Не надо надевать маски и шкуры для близких. Потом они всё равно это увидят и узнают.

Но самое прикольное когда ты их увидишь без шкур, Вау а я и не догадывался.

«Стыкаться» разрешалось только «на кулаках» без перчаток, бить лежачего, ногами и в промежность - запрещено. Если пуговицы большие - одежда снималась. Чаще всего дрались в верхних штанах и майке. Перед дракой каждый должен продемонстрировать ладони на отсутствие кастета.  Нарушителей этих правил жестоко карала толпа свидетелей и зрителей.

Поскольку школа была большая, а  место «стычек» ограничено и только одно, дуэлянтам иногда приходилось  долго ждать своей очереди. Вначале жестко «стыкались» старшие, и когда очередь доходила и до нас, первоклашек, вся площадка была уже в кровище. Но переносить время «стычки» считалось неприличным. Иногда задерживались на несколько часов, бывали случаи, что свидетели расходились по домам, и стычка первоклашек происходила в присутствии только одного судьи. Это конечно принижало  результативность, но судьи обычно были авторитетными,  и их мнению доверяли.

Так строилась «пацанья иерархия». Помимо справедливости, она была еще и полезной: не надо было каждый мелкий конфликт решать силой. Любой знал, кому обязан уступить, кого можно прижать. Не хочешь уступать - давай «стыкаться». «Пацаны» строго следили за этой субординацией. «Беспредел» здесь был крайне редок. Единичные асоциальные типы, не признающие установленной иерархии, выдавливались из коллектива: «с ними не водились».

Родители встревали в эти отношения лишь в исключительных случаях. Жаловаться старшим считалось неприличным. Например, меня «пацаны» за какую-то провинность  однажды наказали запретом выходить на асфальтовый пятачок – «асфальт», где мы обычно босиком играли в футбол. И я - таки не выходил, наверно, в течение месяца, пока, не без участия Мамы, об этом не узнал Отец. Последовал допрос. Я, естественно, «по-партизански», не выдал коллизии, но Отец, не вдаваясь в детали, заставил меня демонстративно в присутствии пацанов выйти на «асфальт» и, таким образом, конфликт силовым приемом был ликвидирован без потери лица  сторон.

Петр Новыш

Санкт-Петербург

— Он нам никто! Слышите? Никто!

Инга стояла посреди гостиной, сжимая в руке скомканное свидетельство о рождении, и смотрела на мать своего покойного мужа так, как смотрят на врага. С ненавистью. С яростью. С болью, которая прожигала грудь насквозь.

Свекровь, Зоя Григорьевна, сидела в кресле, выпрямив спину, словно проглотила аршин. Ее лицо, покрытое сеткой морщин, оставалось непроницаемым. Только пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, нервно теребили край шерстяного платка.

— Я тебя услышала, Инга, — произнесла она сухо. — А теперь сядь. Ты пугаешь девочек.

— Девочек? — Инга горько рассмеялась. — Вы сейчас вспомнили о девочках? О его законных дочерях? О Маше и Соне, которые остались без отца? Которые четыре месяца засыпают в слезах, потому что папа больше не придет? А вы, Зоя Григорьевна, все это время знали! Знали, что у Игоря был внебрачный ребенок, и молчали!

— Я молчала, потому что это не твое дело, — отрезала свекровь. — И не твоя забота. Мальчику двенадцать лет, и до смерти Игоря ты о нем даже не подозревала. Зачем тебе это сейчас? Что изменилось?

— Что изменилось? — Инга швырнула смятый документ на журнальный столик. — Изменилось то, что этот мальчик теперь имеет право на наследство! На квартиру, в которой мы живем! На дачу, которую мы строили с Игорем десять лет! На машину! На все, что нажито в браке! Вот что изменилось!

Зоя Григорьевна тяжело вздохнула и сняла очки, протирая их краем платка. Когда она снова посмотрела на невестку, в ее глазах читалась усталость, смешанная с чем-то похожим на презрение.

— Ты даже не спросила, как его зовут, — тихо сказала она. — Ты начала с наследства. С квартиры. С денег. А о том, что мальчик потерял отца, ты подумала? О том, что он такой же сирота, как и твои дочери, — об этом ты подумала?

Инга опешила. Слова свекрови ударили ее сильнее, чем любое оскорбление. Она замерла, открыв рот, но не находя, что ответить.

— Его зовут Кирилл, — продолжила Зоя Григорьевна. — Ему двенадцать. Он учится в шестом классе, играет на гитаре и болеет за «Спартак». Игорь виделся с ним раз в месяц. По выходным. Ездил в соседний город, якобы в командировку. Ты не замечала?

