Александр Иванович Герцен – один из главных российских иноагентов критиков крепостного права, императора Николая I и монархии в XIX веке.
Но здесь речь не про него самого, а про картину, которую ему подарили в эмиграции:
Боголюбов А.П. «Апофеоз „Полярной звезды“ и „Колокола“»
Оцените художественный замысел:
У Герцена было два эмигрантских издания: «Полярная звезда» и «Колокол».
На картине изображена Фемида, которая несет эти самые Полярную звезду и Колокол.
Снизу изображены силуэты Медного всадника и купола Москвы. Справа снизу русский народ, попы и армия, которых этим колоколом пытаются пробудить, а Полярной звездой указать путь к свободе от самодержавия
«Нормандия» (1867) Воронежский областной художественный музей имени И. Н. Крамского
Карл Гун – талантливый художник, который пользовался большим успехом при жизни и в России, и во Франции – редкий случай по тем временам. Сейчас о нём вспоминают не так часто.
Карл Гун родился 1 ноября 1831 года в Лифляндии в местечке Зиссегале (сейчас Мадлиена в Латвии). Его родители были остзейскими немцами, выходцами из Эстляндии. Отец – Карл Фридрих Гун – учитель церковно-приходской школы, органист и псаломщик, мать – Луиза Доротея Фогель –была дочерью владельца корчмы в Ной-Кайпене. В семье было шестеро детей, из которых выжило двое мальчиков и две девочки. Сначала Гун учился на дому, затем в рижской Домской соборной школе.
Автопортрет (1864) Латвийский национальный художественный музей
Карл Гун с детства любил рисовать. В 1850 году он поступил рисовальщиком к литографу Вильгельму Папе, служившему при Академии наук, и стал посещать вечерние классы Академии художеств. Через два года он поступил в Академию художеств. Главным наставником в академии у Гуна был профессор Пётр Васильевич Басин, известный русский религиозный, исторический и портретный живописец. За время учёбы Карл Гун получил четыре серебряных медали за успехи в рисовании и живописи и малую золотую медаль за написанную в 1860 году по конкурсу картину «Олимпийские игры».
«Олимпийские Игры» (1860 ) Частное собрание
В 1861 году он получил звание классного художника 1-ой степени и большую золотую медаль за картину «Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе Василия Темного». Темой конкурсной работы был громкий скандал, который произошёл в 1433 году на свадьбе князя Василия Темного с княжной Марией Ярославной. Конфликт был связан с особенностями престолонаследия. В то время власть обычно передавалась по старшинству. После смерти Дмитрия в 1389 году на престол взошел его сын Василий I. Следующим по старшинству был другой его сын – Юрий. Однако Василий I сделал наследником своего родившегося в 1415 году сына Василия II. Василий I умер в 1425 году, и фактически регентшей стала великая княгиня Софья Витовтовна, дочь литовского князя. На свадьбу Василия II, которого позже и назвали Тёмным, приехал сын Юрия Дмитриевича. При этом кузен жениха явился на свадьбу в роскошном поясе, который ранее принадлежал Дмитрию Донскому. Это, по мнению многих историков, расценили как заявление о том, что именно Василий Юрьевич является настоящим наследником Дмитрия Донского. Великая княгиня Софья Витовтовна сорвала с родственника пояс, который якобы ранее был похищен. После этого началась долгая междоусобная война.
«Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе Василия Тёмного» (1861) Военный музей им. Витаутаса Великого
Большая золотая медаль давала право на оплачиваемую стажировку за границей. Перед отъездом в Европу Гун по приглашению друга художника И. И. Шишкина отправился в Елабугу, где писал иконостас для Покровской церкви, делал зарисовки народного быта.
Казанские татарки. Литография. 1862
Бухарка. Хивинка. Татарка. Лиография. 1862
Гун и Верещагин писали в Елабуге портреты местных деятелей культуры, участвовали в изготовлении декораций для пяти любительских спектаклей. Затем Гун путешествовал по Вятской и Казанской губерниям.
