И от мала до велика почти вся процессия кричала в унисон одно слово: "Роды!"

От увиденного Никита слегка опешил. В этот момент он уже готов был поверить в версию про сектантов. Слишком уж радостными себя вели жители этого городка. Очень счастливо для неких родов, на которые они все так спешили.

— У нас в стране только на Новый год так собираются, — вслух подумал он.

Естественно журналист пошел вслед за толпой. По пути он попытался задать несколько вопросов разным людям, но каждый раз попытки заканчивались одинаково.

Полнейший игнор.

Пару раз он, пытаясь высмотреть что-то интересное в идущих жителях, не замечал бордюра, спотыкался и с руганьем падал на асфальт. На второй раз Никита даже повредил левую ладонь, содрав кожу.

Матерясь и дуя на руку, он заметил, что с одной из примыкающих улиц вышли несколько человек. Четверо держали две жерди, на которых на манер древнего паланкина, был закреплен добротный деревянный стул. Восседал на нем пожилой человек, в котором Никита легко узнал того самого дедушку, которого встретил при входе в город. Он улыбался, махал рукой тем, кто приветственно кричал в его сторону, некоторым важно кивал.

Пробиться к нему было невозможно — дедушку сразу же окружила разношерстная толпа, которая шла вместе с носильщиками, будто оберегая их и сидящего сверху от чего-то.

"Ну не у него же роды, — подумал журналист, идя дальше с потоком людей. — Хотя мало ли. Может тут в почете старцы, берущие себе в жены молодух, которые от них потом залетают. Хотя нет. Если бы его почитали, то он не жил бы в обычном домике на окраине города, где я его встретил. Или он там не живет, а просто зашел к кому-то в гости?.. Какой-то бред, пока вообще ничего не выстраивается. К тому же он единственный, кто мне хоть как-то ответил. Ну да, прижал палец к губам и прошипел. Но это хоть что-то."

Процессия тем временем пришла на небольшую площадь. По центру на ней возвышалась простенькая сцена, на которой стоял мужчина в форме, напоминавшей военную. Старику помогли спуститься с импровизированного паланкина, а затем под руку завели наверх. Он встал слева от "военного", а через минуту на сцену медленно закатили пожилую женщину, сидящую на инвалидной коляске.

Толпа на площади постоянно пополнялась пришедшими с других частей городка. Все этом продолжали скандировать "роды", будто заведенные. Хотя происходящее никак не вязалось с этим действием.

В один момент "военный" вскинул руку, привлекая внимание. Площадь стихла за мгновение.

— Сограждане, — начал мужчина громким поставленным голосом. — Сегодня знаменательный и всеми долгожданный день. Роды.

По толпе прокатился вздох, смешавший в себе умиление и восхищение.

— Настенька и Людочка Пономаренковы, две прекрасные сестры, сегодня наконец-то родят таких же прелестных детишек. В связи с этим мы здесь сегодня и собрались!

Народ встретил новость одобрительными возгласами. Стоящая рядом с журналистом тетка даже всплакнула.

"В связи? О какой связи он вообще говорит? Вот именно, что связи я пока не вижу никакой", — с раздражением подумал Никита.

Мужчина на сцене тем временем продолжал:

— Мы ждали этого события больше года. Наше общество ради сохранения сплоченности и нашего единства решило и в этот раз не пренебрегать правилами, установленными десятки лет назад!

Он сделал небольшую паузу и продолжил, слегка тише:

— Из десяти добровольцев, подавших свои имена на День Родов, голосование выбрало Антонину Анатольевну, которой недавно исполнилось семьдесят шесть лет от роду и Андрея Михайловича. Андрей Михайлович в этом году отпраздновал девяностолетний юбилей. Поздравим его!

Толпа одобрительно загудела, послышались свисты, местами кто-то пытался аплодировать, но в массы это не пошло.

— Голосование далось нам всем нелегко, — как только "военный" заговорил, гомон сразу же стих. — Но мы прекрасно знаем, что это не только на благо нам, но и нашему Хранителю. Делая свое дело, мы строим успешное будущее для нас, наших детей, а также облегчаем работу тому, кто присматривает за нами!

"Опа! Хранитель, — возликовал Никита. — Ну твою же мать. Он же произнес это слово так, будто оно должно быть с большой буквы, клянусь! Есть значит у них тут тот, кто верховодит этим балом. Сумасшедший какой-нибудь."

Он сделал пару шагов назад, посмотрел на Антонину и Андрея, повернувшихся к нему, улыбнулся.

— Дорогие мои, вам слово.

Бабушка скромно покачала головой, пряча улыбку. У Никиты появилось странное ощущение. Он чувствовал, что происходящее добром не кончится.

"Фанатики, точно. Не удивлюсь, если им сейчас отрежут по пальцу. А то и по целой руке", — подумал журналист.

Андрей Михайлович вскинул руки, помахал присутствующим.

— Я большую часть жизни провел с вами, — еле слышно начал старик. — Знаю почти каждого жителя нашего славного городка. Я счастлив был приносить пользу нам своим трудом. И, знаете, я горд и страшно рад тому, что даже сейчас я сделаю правое дело для всеобщего блага!

