-Странно это как-то, - произнёс дядька Славка, уже долгое время крутя в пальцах сигарету – курить в дедовской квартире разрешалось только на балконе, - менты ищут, братва в напряге, этот вон, - он ткнул в мою сторону фильтрованной частью сиги, - архивы прокурорские перерыл, и – ни следа. Да за то бабло, которое отец за го… за матушку обещает подогнать, многие бы мать свою родную продали! Мы только кладбищенских воришек сколько нагнули, и не только по нашей области – голяк полный!.. Словно и не человек, а призрак какой, в натуре, стоит за всем этим…
-Поверь Слава, призрака, взявшего в руки лопату, мы бы давно нашли, - заверила его бабка Луизка. – А вот человека, способного подчинять себе призраков - в особенности людей почивших - найти не так просто.
-Маменька, а вы ведь ни раз вспоминали тот день, когда тётушка преставилась, - подала голос младшая из дочерей бабки Луизки. – Не упустили ли мы все в тот момент чего-либо важного, скрывающегося в детальках неприметных, в последних словах сестры вашей? – Вот, что это за способ такой изъясняться?! Никак не может перестать мнить себя литературной барышней?! – Может, среди тётушкиных тревог больших притаилось нечто тогда незначительное, за чем скрывалось большее…
Что ж, мне тоже было что вспомнить… Но навряд ли мои откровения понравятся кому-нибудь из держащих здесь совет.
-Ну, за день до смерти своей, сестра звонила мне и просила меня привести ей, как можно быстрее, нашу семейную икону, которая тогда была у меня, - поделилась бабка Луизка, усиленно взывая к памяти своей. – Ей срочно нужна была та самая икона отсечённой головы Ионна Крестителя…
-Как вы могли скрыть от нас такое, тётя?! – воскликнул появившийся в дверях дядька Сашка, всё ещё исторгая из себя копоть отменной дури. – Это ведь точно значит что-то очень важное!
Младший из братьев, хотя и был поглупее даже сестры своей, но чуйкой обладал превосходной. Пусть он и не мог разложить математически записанные дроби, но равно разломать лепёшку хоть на семь, хоть на тринадцать частей, он мог с закрытыми глазами. Даже в неправильно поделенных лепёшках (умышленно им самим, или кем-то менее сведущим в делёжке по-братски), когда кусков было больше, чем едоков, он безошибочно определял остаток, подкидывая его или себе, или более уважаемому за дастарханом человеку. Может, благодаря своей, иногда, правда, извращённой интуиции, он до сих пор и не попал на нары несмотря на то, что с завидной регулярностью ввязывался во всякого рода махинации без «благословения» семьи и деда. Даже его знаменитая простреленная нога – это тот самый, впитанный с молоком матери, акт инстинкта самосохранения, когда, за мгновение до выстрела он передумал и вместо головы высунул за дверь своё колено.
Икона с изображением головы самого Предтечи, была священной реликвией Семьи, передаваемой из поколения в поколение, и по преданию хранимая у самой старшей женщины нашего рода. Последней держательницей святыни была моя бабка, одолжившая её сестре перед своей смертью. Для чего бабке Луизке тогда снова понадобилась икона, можно было только догадываться – то ли для своих обрядов и вопрошений, то ли для молитв, а, может, и просто для приобщения своей мысли к искусству религиозных культов. В любом случае, теперь этот артефакт мудрости в остатке головы на блюде, уже на законных основаниях, хранился у неё самой.
-Головушка с иконушки верни мою головушку! – донёсся до всех нас загробный и до жути знакомый всем голос.
Из сумрачного коридора, из-за спины дядьки Сашки, из-под натянутого на самые глаза своего цветастого платка, на всех нас смотрела она – бабка! Ужас, охвативший всех присутствующих, был виден не только на их искажённых лицах, но и чувствовался в них самих всеми фибрами коллективного бессознательного. Дядька Сашка, устоявший когда-то против горсти ружейной картечи, теперь стал медленно сползать по дверной раме, не в силах перебороть себя, чтобы даже оглянуться на зловещий придых у себя в тылу.
Дочурки бабки Луизки, обе и разом, поспешили осенить себя крёстным знамением по правилу католической церкви, чертыхнувшись, правда, вполне себе по православному. Сама же, ныне действующая духовная матрона семьи, изо всех сил старалась держаться за нить реальности и не поддаваться на провокацию непрошенного призрака в пенаты настоящего.
-Да, вы чё, родственнички?! – услышали мы Идочку, разразившуюся диким хохотом. – Уже всем коллективом умом тронулись?! Шуток совсем не понимаете?