«Больное дитя» (1869) Третьяковская галерея
В 1863 году Карл Гун отправился в Европу. Он побывал в Лейпциге, Дрездене, Праге и Мюнхене, затем поселился в Париже. Он работал в небольшой мастерской на улице Каузиль. Там он начал писать картину «Эдита Лебяжья-шея находит на поле Гастингской битвы труп своего возлюбленного Гаральда», которая осталась неоконченной, работал над портретами. Он побывал в Шартре, посетил Нормандию, где писал этюды с натуры, пейзажи и жанровые сценки. Две небольшие работы этого периода были представлены на петербургской академической выставке 1872 года и удостоены денежной премии и медали: «Дети с котятами» и «Больное дитя». Работы молодого художника пользовались большим успехом и во Франции – нечастый случай для иностранца. Репродукции его картин выходили большими тиражами.
«Канун Варфоломеевской ночи» (1868) холст, масло. Государственный Русский музей.
Эскиз (1870) Русский музей, Санкт-Петербург
В 1868 году на парижском салоне была представлена картина Карла Гуна «Канун Варфоломеевской ночи», которую высоко оценили и критики, и публика. Эта работа получила медаль на всемирной выставке в Вене. Позже картина была отправлена в Санкт-Петербург. Она была приобретена цесаревичем и сейчас находится в Русском музее. Копия, выполненная акварелью, находится в музее Академии художеств. К «Кануну Варфоломеевской ночи» добавилась «Сцена из Варфоломеевской ночи». Набросок картины понравился известному коллекционеру К. Т. Солдатенкову, и она была завершена на его средства, а затем экспонировалась на Парижском салоне 1870 года. За эти работы художник получил звание академика.
«Сцена из Варфоломеевской ночи» (1870) Третьяковская галерея
Находясь в Париже, Гун использует материалы, собранные ещё в России. В 1865 году он написал картину «Цыганка ворожит татарской девушке», которая была продана в Париже. В 1866 году на парижском салоне была представлена «Крестьянская свадьба». В 1868 году был написан портрет «Молодая татарка», многократно опубликованный в журналах, однако оригинал был позже утрачен.
«Попался!» (1875) холст, масло. Государственная Третьяковская галерея.
Ещё до поступления в Академию Гун познакомился с художником Василием Верещагиным. Они вместе учились и позже дружили много лет. Из воспоминаний Верещагина: «Гун очень недурно работал акварелью с чисто немецким терпением и аккуратностью пунктиром, в лупу, исполнял по фотографии большие и малые портреты преимущественно в величину карточек, причем умел и льстить оригиналу, придавая красоту и молодость, и сохранять сходство. Разумеется, в этой работе мало простора воображению, наблюдательности и вдохновению художника, и ведется она шаблонно, поскорее, лишь бы побольше выработать в день.
«В окрестностях С.Преста, во Франции» (1865) Холст, масло. 22.6 x 31.2 см, Государственная Третьяковская галерея
Гун работал "на совесть" и имел большой успех у красавиц фешенебельного парижского общества, для которого главным образом поставлял портреты Лежен. Императрице Евгении так понравились эти акварели, что Карла Федоровича Гуна пригласили к Тюльери для сеанса; он сделал набросок с головы императрицы, по которому потом исполнил несколько действительно хороших портретов государыни.
«Копировальщица в картинной галерее», бумага, акварель, графитный карандаш 20,2 х 15,8 Государственная Третьяковская галерея
Что дальше, то больше нравилась в Тюльери работа русского художника, так что императрица даже выразила желание самой выучиться у него рисовать портреты – ни много ни мало!
Показывая мне свой набросок с натуры, Гун говорил, что кожа императрицы буквально вымазана разными косметиками, от которых на лице, с волосами включительно, не было живого места. "Совестно, – говорил он, – под ее взглядом переносить на бумагу все эти заведомо фальшивые белые, розовые и фиолетовые тона".