Он обнялся с мужчиной в форме и похлопал его по плечу.

— Давай сынок.

Антонина Анатольевна согласно кивнула. "Военный" отошел от них на пару шагов и вытащил откуда-то из-за спины пистолет, который сразу же наставил на Андрея. Дедушка даже не дрогнул.

"Твою мать, что творится", — пронеслось в голове Никиты.

— Дом тридцать пятый. Да, тридцать пятый, точно, — внезапно начал старик, но тут же раздался звук выстрела, а затем второй. Грохоты еще не успели полностью раствориться в воздухе, как Антонина и Андрей с гулким стуком упали на пол сцены. "Военный" убрал оружие обратно за спину и возвестил:

— Свершилось, друзья! Да будут спокойными роды!

Толпа зааплодировала, загудела. Рядом с Никитой довольный отец поднял своего сына, чтобы тот посмотрел на два трупа, лежащих на сцене.

Журналист почувствовал страх. Иррациональность происходящего не укладывалась у него в голове. Он повидал много смертей, но такое, когда посреди сотен людей убивают двух стариков, а остальные только радуются этому, показывая происходящее детям... Подобное он видел впервые. Никита развернулся и начал протискиваться сквозь толпу. Благо никто не оказывал ему сопротивление. "Военный" на сцене еще что-то кричал про всеобщее благо, таинственного Хранителя, но испуганный журналист уже не слушал.

"Нужно убираться, срочно!", — единственная мысль, которая была в его голове.

Выбравшись из толпы, он побежал, не разбирая дороги. Остановился Никита только тогда, когда сил уже не оставалось никаких. Он присел на добротную скамейку, так услужливо оказавшуюся рядом под деревом, и попытался отдышаться.

Однако сделать ему этого не удалось. Сверху раздался звук трещащей древесины. Журналиста поднял голову и увидел, как над ним надламывается огромная ветка. Отскочить от падающей на него куска ели он успел в самый последний момент. Ему повезло — ветка ударила только по ноге, но могла пробить и голову.
Никита скривился. Перелома не было, но ушиб был существенный. А медицинской помощи от этих фанатиков ждать явно не стоило.

Оглянулся. Ноги завели его в частный сектор на окраине городка. Улица была застроена простенькими, но добротно сложенными одно- и двух этажными домами. В надежде выйти из этого места, Никита побрел в сторону окраинных домов, видневшихся в полукилометре от него.

Предпоследний дом обратил на себя внимание журналиста — он сильно отличался от всех остальных. Вся улица дышала уютом, тогда как это одноэтажное строение видело ремонт по меньшей мере два десятка лет назад. Забор наполовину сгнил, наполовину обрушился, участок зарос сорняками, краска на стенах облезла, а крыша местами прохудилась. Никита осмотрел его и увидел на углу прибитую табличку со стершимися еле видными цифрами "тридцать пять".

"Тридцать пять. Не про этот ли дом говорил тот старик перед смертью? Даже если и про него, то что он хотел этим сказать? Дать мне знак? Какой? Или наоборот, завести меня в ловушку?" — думал журналист морщась от болей в ободранной руке и ушибленной ноге.

С одной стороны ему хотелось быстрее покинуть город. Это место с вечно счастливыми людьми его по-настоящему пугало. Здесь все было странное, жуткое и... Неправильное. Да, это слово казалось Никите лучше всего для текущей обстановки.

"Неправильно, мать его, — думал он. — Все тут неправильно!"

С другой стороны уходить ему без какого-либо материала совсем не хотелось. Профдеформация давала о себе знать. Постояв пару минут, взвесив все за и против, журналист вздохнул и побрел к дому с табличкой "тридцать пять".

Постучался в дверь. Второй раз, третий. Никто не открывал. Никита оставил попытки проникнуть в дом и развернулся, тут же столкнувшись со старым мужчиной, стоящим вплотную к нему.

— Дошел все-таки. Видать не такой ты и неудачник, как я подумал, — сказал он журналисту.

***

Хозяин дома представился Матвеем. Он впустил Никиту внутрь, усадил на видавший виды диван. Притащил на столик, стоящий напротив, нехитрой снеди: бутерброды с заветренным сыром, банка тушенки, отдельно хлеб. И бутылка с мутной жидкостью. Оттуда он плеснул в два граненных стакана, один пододвинул журналисту, сидевшему в шоке.

Чего-чего, а того, что с ним кто-то заговорит, и даже пустит к себе домой, он не ожидал.

— Пей, — произнес Матвей. Никита послушно подчинился. Жидкость обожгла рот, горло и раскаленной лавой рухнула в желудок. Он закашлялся.

— Отличный самогон, не кашляй мне тут. Ешь давай.

Журналист вилкой выудил кусок тушенки, закусил. Почувствовал некоторое облегчение.

Хозяин дома выпил, сразу же плеснул еще в оба стакана.