Брезгливо обойдя младшего братишку, обессиленно присевшего в дверях, она вошла в зал, стягивая с головы бабкин платок. А ведь многие из нас и подзабыли, как она бывает похожа на свою мать, особенно когда копирует её, будь то произвольно или бессознательно.
-Вот, какая тебя муха укусила, племяшка?! – выдохнув взбурливший в ней выходкой нерадивой родственницы нешуточный гнев, поинтересовалась у неё бабка Луизка. – Самое время перестать бы тебе дурить! Кому, как не тебе знать о том, какие ещё напасти будут валиться на всех нас и на тебя, в том числе, пока мы не…
-Не отыщем мамкину голову! – закончила за неё Идочка.
-И это тоже! - продолжила наставлять чёрную кровинушку пифия местного разлива, в неведении отпившая для усиления видений из источника телесов дяди Лёни. – Поверь, если мы в ближайшем будущем не разгребём всё то дерьмо, которое подбирается к нам со всех сторон, то в него окунёшься и ты, распрощавшись и со своей вальяжной жизнью, и с шумными до одури пирушками, и со всей этой провинциальной шляхтой, принимающую тебя не только за твои красивые глазки!.. Но даже не это самое страшное, Ида, - оракул потусторонней мудрости перешла на зловещий и доверительный шёпот. – На наши души, вслед наших грехов, уже здесь и сейчас обрушится такой ад, что сам сатана не позавидует нам оттуда… Глянь, даже этот ущербный осознаёт весь тот ужас, который притаился у нас на пороге. – Кивком головы бабка Луизка указала на меня.
Идочка, на момент изложения безрадостных откровений принявшая позу бунтарки рядом со мной, без особой симпатии принялась трепать мои волосы.
-Понимать мало, тётушка, - подытожила она, подтягивая и мой голос к своему умозаключению: - Верно ж, Альбертик?
Ну, а я-то тут при чём?! Потрись я головой о сухой сук мёртвого дерева – и то бы ощутил больше душевной теплоты, чем в этих пальцах, дотянувшихся до меня словно из могилы. Но, кто я такой, чтобы отказывать себе в эфемерной ласке хотя бы одного из родственников?! Нет, я, конечно же, не замурлыкал, но и шипеть не стал – всё же как-то ведь надо проявлять мнимую лояльность к своим близким! Поэтому, борясь с желанием поскорее отстраниться от назойливых рук тётки, я уклончиво произнёс:
-Последствия-то понятны всем, но вот приведшие к ним причины… – Выдержать значительную паузу мне доставило большое удовольствие, чтобы затем, с бодрящей моё эго колкостью, подметить: – Тут, дорогие мои, всё ещё много вопросов, остающихся без ответов. Хотя кое-то и на кое-какие вопросы ответы знает, но не считает нужным делиться с другими. – В общем-то я имел в ввиду себя, но и другим бы не помешало выложить припрятанные картишки на стол…
-Точно! – в кои века поддержал меня дядька Сашка. – Объясните, наконец-то, что в этой иконе такого особенного?! – обратился он к своей тётке, правда, не с тем вопросом, какие волновали в данный момент меня.
То, что до сегодняшнего дня его знания о сакральной вещице Семьи ограничивались лишь её оценкой в денежном эквиваленте, были всего лишь его проблемой – ибо, прислушивайся он к размышлениям не только матери, но и других, посвящённых в пучину тайных мистерий, то не выглядел бы сейчас полным идиотом.
-Знаешь ли, Сашенька, что Иоанн Креститель – последний из всех пророков, ступивших когда-либо на эту Землю, - мягко и проникновенно, взвешивая каждое слово, просветила племянника бабка Луизка. – Предвестник нам, людям, о приходе самого Создателя, в лице Сына своего, в наш мир, ангел Господень, приготовивший Ему путь к нам, смертным! Сам пророк Илия, явившийся Духом Святым крестить Сына Божьего!
Даже Идочка, поражённая силой коротенькой, но искренней проповеди, замерла на месте, вцепившись мёртвой хваткой в мои волосы. Понимание тайной сути сказанного основывалось не только на вере в произнесённое, но и в том, в чём ты убеждался на деле, и не раз.
-Он же стал Его Предтечей и в преисподней - в обители мёртвых - куда, после своего умерщвления спустился и Иисус, дабы сообщить праведникам о том, что смерть побеждена и путь в рай открыт, - скромно добавил я.
Идочка, наконец-то, словно от сгустка мёртвой материи, отдёрнула от меня свою руку. Железо по железу – режет слух, мёртвое по мёртвому – терзает душу.
-Да, её и иконой-то тяжело назвать, - задумчиво произнёс младшенький, будто разговаривая с самим собой. – Больше на лепку похоже…
-Это называется – барельеф, дурень, - пояснила Идочка, усевшись на диван рядом со старшим из братьев.