— Не замечала, — прошептала Инга, опускаясь на диван. — Я думала... я думала, он правда работает. Я верила ему.

— Он и работал, — свекровь пожала плечами. — Просто еще и туда ездил. Мальчику нужен был отец. Хотя бы иногда.

— А мне нужен был муж! — взорвалась Инга. — Честный муж! Который не врет! Который не заводит вторую семью за моей спиной!

— Это не вторая семья, — возразила Зоя Григорьевна. — Это случайная связь. Ему было тридцать, ей — двадцать два. Она забеременела и решила рожать. Игорь узнал, когда мальчику было уже три года. Он платил алименты, помогал по-тихому. Я знала, потому что он мне рассказал. Мать Кирилла — женщина гордая, она ни на что не претендовала. Никогда не требовала большего.

— Не претендовала? — Инга снова схватила свидетельство о рождении. — А это что? В графе «отец» стоит Игорь Викторович Сомов. Мой муж. Отец моих детей. Это документ! По этому документу мальчик — его сын и наследник первой очереди! И я не собираюсь делить имущество своих дочерей с чужим ребенком!

В комнату вошла Лариса, младшая сестра Инги, которая сидела на кухне и слышала весь разговор. Она была юристом по образованию и имела привычку появляться именно в тот момент, когда ее знания могли пригодиться.

— Инга права, — сказала она, подходя к столу. — По закону Кирилл — наследник первой очереди наравне с Машей и Соней. Если он подаст заявление нотариусу, ему выделят долю. А он имеет на это полное право.

— Он не подаст, — отрезала Зоя Григорьевна. — Его мать сказала, что им ничего не нужно. Она не хочет скандала.

— Это сейчас не хочет, — усмехнулась Лариса. — А завтра передумает. Или через год. Или через пять. И тогда Инга потеряет часть квартиры. А вы свою квартиру уже подарили Игорю — так что и вы, Зоя Григорьевна, рискуете.

— Я ничего не теряю, — свекровь поджала губы. — Я уже стара. Мне ничего не нужно. А мальчику нужна стабильность. Если Инга — взрослая женщина, мать двоих детей — боится, что какой-то двенадцатилетний пацан отберет у нее квартиру, то это говорит только о ней, а не о нем.

— Хватит! — Инга вскочила с дивана. — Хватит делать из меня монстра! Я просто защищаю своих детей! Я не знаю этого мальчика, не знаю его мать! И знать не хочу! У нас была семья — я, Игорь, девочки. А теперь выясняется, что была еще какая-то теневая жизнь, о которой я даже не подозревала! И вы, Зоя Григорьевна, покрывали эту ложь! Вы — моя свекровь, бабушка моих детей — участвовали в этом обмане!

Зоя Григорьевна поднялась с кресла. Она была ниже Инги ростом, но сейчас, в своем темном платье с брошью на груди, казалась почти величественной.

— Я покрывала не ложь, а ребенка, — произнесла она спокойно. — Невинного ребенка, который не виноват в том, что его отец поступил дурно. И знаешь, что, Инга? Я устала. Устала от твоей злости, от твоей жадности, от твоего эгоизма. Ты даже ни разу не спросила, каково сейчас матери этого мальчика. Она осталась одна. Без алиментов, без поддержки. Игорь помогал ей — деньгами, вниманием. Ты этого не знала, но она была частью его жизни. А теперь он умер, и она просто молча скорбит. А ты... ты кричишь о квартире.

Зоя Григорьевна взяла сумочку и направилась к выходу. У двери она обернулась.

— Я завтра поеду к ним, — сказала она. — В соседний город. Проведать внука. И ты, Инга, можешь думать обо мне что угодно. Но Кирилл — мой внук. Такой же, как Маша и Соня. И я не собираюсь от него отказываться. А ты поступай, как знаешь.

Хлопнула входная дверь. Инга осталась в гостиной одна, если не считать Ларисы, которая молча собирала бумаги со стола.

— Она сумасшедшая, — прошептала Инга. — Она действительно считает, что я должна радоваться? Что я должна принять этого ребенка как родного?

— Она считает, что ты должна подумать не только о деньгах, — ответила Лариса, поправляя очки. — И в чем-то она права, сестренка. Я понимаю твою злость, правда понимаю. Но этот мальчик... он не виноват. Он не просил, чтобы его рожали. Он не просил, чтобы его отец врал. Он просто жил и ждал папу раз в месяц. А теперь его папа умер.

— Ты тоже против меня? — Инга резко повернулась к сестре.