«Старый воин времён гугенотов» (1870) Третьяковская галерея
Во фраке со скарбом художественных принадлежностей под мышкой явился Гун опять в Тюльерийский дворец и, выслушавши многое множество самых лестных комплиментов, принялся обучать свою зрелую ученицу. Случилось то, что и должно было быть, но на что художник не рассчитывал, чего не ожидал, а именно – что августейшая ученица насуслила из рук вон плохо, до того, что даже милейший Гун не вытерпел и сказал: "Плохо, ваше величество, позвольте, лучше я покажу вам, как надобно делать", – и, взявши губку, смыл все сделанное императорской рукой, а потом снова исполнил своею. Надобно думать, что контраст был силен, потому что его расхвалили, поблагодарили, а уж больше давать уроков не приглашали...
«Цыганка ловит в тамбурин брошенную ей монету» (1870) Латвийский национальный художественный музей
Кроме того, что эта работа через увеличительное стекло очень утомляла зрение, она отнимала и много времени у Гуна, собиравшегося писать несколько задуманных картин; поэтому, несмотря на хороший заработок от нее, он решил сбыть всю фабрику приятелю, которого вызвал из Петербурга».
В сентябре 1871 года Гун вернулся в Россию, был избран в члены Совета Императорской академии художеств и получил должность профессора исторической и портретной живописи. Также он вступил в Товарищество передвижных художественных выставок. В Петербурге им было окончено несколько работ, начатых за границей, и написаны портреты бывшего директора морского училища Римского-Корсакова (для этого училища), госпожи Солдатенковой и княгини Барятинской. По приглашению художника и архитектора Ипполита Монигетти он расписывает плафон на главной лестнице Аничкова дворца («Улетающая Ночь и появляющаяся Аврора»). Также Гун пишет образа святой Анны Пророчицы и Благовещения — для императрицы; «Нагорная проповедь» и «Явление воскресшего Христа святой Марии Магдалине» для православной церкви, построенной графом фон Дервизом в Лугано.
«Портрет Варвары Григорьевны Солдатёнковой, рождённой Филипсон» (1873) Государственный музей искусств Узбекистана
Во время работы в Аничковом дворце Гун познакомился с дочерью Ипполита Монигетти Верой, которая в 1874 году стала его женой. Однако семейную жизнь омрачило то, что у художника появились признаки чахотки. По совету врачей, он уехал в Самарскую губернию лечиться кумысом, затем некоторое время пробыл в Лифляндии.
«Автопортрет художника с женой на террасе дачи Аннаева в Самаре» (1874) Самарский областной художественный музей
В 1875 году Карл Гун с супругой уехал в Европу. Он лечился в Италии и Швейцарии, скончался в Давосе. Согласно последней воле художника, его похоронили в родном Зиссегале.
По инициативе Крамского в 1878 году была проведена посмертная выставка работ Гуна. Для неё он написал покойного мастера.
И. Н. Крамской «Портрет К.Ф.Гуна». 1878 год. Краснодарский художественный музей им. Луначарского
Другие работы Карла Гуна:
«Женский портрет», 1864 год, холст, масло, Частное собрание
Итальянка», (1870), Национальная картинная галерея Армении
Женский портрет, (1871), Латвийский национальный художественный музей
«Дуэлянт». 1869 год, Частное собрание
«Летом». 1871 год. Государственная Третьяковская галерея,
«Обрыв». 1872 год. Национальный Художественный музей, Рига
«Схевенинген». 1869 год. Саратовский художественный музей
Очень удачная иллюстрация для обложки учебника истории
Этот картина Василия Верещагина "Подавление индийского восстания англичанами"("Казнь сипаев").
Речь идёт о восстании индийских солдат - сипаев против англичан в 1857–1859 годах.
Подавив восстание цивилизованные европейцы не просто казнили повстанцев. Они привязывали их к пушкам и разрывали выстрелом на части. Так требовали их ценности.
