Майкл Китон возглавит съемки вестерна под названием «Rode to Ruin». Также номинант на премию «Оскар» исполнит в фильме главную роль, а его коллегой по съемочной площадке будет Морган Фриман. Сценарием проекта занимался Р. Дин МакКрири («The Pope's Exorcist»).
Китон исполнит роль отставного маршала СШАГенри Тиллмана, а Фриман сыграет разыскиваемого преступника по имени Джозеф Малберри. Маршал 40 лет искал убийцу своей жены и вот наконец приблизился к разгадке. Он находит стареющего бандита, теряющего память, и правду, после которой ни один из них, возможно, не выживет.
Китон и Фриман воссоединятся на больших экранах впервые за много лет: они снимались вместе в драме «Clean and Sober», вышедшей в 1988 году.
«The Unexpected Virtue of Ignorance» — «Неожиданная ценность невежества».
Представьте, как вы выходите из темного зала театра, где всего пару часов назад слышались шепоты репетиции, и внезапно осознаёте: реальность никогда не была настолько зыбкой. Я впервые увидел «Бёрдмэн» поздно вечером, когда листал программы кинофестиваля, и то, что должно было быть простым экспериментом в жанре «одного непрерывного кадра», превратилось в настоящее погружение в хаос человеческой психики. С первых же кадров камера Эммануэля Любецкого скользит по кулисам, словно живая сущность, и вы оказываетесь то за спиной Риггана Томсона, пытаясь разглядеть назойливые голоса в его голове, то странным образом вовлечены в публику, затаившую дыхание в партере.
Майкл Китон в роли Риггана — бывшей звезды кино о супергерое «Бёрдмэне», ныне отчаянно пытающегося доказать себе и миру, что он больше, чем маска из детства. Его внутренняя борьба читается в каждом жесте: когда он шепчет сам себе «Who am I?», вы ощущаете сдвиг в собственном сознании. А Эдвард Нортон, готовый взорвать сцену своим безумным Бёрдмэном-внутренним-голосом, действует как катализатор — его безудержная энергия словно ставит под сомнение все границы между искусством и сумасшествием.
Визуальный поток повествования — это не просто дань театру одного кадра; это символ бесконечного потока мыслей, не дающих спать. Каждая смена планов — это как новая мысль, всплывающая в сознании Риггана, а музыка Антонио Санчеса, барабанящий импровизированный саундтрек к его внутреннему монологу, не отпускает до финального взрыва эмоций. Вы то и дело ловите себя на вопросе: «А что из этого — спектакль на Бродвее, а что — спектакль моего разума?»
И когда занавес наконец опускается, вас уже не отпускает едва уловимое ощущение: мы все играем роли, которые сами себе придумываем, и иногда единственный выход — принять свою «невежественную» свободу от ожиданий. «Бёрдмэн» остаётся с вами как тихий, но настойчивый шёпот, заставляющий усомниться в собственных масках и задаться вопросом: может ли обычный человек перестать летать, если он верит в то, что обладает крыльями?