— Прутся они сюда и прутся, — вдруг сказал он. — Ну что же вы нас в покое не оставите, а?

Никита слегка опешил от вопроса, но тут же взял себя в руки.

— Так вас еще буквально недавно не было на карте России. Вы это... Находка столетия. Целый город, затерянный в лесу, это же...

— Находка, — перебил его Матвей. — Как же. Не надо было бы нас никому искать, если бы тот старый дурак все настроил грамотно!

— Вы это о чем? — вкрадчиво спросил Никита.

Старик посидел немного, обмакнул хлеб в жир от тушенки, пожевал.

— Знаешь, — не закончив есть сказал он. — Знаешь, парень, как я устал вам все рассказывать. А был бы толк, а.

— Кому?

— Да всем, кто сюда приходит в моменты перезагрузки установки. Мы же тогда с Васильичем долго голову ломали, что с этой тварью делать. Вот и создали блокатор.

"Васильич, блокатор, тварь... Старик точно не поехал кукухой? Хотя поживи тут, может и совсем с ума сойдешь. Вот остальные точно... Того", — подумал журналист.

Но вслух сказал другое:

— Я, если честно, ничего не понимаю. Если хотите, то я уйду. Но, позволю себе чуть понаглеть, и задать вам пару вопросов. Ведь вы единственный, кто...

— Кто заговорил с тобой, да, — перебил его Матвей. — Остальные даже и не подумали бы это сделать. Запрет.

— Но почему? Я не представляю опасности!

Матвей рассмеялся.

— Да, — сказал он, утирая слезы от смеха. — Ты не представляешь опасности. Но они-то думают совсем наоборот.

— Ничего не понимаю, — повторил Никита.

Старик налил по третьей, выпил свою порцию, закусил. Укоризненно посмотрел на журналиста, который не спешил прикасаться к самогону. Никите пришлось выпить.

— Хороший, вроде, ты парень, жалко, конечно, но что уж тут поделать. Давай я тебе расскажу, что тут происходит. Жили-были два друга. Матвей, да Сергей. Учеными мы были, на Союз работали. Откопали эти исследователи, мать их, как-то в тайге здоровый такой камень. Сразу стало понятно, что глыба прилетела издалека. Вот только оказалось, что в ней кто-то есть.

— Кто? — нетерпеливо спросил Никита

— Жди! — оборвал его Матвей. — Все узнаешь. Так вот. Про глыбу и его обитателя мы рассказали кому нужно. И те, кто нужно, начали проводить исследования. Естественно, назначив нас с Сергеем, пусть ему спокойно спится, главными над проектом.

Старик выпил, крякнул, закусил, и продолжил:

— Москва изучала того, кого сейчас зовут Хранителем, несколько лет. Лучших людей подтянула. Город строить начали. Естественно все в секрете. Страшном секрете. Мы с Сергеем попутно по заданию вышестоящего начальства разрабатывали устройство, которое позволит скрыть Хранителя от чужих глаз. Вот так и получилось то, что мы имеем.

Матвей встал и начал ходить из стороны в сторону, поглядывая на захмелевшего Никиту. Журналист поздно вспомнил, что давно не ел нормальную пищу, а пара кусков тушенки явно не могли смягчить действие ядреной самогонки.

— Вот так и получился город без названия, — продолжил старик. — Нет, у него была куча засекреченных кодировок, но это не то. Нет имени. Зато есть люди. Добровольно, или по принуждению, здесь оказались несколько тысяч советских граждан. И они обрели счастье.

Матвей посмотрел на недоумевающего журналиста, усмехнулся и объяснил:

— Хранитель оказался способен влиять на удачливость Homo sapiens. Он буквально делал все, чтобы с тобой не случалось ничего, повторюсь, ничего плохого. Вообще. Те, на кого воздействовало то существо из прилетевшего метеорита, испытывали везение буквально во всем. Всходили ростки, слагались песни, чуть ли не сами собой получались новые открытия. В том числе и в медицинской сфере. Болезни у людей исчезали сами, а новые не спешили приходить.

Матвей плеснул себе еще самогонки, залпом выпил.

— Но выяснилось, что у него есть свои ограничения. Радиус всего-то четыре километра, а влиять он может на пять тысяч людей. Но тот, кто оказывался лишним и не влезал в необходимое число сталкивался с кучей неприятностей. На него обрушивались все те неприятности, которых избежали люди, находящиеся под охраной существа.

— Неудача к лишним приходила сполна, — сказал журналист.

Старик кивнул и прокашлялся.

— Прошло время и число в пять тысяч снизилось. И так мы поняли, что наш "джинн" не всесилен. Тогда уже несколько лет работало то устройство, которое скрывало город от глаз любопытных. Оно тоже начало давать сбой. В основном из-за неправильной калибровки Сергея. Пока оно было активно, никто бы и не пошел в сторону города. Навязчивые мысли о том, чтобы развернуться и покинуть тайгу, преследовали бы случайного путешественника. Но аппаратура начала сбоить. Ровно на сутки в абсолютно случайное время происходили отключения. Именно те, кто попадал на нашу территорию в такие моменты, впоследствии у вас считались пропавшими. Как та группа Арсения Хворова и Федора Антипова.