Вот тут-то в голове у мелкого всё сошлось.
-Так значит там самая настоящая голова?! – воскликнул он, выпучив свои глазёнки. – И мать, каждый раз нас благословляя, с самого детства, заставляла целовать чью-то голову?!
-Не чью-то, а самого Иоанна Предтечи! – торжественно поправила его бабка Луизка.
-Возлежащую, кстати, на блюде из чистого золота – если от этого полегчает твоим детским травмам, - глумливо добавила Идочка. – Сколько там, - поинтересовалась она сама у себя, прищурив в подсчёте свои большие глаза, - ведь килограмма три точно наскребли с того самого золотого тельца на эту посуду?!
Барельефная икона, не меньше метра в высоту и где-то в аршин шириной, с рамой сантиметров в двадцать толщиной, и вправду, не только удивляла своей необычностью, но и пугала запечатлённой на ней достоверностью. Практически целое, с замысловатой чеканкой блюдо и натуральная на нём голова, были искусно впаяны в центр всей композиции. Длинные и волнистые волосы отсечённой головы и такая же вьющаяся борода, свисали по краям золотой чаши в руках прекрасной Саломеи. Её обнажённая и пышущая похотью грудь (а как выдумаете она смогла бы очаровать своим танцем Ирода, не будучи практически нагой?!) вздымалась поверх орошённого кровью жертвы блюда, а сама она загадочно смотрела на всех присутствующих из загустевшей темноты иконы. Момент передачи палачом отсечённой головы Пророка в руки злодейки был передан настолько живо, что казалось, это не мы должны изучать все особенности пугающей репродукции, а оно, глазами Саломеи и её матери, выглядывающей из-за спины своей дочери, изучает всех нас, нашу реакцию на их гнусное преступление.
Что взбурлит нашу кровь, что воспламенит наши души: насыщенные жизненной энергией и отдающие молочной белизной груди Саломеи, с выпирающими из них набухшей страстью багровыми сосками, или голова казнённого Праведника, приготовившего к душам нашим путь Спасителя?! Позволим ли мы себе утонуть в прекраснейших из женских глаз Саломеи, источающих то самое Желание – освобождающее нас от всякой мысли, от разума и бытия в момент неистового соития, или всё же мы, за теми самыми, в умиротворении сомкнутыми веками Предшественника Христа, увидим жизнь вечную?!
Но что именно поразило Ирода - чей взгляд блуждающий был всем его лицом в углём застывшей пустоте угла иконы?! Живя в преступном грехе с женою брата своего, отдающим болью в сердцах у всех иудеев того времени, и сладострастием горя к юной падчерице и племяннице своей в одном лице, он плоть свою поставил выше души своей, сняв голову с пророка-обличителя. Но кто знал, что голова Иоанна, крестившего самого Господа, лишившись тела, продолжит и дальше осуждать грех прелюбодеяния своего правителя? И та самая игла, удерживающая густые волосы Иродиады, которые она собрала на голове своей в изящную корону, будет совсем скоро протыкать язык Крестителя, заставляя умокнуть голос праведника, доносящийся уже из царства мёртвых. Пусть и извращённый, но поразительный ход царицы зла, вернуть мудрость обратно в иглу – «Слова мудрых — как иглы и как вбитые гвозди…» (Еккл. 12:11).
Однако, самым зловещим во всё этом, на мой взгляд, было то, что на Саломею и её мать Иродиаду, были удивительно похожи практически все женщины нашего рода. И в волосы каждой из них, подобно шпилькам, с самого детства, были вплетены ведьмины иглы. Не мудрено что каждая из этих заколок для волос, питая смертью заложенную в них магию, время от времени вонзалась в того или иного покойника, высасывая из них энергию разрушения.
И тут становилось понятно, что семейная реликвия являлась не столько ипостасью поклонения, сколько элементом прорицания. И если в древности жрица Дельфийского оракула вещала от имени Аполлона при его храме, то – и это только сейчас окончательно сошлось у меня в голове – наши женщины прислушивались к откровениям головы Крестителя. Как они склоняли голову к сотрудничеству – этот вопрос пока оставался для меня открытым, ибо то, что я узнал сегодня, было и так уже большим откровением духовных наследниц Иродовых женщин в моём присутствии. Но действия их должны были быть обратного порядка, так как те мегеры, во времена Христа, заставляли голову замолчать, пригвождая болтливый язык к нёбу, а эти хотели её слушать. И то, что голова Пророка была у них не просто в благоговейном почитании, но и в авторитете, то тот самый «ключик» они, или те, кто был ещё до них, но уже после Иродиады, к ней точно нашли. Кому-то удалось создать величайшего из всех терафимов, познавшего самого Бога и Его волю, как в мире живых, так и мёртвых.