— Я не против, — Лариса вздохнула. — Я просто советую тебе остыть и подумать. Если ты подашь в суд, пытаясь оспорить отцовство или лишить мальчика наследства, ты потратишь кучу денег на адвокатов. И проиграешь. Потому что есть свидетельство о рождении, где Игорь записан отцом добровольно. Есть показания свидетелей, что он общался с сыном. Есть переводы денег — я проверила выписки, которые ты мне дала. Так что юридически ты бессильна. А морально... Морально ты можешь либо навсегда возненавидеть этого ребенка и испортить себе нервы, либо попробовать понять.

— Что понять? — голос Инги сорвался на крик. — Что мой муж мне изменял? Что у него был другой ребенок? Что он врал мне десять лет?

— Понять, что его больше нет, — тихо сказала Лариса. — И что делить наследство с мертвым человеком бессмысленно. А живым — тебе, твоим дочерям, этому мальчику и его матери — нужно как-то жить дальше.

Прошло два месяца. Инга не поехала знакомиться с Кириллом, несмотря на уговоры свекрови. Она запретила Зое Григорьевне приводить мальчика в их дом и даже не разрешила упоминать его имя при девочках. Нотариус уже начал оформление наследства, и Инга тряслась над каждой бумажкой, пытаясь минимизировать долю, которая могла достаться внебрачному сыну.

Все изменилось в один дождливый вторник.

Инга возвращалась с работы позже обычного — задержалась на совещании. Подходя к подъезду, она заметила на скамейке у двери фигуру. Худая женщина в простеньком плаще и с мокрыми от дождя волосами сидела, ссутулившись, и смотрела прямо перед собой.

— Вы к кому? — спросила Инга, нашаривая ключи в сумке.

Женщина подняла голову, и Инга замерла. Она никогда не видела ее раньше, но сразу поняла, кто это. У нее было усталое, бледное лицо с теми же светло-серыми глазами, что на фотографии Кирилла, которую показывала Зоя Григорьевна.

— Я — Оксана, — произнесла женщина, и голос ее был тихим, почти безжизненным. — Мать Кирилла. Вы Инга, да?

— Допустим, — Инга скрестила руки на груди, не приглашая войти. — Что вам нужно?

— Поговорить, — Оксана поднялась со скамейки. — Я знаю, вы меня ненавидите. Вы имеете право. Я не собираюсь оправдываться. Просто... я пришла попросить вас.

— О чем? — Инга напряглась. — Если о деньгах, то я вам ничего не должна.

— Нет, — Оксана покачала головой. — Не о деньгах. О сыне. О Кирилле. Вы знаете, что он болен?

Инга не ответила. Она просто стояла и смотрела на эту женщину, которая когда-то разрушила ее мир, даже не подозревая об этом.

— У Кирилла лейкоз, — произнесла Оксана, и ее голос предательски дрогнул. — Острый лимфобластный лейкоз. Диагноз поставили через месяц после смерти Игоря. Мы уже прошли два курса химиотерапии, но нужна пересадка костного мозга. Я не подхожу как донор. Бабушка — тоже. В регистре искали — нет совместимости. Единственная надежда — родной брат или сестра. Но у Кирилла нет братьев. Только две единокровные сестры. Ваши дочери.

Инга почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она прислонилась к двери подъезда, пытаясь унять внезапно накатившую слабость.

— Вы хотите, чтобы мои дети стали донорами? — прошептала она. — Чтобы Маша или Соня прошли через эту процедуру? Ради чужого им человека?

— Ради их брата, — поправила Оксана, и в ее глазах стояли слезы. — Я понимаю, что вы чувствуете. Я понимаю, как это звучит. Я не имею права просить. Но у меня нет выбора. У Кирилла нет выбора. Врачи сказали — счет идет на месяцы. Если не найти донора, он умрет. Ему двенадцать лет. Он играет на гитаре, он болеет за «Спартак», он мечтает стать ветеринаром. Он не заслужил этой болезни. Он не заслужил того, что его отец умер. Он вообще ни в чем не виноват.

Инга молчала. Внутри у нее все кипело — ярость, боль, страх, обида. Она смотрела на Оксану и думала о том, как несправедлива жизнь. О том, что эта женщина, которую она должна ненавидеть, сейчас стоит перед ней и просит спасти своего ребенка. А она, Инга, должна решить, готова ли она помочь.

— Я не могу дать ответ сейчас, — сказала она наконец. — Мне нужно подумать. Посоветоваться с врачами.