Очень полезно, чтобы наши дети это помнили, видели и знали. Тогда горбачевых и ельциных будет поменьше.
Картина Василия Верещагина "Подавление индийского восстания англичанами", 1884. Ныне не существующая картина находилась в США. По легенде, выкуплена и затем уничтожена англичанами. Картина этой казни "цивилизованными" англичанами наделало много шуму. С покаянием у англичан не задалось. Художника обвиняли в неправде, но нашлись свидетели, даже исполнители с воспоминаниями и другие изображения.
Картина повествует о подавлении восстания сипаев в 1857 году. Она стала, как бы сказали сейчас "информационной бомбой". Собственно, это определило её судьбу. Изображения что мне попадались были или тусклого цвета или небольшие по размеру. Только в одной книге посвящённой творчеству наших художников в Индии мне удалось найти приличную по размеру, хоть и монохромную иллюстрацию. На выставке или каталоге её не было. Вот так у нас относятся к покаянию и свободе творчества на Западе.
Это цвет, который как бы есть.
Нам, людям другой цивилизации не понятен ужас этой казни для индийца, но сам Василий Верещагин описывает его так: Смерти этой они не боятся, и казнь их не страшит; но чего они избегают, чего боятся, так это необходимости предстать пред высшим судьею в неполном, истерзанном виде, без головы, без рук, с недостатком членов, а это именно не только вероятно, но даже неизбежно при расстреливании из пушек. <…> Замечательная подробность: в то время как тело разлетается на куски, все головы, оторвавшись от туловища, спирально летят кверху. Естественно, что хоронят потом вместе, без строгого разбора того, которому именно из жёлтых джентльменов принадлежит та или другая часть тела. Это обстоятельство, повторяю, очень устрашает туземцев, и оно было главным мотивом введения казни расстреливанием из пушек в особенно важных случаях, как, например, при восстаниях. Европейцу трудно понять ужас индийца высокой касты при необходимости только коснуться собрата низшей: он должен, чтобы не закрыть себе возможность спастись, омываться и приносить жертвы после этого без конца. Ужасно уж и то, что при современных порядках приходится, например, на железных дорогах сидеть локоть о локоть со всяким, — а тут может случиться, ни больше, ни меньше, что голова брамина о трёх шнурах ляжет на вечный покой около позвоночника парии — бррр! От одной этой мысли содрогается душа самого твёрдого индуса! Говорю это очень серьёзно, в полной уверенности, что никто из бывших в тех странах или беспристрастно ознакомившийся с ними по описаниям не будет противоречить мне. — В. Верещагин. Скобелев. Русско-турецкая война 1877-1878 гг. в воспоминаниях В. В. Верещагина. — М.: «ДАРЪ», 2007. — С. 153.
Это было большое моральное унижение, как и то, что в те времена англичане смазывали дула своих ружей свиным и говяжьим жиром. Первое не нравилось мусульманам, а второе вызывало бешенство у индуистов, в религии которых корова - это священное животное.
Командир приказал зажечь запальные огни. "Готов!"Огонь!” и драма была разыграна. Очевидец говорит: "сцена и вонь были непреодолимы. Я чувствовал себя ужасно в конвульсиях и мог наблюдать, как многочисленные местные зрители были поражены-что они не только дрожали, как осины листья, но и изменились в цвете лица. Не было принято никаких мер предосторожности для того, чтобы вытащить людей из дул орудий; в результате зрители были сильно запачканы кровью, и один человек, в частности, получил сильный удар от летящей руки!“ Это только небольшая цитата из мемуаров британской кампании против восстания сипаев. Автор Чарльз Джон Гриффитс. Можно найти и более длинный фрагмент на сайте http://www.executedtoday.com/2011/06/13/1857-blown-from-cannons-sepoy-rebellion/
13 июня было назначен расстрел. Виселица была воздвигнута на равнине с северной стороны форта, напротив местных базаров, и на расстоянии около 300 ярдов. На ней должны были повесить двух сипаев , а з их товарищей по мятежу должны были осудить из пушек.