Внутренности Никиты пробила волна холодка.

— Но почему теперь о вас узнали все? — пытаясь держать себя в руках спросил он.

Матвей хмыкнул.

— Да все просто. Устройство сломалось окончательно. Теперь нет того, что ограничивает нас от внешнего мира. Однако "джинн" остался. Он все также наделяет чрезмерной удачливостью обычных людей. Но уже две тысячи, а не пять. Точнее тысячу девятьсот девяносто шесть. Выдыхается, собака. Вот сегодня из-за рождения двух ребятишек пришлось столько же кончать. Знавал я Андрея.

Никита не понимал, верить во все это ему, или нет. Только он хотел возмутиться и попытаться поспорить, аргументируя тем, что никаких инопланетян не существует, как вдруг Матвей посмотрел на него пронзительным взглядом.

— Знаю я. Не первый раз. Хочешь сказать, что я сумасшедший? Да мне уже, в целом без разницы. Говори, что хочешь. Если сможешь.

— Чт... Что?.. — Никита вдруг понял, что не может поднять руки. Губы, да и остальные мышцы лица, отказываются его слушать. Пальцы ног еще пытались шевелиться, но через пару мгновений паралич добрался и до них. Журналист остался сидеть за столом на старом диване, не в силах сдвинуть на миллиметр даже глаза.

— Что-что? — проворчал Матвей. — Ты серьезно думал, что нам нужна огласка? Нет, ни мне, ни Хранителю этого не нужно. Ну, знаешь, еще ему очень сильно хочется кушать. И тех людей, что мы отдаем на откуп раз в полгода, или раз в год... Мало.

Старик подошел к Никите, забрал стакан, осмотрел дно и пробормотал что-то про яд. Затем взглянул на полностью обездвиженного журналиста и довольно добавил:

— Хорошо, что сейчас вас, корма, будет больше.

Хей-хей, пропал почти на три недели, тому были причины. Болел, День рождения, снова болел (нет не с похмелья) и так далее по списку. Сейчас вернулся, полустабильный выпуск глав/рассказов пойдет по новой.

В скором времени выйдет "Безысходск-16", точный день говорить не буду. Но точно выйдет. Короче, всем привет после долгого затишься и удачной недели! Всех обнял.

Журналист кивнул, но Сеня этого не увидел. Одной рукой он доставал сигарету, а другой опускал стекло. Руль придерживал коленями.

— Да, семейка у меня — те еще. Взять старшего сына. Тот еще сорванец. Ну ты прикинь, возвращается он как-то со школы...

Никите очень сильно не хотелось выслушивать истории про достопочтенных родственников Сени, поэтому он попытался абстрагироваться в записях. Экран ноутбука был разделен на несколько вкладок. На одной из них был список пропавших в Уральском Бермудском треугольнике за последние десять лет. На другой красовались фотографии местности с беспилотников, а на третьей — редакционные документы, содержащие всю имеющуюся на данный момент информацию по городу.

"АНГН "Кабинет №13" предоставляет вам все имеющиеся данные для комфортной работы над темой", — значилось в шапке сообщения. От этого Никита начинал беситься. Дело в том, что кроме тех крох информации от нашедших город, никакой новой информации не было вообще. Даже названия населенного пункта, так как местные жители отказались говорить об этом с поисковиками.

В списке исчезнувших в треугольнике было много фамилий, но больше всего журналисту запомнились Хворов и Антипов. Эти два человека возглавляли популярное в интернете сообщество, которое занималось поиском всяческой паранормальщины. Естественно на Уральский Бермудский треугольник они вместе со своей паствой заглядывались уже давно. Пару десятков адептов движения "Искатели могил", как они себя называли, пропали там буквально за год. А спустя несколько лет Арсений Хворов и Федор Антипов очень сильно поверили в себя, собрали группу из самых преданных фанатов движения, и отправились в тайгу.

Из треугольника никто не вернулся.

История была довольно громкой, поэтому мимо внимания Никиты она пройти не смогла. Он тогда долго удивлялся непрошибаемому идиотизму, засевшему в головах этих людей. Вокруг столько того, что еще два-три десятилетия назад называлось паранормальным, что и искать не надо. В мире... Да что там в мире, в одной только России ежедневно происходили события, вроде возникновения пространственно-временного портала, вспышек разных вирусов с поистине фантастическими свойствами, таинственных исчезновений домов вместе с жителями... Список Никита мог бы продолжать еще долго, это была его профессия. Поэтому он и не понимал интереса к месту, где люди банально бесследно исчезают.

В каком-то месте неоднократно пропадают безвозвратно? Не лезь туда, считал журналист. 

Асфальт на дороге сменился грунтом, поэтому старенькую иномарку начало трясти. Работать на ноутбуке, который шатало на коленях из стороны в сторону, стало просто невыносимо, поэтому Никита с грустным вздохом убрал его в сумку.