— Конечно, — Оксана судорожно кивнула. — Конечно, думайте. Вот... — она достала из кармана помятый конверт. — Здесь все медицинские документы. Телефон нашего врача. Он может все объяснить. И... Инга, можно вас так называть? Я знаю, что вы меня ненавидите. Вы имеете право. Но ваш муж... он был хорошим человеком. Он очень любил Кирилла. И он очень любил вас и ваших дочерей. Он разрывался. Я знаю, что это звучит глупо, но он мучился от того, что не мог рассказать вам правду. Он боялся.

— Боялся, что я уйду? — горько усмехнулась Инга.

— Боялся, что вы запретите ему видеться с сыном. А он не мог его бросить. Он пытался, в самом начале. Но потом увидел Кирилла — ему было три года, и он так на него похож — и не смог. Простите меня. Я не должна была приходить. Но я не знаю, что мне еще делать.

Оксана повернулась и пошла прочь, сгорбленная, промокшая под дождем. Инга смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри рушится стена, которую она строила последние месяцы.

Она вернулась домой, открыла конверт и до утра читала медицинские заключения, гуглила непонятные термины, изучала статистику выживаемости. Потом разбудила Ларису телефонным звонком.

— Мне нужен совет, — сказала она. — Не юридический. Человеческий.

Лариса приехала через час. Они сидели на кухне, пили чай, и Инга рассказывала. О ночной гостье, о лейкозе, о просьбе.

— Я не знаю, что делать, — закончила она. — Я не могу подвергать Машу или Соню риску. Но я не могу и просто сказать «нет» и жить дальше, зная, что где-то умирает ребенок, которому я могла помочь.

— Риск минимален, — сказала Лариса. — Я изучила вопрос. Забор костного мозга у детей — это безопасная процедура. Но это должно быть добровольно. Ты должна спросить девочек.

— Им десять и восемь. Они не понимают.

— Они понимают больше, чем ты думаешь, — возразила Лариса. — Особенно Маша. Ты должна рассказать им правду. Об отце. О брате. О том, что он болен. Это будет тяжелый разговор. Но если ты примешь решение за них, они могут не простить тебя потом. Особенно если Кирилл умрет.

Инга долго молчала, глядя в темное окно, за которым все так же моросил дождь.

— Я ненавижу Игоря, — тихо сказала она. — За то, что он поставил меня перед этим выбором. Даже после смерти.

— Ты имеешь право ненавидеть, — кивнула Лариса. — Но выбор все равно за тобой.

Через неделю Инга вместе с девочками, Зоей Григорьевной и Ларисой поехала в соседний город. В больницу. Маша и Соня сдали кровь на анализ. Инга сидела в коридоре, сжимая в руке бумажный стаканчик с остывшим кофе, и смотрела на дверь палаты, за которой лежал Кирилл.

— Можно войти? — спросила она у Оксаны, которая вышла в коридор.

Оксана молча кивнула и открыла дверь.

Кирилл лежал на кровати, подключенный к капельнице. Он был худым, бледным, с темными кругами под глазами и коротким ежиком волос, отрастающих после химиотерапии. Но когда он увидел Ингу, его глаза — те самые, светло-серые — оживились.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы — тетя Инга? Бабушка про вас рассказывала.

— Здравствуй, Кирилл, — ответила она, и ее голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — он слабо улыбнулся. — Врачи говорят, что я поправлюсь. Если найдется донор.

— Найдется, — сказала Инга, и слово это вырвалось само собой. — Обязательно найдется.

Кирилл посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, словно пытался понять, что скрывается за этими словами. Потом спросил:

— А у вас есть фотографии папы? У меня только одна, где я маленький.

Инга замерла. Потом медленно достала телефон и открыла галерею.

— Вот, — сказала она, протягивая ему экран. — Это мы на море, три года назад. А это он с Машей и Соней в парке. А это он на даче, с лопатой, копает грядки.

Кирилл смотрел на фотографии, и по его впалой щеке скатилась слеза.

— Спасибо, — прошептал он. — Я его очень плохо помню. Только голос. И как он на гитаре играл. Он меня научил.

В палату заглянула медсестра и сказала, что время посещения закончилось. Инга встала, попрощалась и пошла к выходу. У двери она обернулась.

— Кирилл, — сказала она. — Я еще приду. И гитару принесу. У нас дома стоит. Хочешь?

Мальчик улыбнулся. Это была слабая, едва заметная улыбка, но в ней было столько благодарности, что Инга едва не расплакалась.

— Очень хочу, — сказал он.

В коридоре ее ждали Маша и Соня. Они сидели на скамейке рядом с Зоей Григорьевной и о чем-то тихо переговаривались. Когда Инга подошла, Маша подняла на нее серьезные, совсем взрослые глаза.