Мы выставили строем на рассвете всех, кто не был на службе, и вместе с оркестром отправились к месту казни, выстроились в очередь у виселицы и напротив родного квартала.
Вскоре после нашего прибытия Европейская батарея полевой артилерии из шести орудий появилась на месте действия, сформировавшись на нашем левом фланге и примерно в двадцати ярдах перед легкой ротой.
Утро было знойным, ни облачка на небе, ни дуновения ветра, и, признаюсь, меня тошнило от удушающего чувства ужаса, когда я размышлял о страшном зрелище, свидетелями которого собирался стать.
Вскоре четырнадцать мятежников под сильным конвоем наших людей с штыками были замечены уходящими из форта. Они продвинулись над равниной в нашем тылу и подошли к Левому фронту и под прямым углом к артиллерийской батарее.
Я стоял в крайнем правом углу линии с гренадерской ротой и на некотором расстоянии от орудий; но я обеспечил себя парой крепких очков, и поэтому видел все, что последовало ясно и отчетливо.
В осуществлении этой трагедии не было никаких ненужных задержек. Два несчастных существа были отправлены на виселицу с веревками на шее на возвышении под балкой.
Был дан приказ зарядить пушки, и европейские артиллеристы быстро, как думали, поместили по четверти заряда пороха в каждую штуку. Пушки были 9-фунтовые, морды стояли около 3 футов от земли.
Во время этих ужасных приготовлений я с интервалом наблюдал за лицами осужденных, но не мог обнаружить никаких следов страха или волнения в их поведении. Двенадцать человек стояли в глубине, шесть спереди и шесть сзади, спокойные и невозмутимые, не произнося ни слова.
Офицер вышел вперед и, по приказу бригадира, зачитал приговор военного суда, и по его завершении шесть человек, находившихся впереди, под конвоем, подошли к батарее.
В это время над сценой царила смертельная тишина, и, охваченная ужасом, мое сердце, казалось, почти перестало биться.
Прибывшие к орудиям, виновники были переданы артиллеристам, которые, подготовившись с крепкими веревками в руках, схватили своих жертв. Каждый из них, стоя прямо, был привязан к пушке и плотно закреплен, с небольшой спинкой, прикрывающей дуло. И вдруг тишина, царившая вокруг, была нарушена клятвами и криками тех, кто вот-вот умрет. Эти звуки не были произнесены людьми, боящимися смерти, ибо они показывали самое стоическое безразличие, но были давно подавленными высказываниями умирающих душ, которые в горечи своих сердец проклинали тех, кто осудил их на эту позорный конец. Все они изливали на наши головы проклятия; и на их языке, самом богатом ругательствами, они исчерпали весь словарный запас.
Между тем артиллеристы стояли с зажженными портовыми огнями, ожидая приказнаия стрелять из пушек и отправить сипаев в вечность.
Они все еще кричали и сыпали дождем ругательств, некоторые даже смотрели через плечи и без эмоций смотрели на запалы, которые вот-вот будут применены к запальным отверстиям, когда слово “огонь!"прозвучало от командующего офицера, и часть трагедии была на исходе.
Густое облако дыма, исходящее дул пушек, через которое отчетливо видели некоторые из нас черные головы жертв, поднявшиеся на много футов в воздух.
Пока разыгрывалась эта трагическая драма, двух повешенных сипаев сняли с платформы.
Артиллеристы снова зарядили орудия, шестеро оставшихся пленных, проклиная, как и их товарищи своих убийц, были привязаны к пушкам , еще один разряд, а затем казнь, подобной которой я надеюсь больше никогда не увидеть, была завершена.
Все это время воздух пропитывался отвратительным, оскорбительным запахом, зловонием, который только те, кто присутствовал на подобных сценах, могут понять — резкий запах сожженной человеческой плоти.