За окном проплывал лес. Небо затянула сплошная серость, периодически накрапывал мелкий дождик. Местность выглядела довольно нетронутой. Если бы не накатанная дорога, можно было бы подумать, что люди здесь и не ходили.

— Слышишь, парень, это, — таксист внезапно отошел от историй про свою родню. — Че ты на этой базе забыл? Там же глухомань. Охотники иногда только появляются. Да и место жуткое.

Последнюю фразу водитель произнес тише, словно боясь, что его услышит кто-то, кроме пассажира. Никита в ответ только махнул рукой:

— Ничего жуткого, там дальше в паре километров город нашли. Вот туда мне и нужно.

— Город? — удивился Сеня. — Какой еще город? Нет тут никаких городов.

— А вы что, новости не смотрели?

— Нет, конечно! — возмутился таксист. — Я голову помойкой не забиваю. Журналистам это самое. Только и дай возможность в голову залезть. Будешь потом болванчиком послушно выполнять все, что тебе эти дерьмоеды скажут. Покупать все по их указке, голосовать за кого нужно, работать там, где выгодно верхушке. Ну ты понял, да?

"Ага, понял", — подумал Никита. Он старался не лезть в конфликтные ситуации там, где их можно было спокойно избежать. Тем более с человеком, везущим его по глуши.

Внезапно машина остановилась. Водитель коротко бросил:

— Все, приехали.

Никита непонимающе посмотрел на него.

— Какая-то поломка?

Таксист покачал головой:

— Нет, дальше не поеду. По-русски же сказал, что места гиблые. Так еще и город какой-то нашли. Оно мне надо?! Тут до охотничьего домика рукой подать. Иди по прямой, не пропустишь.

Спорить и доказывать водителю, что, мол, уплачено, журналист не стал. Вышел из машины, громко хлопнул дверью и пошел по дороге. Сеня два раза просигналил ему в догонку, но Никита не обернулся. Выслушивать ор по поводу бережного отношения к чужой машине он не собирался.

— Эй! — донеслось до него. Журналист обернулся и увидел, что таксист высунул голову в открытое окно.

— Парень, не надо оно тебе. Молодой же еще! Пропадешь! — прокричал мужчина. Никита не ответил и отправился дальше.

Идти пришлось недолго. Буквально через полкилометра дорога делала резкий поворот, за которым обнаружился домик. Обветшалое одноэтажное строение из бруса стояло в окружении пышных елей. Земля возле него мягко пружинила.

"И это вы назвали базой? Да тут ремонт последний раз делали в момент постройки. Еще при Николае!", — возмущенно подумал Никита.

Дверь оказалась незапертой. Журналист толкнул ее и вошел в домик. Внутри он казался еще меньше, чем снаружи. Там его встретила старая самодельная мебель, погрызенная жуками и временем, и труп крысы, лежащий на диване.

Никита не стал заострять на нем внимание. Незачем. Он пошарил по висящим над импровизированным столом шкафам и нашел то, что хотел.

Одним поисковикам как-то удалось найти в Уральском Бермудском треугольнике остатки дневника, который вел Арсений Хворов, пошедший в свою первую и последнюю экспедицию вместе с товарищами. Дневник этот быстро затерялся, но один хороший человечек нашептал ему, что поисковики оставили его на старой базе на границе треугольника.

— Не ошибся человечек, получается, — задумчиво сказал Никита.

От тетради мало что осталось, буквально пару листов. Все остальное размокло и было уничтожено. Оставшиеся страницы практически повторили судьбу остальной части дневника. Но некоторые предложения на них разобрать еще можно было.

Журналист спихнул ногой тушку крысы и уселся на диван.

Первые слова на уцелевших листах практически невозможно было прочитать. Журналист бормотал про себя, перебирая варианты:

— "Пресекли"... А нет, это кажется "пересекли". Дальше непонятно... "Звуки спящего леса". Вот это ты поэт, конечно. Ага, тут целое, вроде.

Никита вчитался в неразборчивый почерк.

"Ходим кругами. Второй день возвращаемся на одно и тоже место. Федя гонит нас дальше, но все остальные понимают бессмысленность происходящего".

Далее следовал размытый кусок, а за кляксой шло предложение не с начала.

"...Попробовали ночью. Нам удалось. Смотрю на него и не верю. Мы нашли..."

Что именно нашли главари "Искателей могил" было уже непонятно. Но, подозревал Никита, речь шла о городе, в который он сейчас направляется. Странным ему показался только тот факт, что экспедиция плутала несколько суток. Судя по карте, тут от сторожки до населенника всего час-полтора неспешной ходьбы.

Журналист прихватил с собой остатки дневника Хворова и покинул домик, носивший гордое название "база".

***

Прогулка по лесу оказалась спокойной. Никита неплохо ориентировался на местности, используя бумажную карту. Один раз пришлось обогнуть небольшое болото. Препятствие на карте никак не обозначалось, поэтому пришлось потратить больше времени, чем журналист планировал.

