которых можно сойти с ума. Могильщик, который должен будет разрыть Танину могилу и вскрыть гроб, не пропьет сразу все эти триста рублей. Хотя я знаю, все могильщики большие пропойцы, и свое черное дело они совершают всегда пьяные, с мутным взором. Но мне одному все равно не вырыть гроб: я слаб, нервен, на кладбище есть сторож даже ночью; надо знать время, когда он обычно спит, или что-нибудь в этом роде.


Потребовалась еще мучительная неделя, чтобы я напал на след Таниного могильщика и понял, что дальше искать не надо: он согласится сам на такое дело. Это был грязный, полуопившийся мужчина по имени Семен, с тяжелым, но где-то детским взглядом. Почему-то он привел с собой еще своего кореша — этот не работал на кладбище, но могильщик ему во всем доверял. Звали кореша Степан. Он был маленький, толстенький и до дурости веселый, почти совсем шальной от радости. Возможно, это было потому, что он часто помогал могильщику. Наверное, великое счастье участвовать не главным в таких делах, но все-таки участвовать.


Мы присели на брёвнышках, у травки, у зеленого пивного ларька, недалеко от кладбища. Толстая продавщица все время распевала старинные песни, продавая пиво. Семен с ходу резко спросил меня:


— Для чего тебе голова?


Легенда у меня уже была готова.


— Видишь ли, — сказал я печальным голосом, — это моя племянница. Я хотел бы иметь её голову на память.


— Ты так её любил? — спросил до дурости веселый Степан.


— Очень любил, а сейчас еще больше…


— Сейчас еще больше… Тогда понятно, — прервал Семен.


— А где ты будешь хранить голову? — опять вмешался Степан.


— Я засушу её, вообще подправлю, чтобы она не гнила, — ответил я, прихлебывая пивко. — А где хранить… Я даже не думал об этом… Может быть, у бывшей жены.


— Только не храни её в уборной, — предупредил Степан, — Туда всегда заходят гости, друзья. Не хорошо…


— Это не важно, — оборвал Семен. — Пусть хранит где хочет. Это не наше дело. А что он скажет другим — тоже не наше дело. Мы все равно завербовались на Колыму и скоро уезжаем. Там нас не найдешь.


— Но вы, ребята, уверены, что все будет шито-крыто? — спросил я.


— Мы свое дело знаем. Ты у нас не первый такой.


Тут уж пришел черед удивляться мне.


— То есть как не первый?


— Эх, тюря, — усмехнулся Семен. — Бывает порой. Ведь среди нас есть такие, как ты, плаксивые. Студентка одна была здесь полгода назад: забыла взять волосик с мертвого мужа. Коровой ревела. Пришлось отрыть. Случается, некоторые пуговицы просят, но большинство волосики. Все было на моем веку. Одна дамочка просила просто заглянуть в гроб, хотя лет десять уже прошло с похорон мужа, из любопытства, разные есть люди. Правда, насчет головы ты у нас первый такой нашелся, широкая натура, видно, сильно её любишь. Но учти, за волосик или так за любопытство мы берем сто, ну сто пятьдесят рублей, смотря по рылу. А за голову двести пятьдесят выкладывай — без разговоров.


— Само собой… Мне присутствовать? — спросил я.


— Зачем? — удивился Семен. — Если волосик, тогда конечно, потому что надуть можно, хотя мы люди честные. Но головку-то спутать нельзя, тем более всего неделя какая-то прошла с похорон. Мы вдвоем со Степаном управимся. Ну вот наконец-то поллитра вылезло из кармана! Разливай, Степан, на троих, у тебя глаз аккуратный… Да, значит, договоримся о встрече. Товар на обмен, рука в руку, мы тебе голову, ты нам деньги, на пропой души её…


Все помолчали. Хряснули стаканы с водкой, за дело.


— Девка-то, видно, хорошая была, — загрустил Семен. — Я ведь её хоронил. Тихая такая была. Ничего у неё не болит теперь, как у нас. Эх, жизнь, жизнь! А я свой труп уже пропил, в медицинский институт…


Встречу назначили через день, утром, у кладбища, в подъезде дома номер три — темном, безлюдном и грязном. Все часы мои перед этим были светлые-пресветлые, и только голос Тани во сне звучал тихо-тихо, даже с какой-то лаской. С нездешней такой прощальной лаской. Они ведь тоже люди, мертвецы-то. Они все понимают, все чувствуют, еще лучше нас, окаянных, хотя по-другому. Понимала она, значит, что мечты её сбываются. Отрубят ей в могиле голову и принесут мне в мешке в подъезд. Она ведь так хотела этого, а слово мертвых — закон. И еще говорят, когда очень хочешь, то всегда сбывается. Недаром Танечка так просила, кричала почти. И еще хорошо, если бы у всех людей на земле появилось бы такое желание, как у Танечки. У всех людей, в Америке, Европе, Азии, везде, у живых и мертвых одинаково, какая сейчас разница между живыми и мертвыми — кругом одни трупы бродящие. И не топили бы головы, а сложили бы их в одну гору, до Страшного суда. Все равно не так уж долго ждать. И все попутные, обыденные страхи решились бы: никаких атомных войн, ни революций, ни эволюции… Впрочем, что о такой ерунде, как эти страхи, говорить. Думаю я, что тело, в котором Танечка мне явилась, и на колени мои прыгнула, и ручками обняла, это и есть тело, в котором и явится, когда Страшный суд придет. А может, я ошибаюсь. Надо у Прохорова спросить: он все знает, комсорг…


Вот и наступил тот час. Я стоял в подъезде дома номер три, в темноте. В кармане — билеты, туда, за город, на реку… где же еще топить, не в Москве же реке, кругом милиция, да и вода грязная. За городом — лучше, там озера, чистая вода, холодная, глубокая, с такого дна голова Тани уже никогда не всплывет.