Артиллеристы пренебрегли приставлять подпорки к своим пушкам, так что, как ни страшно говорить, при каждом выстреле отдача отбрасывала назад куски горящей плоти, при каждом выстреле отдача отбрасывала куски горящей плоти, обнажая мужчин и покрывая их кровью и обожжёнными остатками.
Большое скопление туземцев с базаров и города собралось перед домами, идулами пушек, как я уже говорил, на расстоянии около 300 ярдов, чтобы наблюдать за казнью. При втором выстреле пушки и взглянув перед собой, я заметил, что земля разорвана, и земля отброшена на небольшое расстояние в воздух более чем на 200 шагов. Почти в то же время среди толпы впереди царила суматоха, одни бегали туда-сюда, а другие убегали в сторону домов. Я привлек внимание офицера, стоявшего рядом со мной, к этому странному и необъяснимому явлению и, шутя, сказал: “Неужели разрозненные конечности сипаев до сих пор не унесены?”
Он согласился со мной, что это невозможно; но как объяснить вид, который мы видели, было совершенно за пределами нашего понимания.
Драма закончилась около шести часов, и, как обычно, даже после похорон или военной казни группа поднялась, и мы отправились обратно в казармы, надеясь вскоре выбить из головы воспоминания об ужасных сценах, свидетелями которых мы стали.
Через два-три часа после нашего возвращения пришло известие о том, что среди толпы зрителей недавней казни, стоявшей перед нами, - один местный житель был убит и двое ранены. Как это произошло, никогда не объяснялось. В это время была установлена “расквартированная гвардия”, состоящая из роты европейской пехоты, половины отряда 10-й легкой кавалерии и четырех орудий, и два из этих орудий, заряженных крупной картечью, были готовы в течение ночи, лошади были запряжены и т. д. Половина кавалерии также была наготове, оседлана; фактически, были приняты все меры предосторожности, чтобы встретить атаку.
Насколько я могу вспомнить, во время мятежа было всего две казни, когда мы казнили пушками в крупном масштабе; одна из казней была в Фирозпуре ( Пинджап).
«Расстрел мятежных сепаев из орудий», Индия, 1858. (Courtesy Ann S. K. Brown Military Collection, Brown University Library)
В мятежников стреляют из пушек. В Пешаваре, 40 мятежников встречают свою судьбу в обликестарого наказания Великих Моголов за мятеж против британцев. Мятеж представлял для британцев борьбу высшего морального порядка, в защиту которой, как это ни парадоксально, не было проявлено милосердия захваченным повстанцам. ( Картина из Музея Национальной Армии) Текст из книжки Gregory Fremont-Barnes "Essential Histories The Indian Mutiny 1857-58"
Execution of mutineers at Peshawar
Казнь из пушек, ещё называемая "дьявольский ветер" в Бомбее. 11.28.1857 Иллюстрированные лондоские новости
Исполнение казни в Пешауре. Дуэт оружия Иллюстрированные лондонские новости 10.03.1857
В Британии восстание сипаев подавалось как восстание против белых и христианства. Ужасы войны и жестокости приписывались одной стороне, вместе с рассказами об убийстве англичан, распространялись слухи и иллюстрации и об ужасных и постыдных смертях англичанок. Реакция не замедлила себя ждать. В церквях Англии темой воскресных проповедей стало отмщение вместо искупления.