К исходу третьего часа его скитаний по тайге за деревьями показалось небольшое поле, на другой стороне которого стояли невысокие многоквартирные дома. Никита бегло оглядел поле, отметил про себя, что оно не простаивало: люди собрали с него урожай. Подходящей тропинки рядом не нашлось, поэтому он решил пересечь его напрямик.

К моменту, когда он дошел до первой улицы, уже начало темнеть. Давно не моросивший дождь, снова принялся за свою работу. Никита накинул капюшон и решительно направился к первому встречному деду, сидящему на лавочке возле подъезда. Дождь, казалось, никак ему не мешал. Капли стекали по морщинистому лицу, пожилой мужчина весь промок, но все равно улыбался.

— Добрый вечер, меня зовут, — начал было он, но наткнулся на ладонь, выставленную ему наперекор.

— Всего один вопрос... — продолжал напирать журналист, но старик сжал ладонь в кулак, вытянул указательный палец и прислонил его к губам.

— Тс-с-с, — прошипел он, не переставая улыбаться. Затем он медленно встал и зашел в подъезд.

"М-да, отличный первый контакт", — подумал Никита. Карты города у него, естественно, не было, поэтому он решил идти наугад подальше от окраинных домов. Улицы все равно куда-нибудь должны были вывести. А где улицы, там и прохожие.

В городке действительно царила чистота. Никакого разбросанного мусора, все в контейнерах. Асфальт был таким, будто бы его положили совсем недавно. И не в дождь, как любят делать почти на всех дорогах страны.

Никита также отметил про себя, что почти около каждого дома росли декоративные кусты и деревья. Здания были словно окружены зелеными поясами.

Вторым встречным стала девушка, выбежавшая из-за угла одного дома. Она держала над головой зонт и старательно оббегала лужи. Перепрыгивать их у нее получалось довольно ловко.

— Девушка, извините, буквально секунду вашего... — окликнул ее журналист, но она даже не заметила его. Никита засмотрелся на нее, махнул рукой и только хотел пойти дальше, как вдруг поскользнулся на ровном месте и упал, приложившись головой о дорогу. Капюшон слегка смягчил удар, но боль никуда не делась.

— Ты ж собака, — прошипел он, ощупывая затылок. Крови не было, но шишка обещала вскочить в самом скором времени. Журналист с кряхтением поднялся, отряхнул одежду и пошел дальше. Мимо него на велосипеде проехал какой-то мужичок и щедро окатил его брызгами из-под колес. Никита выругался, но делать было нечего. Не бежать же за велосипедистом.

Его обогнала толпа ребятишек. Они обсуждали что-то свое, периодически заливаясь от смеха. На журналиста, угрюмо бредущего по дороге, дети не обратили ни малейшего внимания. Как и еще несколько людей, которые обходили его, спеша куда-то по своим делам. Все попытки заговорить с ними игнорировались.

На фасаде дома, напоминающего хрущевку, но имеющего всего два этажа, висела надпись "Продукты". Никита обрадовался и решил зайти туда. Не заговорит с ним продавец, так хоть дождь переждать даст, не выгонит же.

Внутри его встретил самый обыкновенный сельский магазин. Товары стояли вперемешку, но полки трещали от изобилия. Продавщица в синем стояла к нему спиной и пересчитывала пачки макарон, делая пометки в тетради.

— Да-да, секунду, подождите! — сказала она, не оборачиваясь. — Двадцать четыре, двадцать пять... А должно было быть двадцать шесть, непорядок!.. А, вот она, завалялась. Ну, конечно же, как может быть по-другому.

Она повернулась.

— Здравствуйте, чего желае... — начала женщина с улыбкой, но увидела, что перед ней стоит Никита и осеклась на половине фразы.

— Да мне бы поговорить с кем-нибудь, — сказал ей журналист. В ответ было улыбчивое молчание.

Никита решил добить хотя бы эту женщину до конца. Ну или до того момента, когда его выкинут из магазина.

— И вы тоже молчать будете?

Ноль реакции. Продавщица отвернулась и начала пересчитывать другой товар.

— Один, два, три, — донесся ее шепот до незадачливого покупателя.

— Девушка, — позвал он ее. — Вы единственная, кто хотя бы начал ко мне обращаться, не считая одного дедушки. Ответьте буквально на пару вопросов.

— ...Семь, восемь, девять, — продолжила она.

— Да твою мать! — не выдержал Никита. — Вы тут одичали что ли все?

Дверь магазина распахнулась, с улицы сразу же ворвался запах дождя. Внутрь зашел полный мужичок в рабочей одежде и сразу же направился к прилавку.

— Здоров, Людка, — добродушно сказал незнакомец. — Сделай мне как обычно, а.

— Степан, привет. С поля что ли? Сейчас все сделаю.

— С него, родимого, да. И это, рыбки в масле побольше. В тот раз не наелся я что-то.

Продавщица усмехнулась.

— Степ, хватит жирным баловаться-то. Вон живот какой отъел. Помрешь так от тромбов, или как их там.

Мужчина в ответ засмеялся. Его смех подхватила и Людмила. При этом оба в упор не замечали стоящего рядом журналиста.