— Мам, — сказала она. — Я подхожу. Врач сказал, что я подхожу для пересадки. Я хочу это сделать.

Инга опустилась на корточки перед дочерью и взяла ее руки в свои.

— Ты понимаешь, о чем ты говоришь? — спросила она. — Это процедура. Она не очень приятная. Ты можешь испугаться.

— Я не боюсь, — ответила Маша. — Он же мой брат. Папа бы хотел, чтобы мы ему помогли.

Инга обняла дочь и заплакала. Впервые за все эти месяцы — не от злости, не от обиды, а от облегчения.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе, моя хорошая.

В коридор вышла Оксана. Она остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти. Инга поднялась, вытерла слезы и шагнула ей навстречу.

— Маша подходит, — сказала она. — Будем готовиться к операции.

Оксана закрыла лицо руками и разрыдалась. Две женщины, которых разделяла пропасть из лжи, боли и непонимания, стояли в больничном коридоре, объединенные одной надеждой.

И где-то там, за окном больницы, серое небо наконец-то начало проясняться.

Прошло полгода.

Кирилл пошел на поправку. Пересадка прошла успешно, и теперь он проходил реабилитацию в санатории за городом. Маша, гордая своим поступком, написала об этом сочинение в школе и получила грамоту. Соня, которая не подошла как донор, немного ревновала, но потом успокоилась.

Инга стояла на пороге своей квартиры и смотрела на гитару, которую она так и не отдала. Игорь купил ее десять лет назад, мечтал играть, но так и не нашел времени. Теперь она стояла в углу, покрытая пылью, и ждала своего часа.

— Мам, ты готова? — спросила Маша, выбегая из своей комнаты с рюкзаком. — Мы опоздаем на электричку!

— Готова, — ответила Инга, беря гитару в руки. — Поехали.

Она вышла из квартиры, закрыла дверь и спустилась во двор, где их уже ждала Зоя Григорьевна. Свекровь и невестка переглянулись — молча, без слов, как умеют только люди, прошедшие вместе через огонь.

— Ты правильно поступаешь, — сказала Зоя Григорьевна. — Игорь бы гордился тобой.

Инга не ответила. Она просто кивнула, села в машину и прижала гитару к себе.

Впереди был долгий путь. И новая жизнь, в которой больше не было места лжи. Только правда. Только семья. Пусть и не такая, как она себе представляла раньше.

Но, возможно, именно такая, какая была нужна.

А как бы вы поступили на месте Инги? Смогли бы переступить через личную обиду и помочь ребенку, который формально вам никто, но фактически — кровный родственник ваших детей? Должна ли женщина расплачиваться за грехи покойного мужа — или милосердие не имеет сослагательного наклонения? Приходилось ли вам принимать решения, которые противоречили вашему чувству справедливости, но оказывались единственно верными?

подписывайтесь на канал в дзене: https://dzen.ru/sgorel_saray_gori_i_khata

В 2003 - 2005 служил я офицером под Астраханью. Был у меня неженатый сослуживец, капитан. Периодически с кем-то встречался и расставался. И на мой вопрос: почему расстаёшься, был ответ:
- Понимаешь, как только девушка пытается меня познакомить со своей мамой, значит, пора делать ноги. Даже если мы с её мамой случайно ( якобы ) пересеклись, то всё. Прошла любовь завяли помидоры.

Материи властитель — мастер —

Устал от тьмы. Нащупал выключатель.

Включив, энергии сиянье

Прозрели в миг глаза его.

И понял он,

Что в комнате Ничто царило.

Взглянув печально в пустоту,

Желание создать в груди забилось!

Потер мозолистые руки и...

Но что творить из пустоты?

Какую безделушку?

От одиночества страдая,

Слезу он на пол обронил.

Та брызгами повсюду разлетелась.

Он рядом со слезою вдруг притих.

Могучий пол,

Гудя, скрипя и прогибаясь,

Безмолвно снёс

Его величие и тяжесть.

Затем он на спину прилёг,

Взглянул в шершавый потолок.

Светильник с люстрой были на местах —

Спокойно стало на душе в тот час.

Собрав он с пола пыль в слезах,

Слепил из них малюсеньких зверушек.

Затем, расставив по местам,

За дело взялся дальше вдохновленно.

Собрав последнюю пылинку с пола,

Лепить он тщательнее стал,

Стараясь кропотливо, долго.

Фигурки, пристально смотря на это действо,

Томились в ожидании изделия.

И вот — закончена последняя фигура!

Довольствуясь творением своим,

Он встал и вышел, дверь закрыв.

Никто из тех, что в комнате остались,

Теперь уж никогда и не узнают:

А был ли мастер или нет?