В своей книге "Империя. Чем современный мир обязан Британии" Ниал Фергюсон писал об этом времени: Королева Виктория, чье безразличие к империи из-за восстания сменилось живым интересом, призвала нацию к покаянию и молитве: 7 октября 1857 года был объявлен Днем унижения — не более и не менее. В Хрустальном дворце, этом памятнике викторианской самоуверенности, двадцать пять тысяч прихожан услышали пламенную речь баптистского проповедника Чарльза Сперджена. Это был настоящий призыв к священной войне: - "Друзья мои, какие преступления они совершили!.. Индийское правительство вообще не должно было терпеть религию индийцев. Если бы моя религия состояла из скотства, детоубийства и убийства, я не имел бы права ни на что иное, кроме повешения. Религия индийцев — это не более чем масса крайних непристойностей, которые только можно вообразить. Божества, которым они поклоняются, не имеют права даже на крупицу уважения. Их вероисповедание требует всего, что является порочным, и мораль требует прекратить это. Чтобы отсечь наших соотечественников от мириад индийцев, меч должен быть вынут из ножен. " Эти слова были восприняты буквально, когда в районы, охваченные восстанием, прибыли оставшиеся лояльными британцам туземные войска, например гуркхи и сикхи. В Канпуре бригадный генерал Нейл заставил пленных мятежников перед казнью слизывать со стен кровь своих жертв. В Пешаваре сорок человек были привязаны к орудийным стволам и разорваны в клочья: старое наказание за мятеж в государстве Великих Моголов. В Дели, где борьба была самой отчаянной, британские войска не составляли и четверти сил осаждавших. Падение города в сентябре стало оргией насилия и грабежа. Майнодин Хасан Хан вспоминал, что "англичане ворвались в город подобно реке, прорвавшей плотину... Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Все здоровые мужчины были застрелены как мятежники". Три принца, сыновья правителя Дели, были арестованы, раздеты и застрелены Уильямом Ходсоном, сыном священника. Он так объяснил этот поступок своему брату, также священнику: : Я обратился к толпе, говоря, что они были мясниками, убивавшими и надругавшимися над беспомощными женщинами и детьми, и теперь [британское] правительство их наказывает. Взяв у одного из своих людей карабин, я застрелил принцев, одного за другим... Тела были отвезены в город и выброшены в помойную яму... Я собирался их повесить, но когда встал вопрос, мы либо они, у меня не было времени для размышлений. Как заметил сын Захарии Маколея, наблюдался ужасающий пароксизм мстительности евангелистов: "Отчет о... действиях в Пешаваре... был прочитан с восхищением людьми, которые три недели назад были настроены против смертной казни". "Таймс" требовала, чтобы "на каждом дереве и коньке крыши..» висел мятежник". Действительно, путь мстителей-англичан был отмечен трупами, которыми были увешаны деревья. Лейтенант Кендэл Когхилл вспоминал: "Мы сожгли все деревни, повесили всех крестьян, плохо обращавшихся с нашими беженцами, так что на каждой ветке... висело по негодяю". В Канпуре в разгар репрессий огромный баньян (он все еще растет там) "украшали" сто пятьдесят трупов. Плоды восстания действительно были горькими. Никто не может сказать точно, сколько людей погибло во время разгула насилия...
Изображения таких пыток и репрессий распространялись повсюду в Англии. Газеты должны были представить иллюстрацию и информацию об успешном подавлении и наказании «дикарей». Британская пресса успешно вызвала национальные настроения и одинаково эффективно повлияла на британскую потребность в возмездии. Они сделали это с иллюстрациями и рассказами о «дьявольском ветре». Отсюда https://1857india.wordpress.com/2018/04/14/devils-wind-the-british-retribution/)
Повешение двух участников индийского восстания сипаев 31-й родной пехоты. Охраняют верные британцам сипаи.
Правосудие, печать сэра Джона Тенниэла в сентябрьском номере Панча 1857 года
Интерьер Секундра Баг, спустя несколько месяцев после его штурма. Серебряный отпечаток Felice Beato, 1858
Виды отмщения. Конечно, британцы и не только они используют сейчас картину Верещагина, но в Вики на английском её представляют как картину, которую использовали гитлеровцы в своей антибритнаской пропаганде.
Книжка, где была иллюстрация Верещагина - "Индия в произведениях художников", Государственное издательство Изобразительного искусства. Москва. 1955 год
Эммануил Александрович Дмитриев-Мамонов «Генерал Алексей Петрович Ермолов», 1859 г. Фото моё с выставки «Москва и москвичи в эпоху Николая I» в Царицыно.