Мне стало немного досадно от того, что смысл данной «иконы», которую я видел от силы пару раз здесь, у бабки, и то мельком, дошёл до меня только сейчас, когда она стала для меня совсем недосягаемой. Оказывается, были ещё у нашей семейки секретики, которые держались в тайне от тех, кому доверяли в последнюю очередь… Меня осенило!
-А куда делась заколка бабули, с которой она никогда не расставалась? – едко, но вполне справедливо поинтересовался я у всех сразу.
Женщины, прекрасно поняв смысл вопроса, переглянулись между собой, а представители мужской части семейства, не совсем уловив сути, с подозрением уставились на родственниц.
-Что это значит? – спросил старший из братьев не у меня, а у своей тётки.
-Ладно, - сдалась бабка Луизка и указала на меня. – Не хотела при нём, но раз этот… проныра уже и сам догадался, то расклад такой. – Она поправила платок на голове. – За несколько дней до смерти сестры моей, у неё пропала её заколка. Все наши, - она коснулась пальцем своей, пронизывающей и платок, и волосы, - сделаны по её подобию и освящены путём прокалывания языка Крестителя. Но оригиналом является всего одна и передаётся не только старшей, но и достойнейшей женщине из нашего рода по наследству вместе с иконой-вещуном. Несколько дней поисков ничего не дали и в нашем последнем с ней телефонном разговоре она попросила назад святые мощи на блюде, надеясь на то, что откровения головы помогут вернуть исчезнувшую иглу. Встретиться мы с ней так и не успели…
-Так тут прямая связь – пропажа у матери её заколки и её затем смерть! – дядька Сашка подвёл итог, о котором мы уже давно догадались. – Почему вы и это нам сразу не сказали? – Его снова трясло от возмущения. – Ты тоже знала? – обратился он к сестре.
-Мы просто не хотели обременять вас не совсем важными деталями, - ответила за всех бабка Луизка.
-В секретики вы нас в свои, ведьмовские, посвящать не хотели! – не унимался младшенький.
-Да заткнись ты уже! – гаркнула на него Идочка. – А то я сейчас мигом язык твой к нёбу пришпандорю! – Из гущи своих вороных, переливающихся стекающим бархатом волос, она достала чёрную иглу. – Дай же, в конце концов, тётушке договорить, дурень! Думаешь, мы это не обмозговывали между собой, без вас… сопливых?!
-Не зарывайся, сестрёнка! – одёрнул её старшой, угрожающе развернувшись к ней на диване всем своим массивным корпусом.
-А, может, перед тем как вцепиться друг другу в глотки, вы всё-таки дослушаете меня и то, что мне на ум пришло?! – жёстко, хлопнув для наглядности в ладоши, осадила всех разом бабка Луизка. – Вот и славно! – вскоре похвалила она собравшихся за предоставленную ей тишину. – Вот если бы доченька моя не надоумила меня ещё раз прислушаться к словам сестры в памяти моей… «Иссик-совук», - задумчиво произнесла она на узбекском. – Знаете, что это значит?
-«Горячо-холодно», - перевёл на русский дядька Славка обиходные слова.
-Вот я и тогда, когда сестра это обронила при нашем последнем с ней разговоре, так подумала и не переспросила её! Дурёха! – Бабка Луизка сокрушённо покачала головой. – Подумала, что заговаривается она, а оказалось, что это я – дурканула в разговоре с ней, старая!
Не в одном, устремлённым на неё взгляде пока не мелькнуло ни малейшей искры озарения.
-Вот и до меня только сейчас дошло, - сообщила она. – Это ж…
-«Приворот и отворот»! – вдруг опередила её старшая дочь, аж подскочив на своём табурете.
-Так и есть - старые «добрые» узбекские обряды, - подтвердила опытная ворожея. – Правда, очень редкие.
Для немногих посвящённых в игре слов «иссик-совук» - «горячо-холодно» - была заложена не инструкция к управлению климат-контролем кондиционера, а напоминание о порче, ворожбе и прочей бесовщине самых зловещих обрядов чёрной магии. Не удивительно, что бабка Луизка, хорошо разбираясь в практиках среднеазиатского ведьмовства, не сразу отреагировала на данный оккультный слэнг – сегодня им мало кто пользовался из местного населения, обобщая, большей частью сам «заговор» в «фитна», а «колдовство», «магия» в «сехр» - по-узбекски или «сихр» - по-арабски.
Что ж, видать, после столь познавательного урока узбекского языка и экскурса в аллегории магии, у нас наметился прорыв в поисках бабкиной головы. Но ниточка, способная привести нас к ней, неожиданно оказалась только в моих руках…