— Насмешила, мать! Ты же знаешь, что мне это не грозит, а.

На прилавке тем временем появилась буханка хлеба, соленая рыба в плотном мешке и бутылка водки. Степан сложил это все в принесенный с собой пакет и попрощался. Денег при этом он не оставил. Уже у самого выхода он не оборачиваясь спросил:

— Людка, все в порядке у тебя?

Женщина, уже вернувшаяся к пересчету продуктов, коротко бросила за спину:

— Да, Степ, иди.

Мужчина вышел, закрыв за собой дверь. Ошарашенный произошедшим Никита стоял и смотрел широко распахнутыми глазами в спину продавщице.

— Вы же... Нормальные люди. Почему вы не хотите просто ответить хотя бы на один вопрос? Я не понимаю...

Людмила, ожидаемо, показывала полную безразличие к посетителю. Прибралась на полках, посчитала товар, затем достала швабру и начала прибираться.

"Ладно, попробуем по-другому", — подумал журналист и спросил:

— Людмила, может быть вы позволите мне что-то у вас купить?

В ответ было только шуршание тряпки по полу.

Никита решил оглядеть магазин. Продуктов было много, да, однако ассортимента не было. Те же самые макароны были только в прозрачных мешках. На бутылках с водкой красовалась единственная надпись "водка". Консервы с тушенкой и рыбой также были подписаны только названиями. Никаких марок, никакой дополнительной информации о составе, или чего-то подобного журналист не заметил.

Как и ценников. Ни у одного из товаров их не было, даже нарисованных от руки.

Женщина тем временем закончила мыть за прилавком и начала одеваться. Никита решил посмотреть, чем закончится это интересное представление. "Неужели она оставит меня здесь? — думал он. — Ну этого же быть не может. Последние слова в их разговоре с тем мужиком ясно дали понять, что меня видят. И, непонятно... Боятся? Возможно".

Уже собравшись домой, она вдруг несильно хлопнула себя по лбу, чем привлекла внимание усевшегося на полу журналиста. Людмила достала из полки под прилавком тетрадь, вырвала оттуда чистый листок и что-то размашисто и быстро на нем написала. Затем постояла, подумала несколько секунд, и начала зачеркивать весь листок. Посмотрела на него еще немного, вздохнула, положила на прилавок и пошла к выходу.

Никита сидел и ждал, что же она сделает. Однако женщина просто вышла из магазина и прикрыла дверь, не став закрывать на ключ.

— Может у них и закрываться не принято, — пробормотал журналист. — А листок оставила. Глянем, что она там так закрашивала ручкой.

Обычный тетрадный листок в клеточку лежал пустой стороной вверх. Никита поднял его, перевернул и увидел множество черточек, синей ручкой, которые покрывали страницу полностью. Журналист пригляделся и понял, что черточки перекрывают большие буквы, написанные продавщицей. Он прищурился и понял, что там написано всего одно слово.

"Уходи".

Продолжение следует...

Хей-хей, с вами полуночный NikkiToxic. И снова рубрика "все равно в воскресенье никто не читает". Что? Уже понедельник? Вам кажется, вы попали во временную аномалию, поэтому думаете, что уже понедельник)

Ну а вообще крепитесь. Вдруг я попал в аномалию и думаю, что сейчас воскресенье, а? Считающим, что сейчас понедельник, желаю отличной недели. Ну а в целом, если вы не знали, то понедельник начинается в субботу.

А главка заканчивается ссылочками:

https://author.today/u/nikkitoxic

https://t.me/anomalkontrol

https://vk.com/anomalkontrol

Кстати, начало рассказа совсем не в первой части, а тут, в новостном проекте: https://t.me/angnk13/19

- Конечно, отец, держи.

Я протянул пачку деду. Дед аккуратно открыл, понюхал, достал сигарету.

- А табачок- то у тебя знатный! Заморский! Огниво то дашь?

Я протянул старику зажигалку.

- Ой, сынок, я древний, таким огнивом в жизь не пользовал. Ты, это, подкури.

Я чиркнул, дед подкурил. Затянулся и аж глаза закатил от удовольствия.

- А ты, отец, как тут оказался да так поздно? Может подвести? Прохладно как то стало, прям по-осеннему... - Сказал я и поежился ведь действительно зябко, хотя середина июля.

- Да не, не нужно, хотя и спасибо! Я ж тут работаю! И кивнул в сторону кладбища.

- На кладбище что ли? Сторожем? Так что, сторожку поставили?

- Ага, на кладбище сторожем, но сторожки нет там никакой. Я этих гоняю, которые проснуться , и по лесу бродят, чай еще к людям выйдут - вот скандал будет!

- Кто по лесу бродит? - не понял я.

Дед улыбнулся с прищуром:

- Души беспокойные, кто ж еще? Кому в здравом уме ночами по лесу да у кладбища ходить приспичит?

- Дед, какие души? Или ты совсем того?

- Сам ты того! Вон глядь! Один побрел! У, окаянный! Лады я пошел! За табачок спасибо!