Из письма Ивана Аксакова родителям:
«Суббота. 9 апр<еля> 1855 г<ода>. <Москва>.
…Был у Ермолова, который принял меня наилюбезнейшим образом. К сожалению, тут было ещё двое, но тем не менее разговор был очень интересен. Он совершенно свеж и головой и телом, но сатирические складки ума, образовавшиеся в течение 30 л<етнего> бездействия, так сильны, что, кажется, ничто их не разутюжит. О назначении его на высшее место - ни слова; он всё говорит про ополчение "мы" и высказывает к нему порядочное презрение. Провожая меня, он сказал мне, что об моём желании ему говорили и Казначеев и Годеин, но что он ничего не может для меня сделать, потому что при ополчении нет никакого дела, что, может быть, я удовлетворю своё желание, если как-нибудь перейду в армию. Я благодарил его и сказал: "Позвольте мне тогда, в случае намерения перейти в армию, прибегнуть к Вашему покровительству"... "К моему? — сказал он, — помилуйте, я могу только повредить; стоит мне только попросить, чтоб мне отказали, и я считаю себя совершенно счастливым, если отказывают вежливо". Мне же собственно наговорил он тысячи любезностей; сказал также, что я очень похож на брата Константина. — Ополчению сначала предстоит роль незавидная, но потом из него, кажется, будут пополнять убыль армии. — Он говорит, что нет никаких надежд на мир. Он очень свеж и постоянно хозяин самого себя, но колкости и эпиграммы сыплятся беглым огнем. Подробности разговора передам Конст<антину>.» (https://search.rsl.ru/ru/record/01005436819)
Подпись к картине на выставке: «А.П. Ермолов (1777-1861)- русский военачальних и государственный деятель. Герой Отечественной войны 1812 года, генерал от артиллерии. С 1827 года находился в отставке. В 1831 году Ермолов переехал жить в Москву, где был чрезвычайно популярен в обществе. В феврале 1855 года москвичи избрали полководца начальником ополчения своей губернии, однако в мае 1855 года он был вынужден оставить этот пост из-за почтенного возраста и слабого здоровья».
1/3
Письмо к гр. Закревскому, Арсению Андреевичу [Рукопись] : [писарская копия] / Ермолов, Алексей Петрович. - [Б. м.], 1855 февраля 8. https://search.rsl.ru/ru/record/01010604288
Эта картина, где молодая женщина кормит своим молоком пожилого мужчину в темной камере, была продана за 30 миллионов евро. Может показаться странным, но история, лежащая в основе этого произведения, просто невероятна.
Бедняга был осужден на "голодную смерть" за кражу хлебной буханки во времена правления Людовика XIV во Франции. Женщина была единственной дочерью и единственным посетителем его темной камеры. Ей позволяли навещать его каждый день, но запрещали давать ему еду.
Через 4 месяца мужчина был все еще жив, практически не потеряв в весе, не получив ничего. Власти начали наблюдать за ней в камере, и, к своему удивлению, увидели, как она кормит своим молоком отца, деля его с ребенком. Судьи, поняв страдание и любовь женщины к отцу, решили отпустить его и освободили.
Телеграм, ВКонтакте, Дзен, Макс — площадок становится все больше, а вот внимание аудитории по-прежнему ограничено. Что делать? Продвигать!
На Пикабу можно рекламировать свои каналы прямо в лентах сайта. Находите новую аудиторию и получайте живые переходы без сложных рекламных кабинетов.
Подойдет для:
авторских и экспертных блогов
бизнеса
медиа и новостных каналов
мемных и развлекательных сообществ
Запускается просто: добавляете ссылку, пишете заголовок и краткое описание и выбираете географию для показов. А дальше о вашем канале узнают тысячи пользователей Пикабу!