Семен и его помощник, как-то озираясь, дико шли ко мне, у Семена в руках болталась сумка. Я думал, что все будет более обыденно. И вдруг — какой-то внезапный страх, как будто что-то оборвалось и упало в душе… Могильщики, странно приплясывая, приближались ко мне. Семен почему-то сильно размахивал сумкой с головой, точно хотел голову подбросить — высоко, высоко, к синему небу.


Разговор был коротким, не по душам. Голова… деньги… голова. Водка.


— Вот и всё.


— Взгляни на всякий случай, — проурчал Семен. — Мы не обманщики.


Я содрогнулся и заглянул в черную пасть непомерно огромной сумки. Со дна её на меня как будто бы блеснули глаза — да, это была Таня, тот же взор, что и при жизни. Я расплатился и поехал на вокзал. Взял такси. Они мне отдали голову вместе с сумкой — чтоб не перекладывать, меньше возни. Сумка была черная, потрепанная, и видимо, в ней раньше носили картошку — чувствовался запах. Милиционеров я почему-то не боялся, то есть не боялся случайностей. Видно, боги меня вели. Каким-то образом я влез в перенаполненную электричку.


В поезде было очень тесно, душно, много людей стояло в проходе, плоть к плоти. Ступить было некуда. Я боялся, что мою сумку раздавят и получится не то. Таня ведь просила утопить. Неожиданно одна старушка — ну прямо Божья девушка — уступила мне место. Почему — не знаю. Скорее всего, у меня было очень измученное лицо, и она пожалела, ведь, наверное, в церковь ходит.


Сколько времени мы ехали, не помню. Очень долго. А вот и река. Она блеснула нам в глаза — издалека, такой холодной, вольной и прекрасной своей гладью. Я говорю «мы», потому что уверен, что Таня тоже все видела там, в сумке. Мертвецы умеют смотреть сквозь вещи. Правда, ни стона, ни вздоха не раздалось в ответ — одно прежнее бесконечное молчание. Да и о чем вздыхать?! Сама ведь обо всем просила. А для чего — может быть, ей одной дано знать. К тому же Прохоров сказал, что она необычная.


И все же мне захотелось спросить Таню. О чем-то страшном, одиноком, бездном… В уме все время вертелось: «Все ли потеряно… там, после смерти?!» Надо толкнуть, как следует толкнуть её коленом, тогда там, в черной сумке, может быть, прошуршит еле слышный ответ… Но только бы не умереть от этого ответа… Если она скажет хоть одно слово ужаса, а не ласки, я не выдержу, я закричу, я выброшу её прямо в вагон, на пиджаки этих потных людей! Или просто: мертво и тупо, на глазах у всех, выну голову и буду её целовать, целовать, пока она не даст мне ободряющий ответ.


И вот я — на берегу. Никого нет. Мне остается только нагнуться, обхватить руками Танину голову и бросить её вглубь. Но я почему-то медлю. Почему, почему? О, я знаю почему! Я боюсь, что никогда не услышу её голоса — тихого, грозного, умоляющего, безумного, но уже близкого мне, моей душе. Неужели этот холодный далекий голос из бездны может быть близок человеку? Да, да, я, может быть, хочу даже, чтобы она приходила ко мне, как в тот раз, во плоти, пусть в страшной плоти — из шкафа, из-за занавески, с неба, из-под земли, но все равно приходила бы. И садилась бы на мои колени, и что-то шептала бы. Но я знаю, этого не будет, если я выброшу голову.


Но я не могу ослушаться голоса из бездны. Ах, Таня, Таня, какая-то ты все-таки чудачка…


Но зачем, зачем ты так жестоко расправилась с собой?! Сунуть мягкую шейку в железную машину! А ведь можно было сидеть здесь, пить чай у самовара. Но глаза, твои глаза — они никогда не были нежными…


Ну, прощай, моя детка. С Богом!


Резким движением я вынимаю голову. На моих глазах пелена. Я ничего не вижу. Да и зачем, зачем видеть этот земной обреченный мир?! В нем нет бессмертия!


Я бросаю Танину голову в реку. Вздох, бульканье воды…


Р. S. Позже я узнал, что человек, подходивший к Тане перед её смертью и что-то шептавший ей, был Прохоров.


Ю.В. Мамлеев, 1990 г.

Показать полностью


Пожалуйста, войдите в аккаунт или зарегистрируйтесь