И дед пошел прям в лес, но на полпути остановился, обернулся:

- Ты, эт, служивый, завтра со своим другом, ну тем, белобрысым и длинным, не езжай то никуды, пропадешь, а он красавицу свою побьёт!

Сказал и скрылся во мраке леса! Я же думал о словах старика: Друг белобрысый и длинный?

Ванька Кузьмин. Красавицу побьет свою? Да он не женат и не в отношениях. Странно. Я сел в машину и поехал дальше, всю дорогу думая о странном деде, который мёртвых в лесу гоняет.

Добрался до дома, умылся, лег спать. Утром жена и дочь собрались в город к родителям, а я сказал, что попозже поеду, отоспаться хочу.

Проснулся после обеда, на машине ехать не хочу ибо с батей точно поддадим его самогончика, поеду на автобусе. И тут телефон звонит, смотрю Иван названивает:

- Алло! Здоров!

- Здоров! Тебе, часом, в город не нужно? Я вот поеду, а одному скучно.

И тут я вспомнил слова ночного старика у кладбища.

- Не, Ванек, я сам.

- Ну как хочешь, бывай.

Приехал я к родителям, сидим за столом, а тут опять звонок от Ваньки:

- Ты чё провидец какой - то? - без приветствия начал друг.

- А чё такое?

- Прикинь, еду по трассе, уже к городу подъезжаю, а впереди меня грузовик и арматуры полный кузов! Так вот в горочку прем, а тут арматурина из кузова вылетает и прям мне в машину да через лобовуху и втыкается прям в спинку пассажирского сидения!!! Ехал бы ты со мной, то наглухо, без вариантов.... А я то с перепугу по тормозам, меня занесло и я в отбойник залетел..... И вот еще....ты денюжек до ЗП не одолжишь? Я ж побил свою красавицу, ремонт нужен.... "

Больше историй вы можете послушать на канале "Необузданная жизнь"

Он отпустил меня, недоверчиво хмыкнув, и быстро зашагал прочь, оглядываясь через плечо на темную воду, будто боялся увидеть что-то.

Я глубоко, с дрожью, вздохнул, собрался с мыслями и снова пошёл к автовокзалу. Шёл уже почти бегом, сердце колотилось, как птица в клетке, не оглядываясь, глядя только вперёд, к цели. Вот он — поворот. Вот здание, уже ближе...

И снова. Резкий, тошнотворный провал в восприятии, будто мир на миг выцвел в негатив. Моргнул — и я снова стою на берегу. Прямо перед камнем с дарами. Песок под ногами был мокрым и холодным, вязким, как трясина.

Второй раз. Второй раз!

Рациональные объяснения кончились, оборвались, как тонкая нить. Воздух вокруг стал густым и тяжелым, как вода в заболоченном пруду, им стало трудно дышать. И пахнет он теперь навязчиво, невыносимо — тиной, гнилью и горькой полынью. Я не могу уехать.

Разум, хватаясь уже буквально за воздух, шептал одно: надо звонить Андрюхе, услышать знакомый голос, почувствовать тот самый простой, человеческий смех, слегка охрипший от дыма, выговориться насчёт этой деревенской экзотики — именно так выглядела бы эта мысль в здоровом человеческом сознании. Рука дрожью полезла в карман за телефоном. Экран был немым. Не «нет сети». Вообще ничего. Пустота. Даже не знаю, какой тут оператор должен ловить. Увидел того самого мужика с хлебом, он копался у забора. Подошел, пытаясь придать лицу нормальное, неискаженное паникой выражение.
— Извините, — голос сорвался на сиплый шепот. — У меня связь… Не могу… Можно ваш телефон позвонить? Срочно нужно.
Он недоверчиво протянул свой старенький, в царапинах смартфон, косясь на меня и мой дорогой аппарат. На его экране тоже красовался зловещий крестик.
— У меня не ловит, — пробормотал он, отводя глаза. — Хозяйка, видать, на что-то гневается. Надо задобрить, паря, пока не поздно. Серьезно тебе говорю. — В его голосе не было угрозы, только усталая, древняя покорность.

Попробовал у другого, какого-то парня помоложе, чинившего мопед. Только начал: «Слушай, а можно…» — а он так резко отшатнулся, будто я протянул ему раскаленный уголек, а не телефон. Его глаза расширились, он втянул носом воздух с резким, шипящим звуком и отвернулся, демонстративно занявшись цепью. И так — с каждым. Женщина с ребенком буквально шарахнулась в сторону, прижав дитя к себе. Они не просто отказывали. Они втягивали носом воздух, их ноздри трепетали, будто от меня и правда несло чем-то мерзким, падалью и тиной. Может, и вид у меня был уже соответствующий — небрит, глаза, наверное, дикие, запавшие, одежда помята после бессонной ночи.

Пешком уйти? Слышал, по трассе тут даже волки бродят. Да и куда идти-то? Десятки километров до города по незнакомой дороге, которая, как я уже знал, имеет свойство замыкаться сама на себе.

В отчаянии, с чувством полной потери почвы под ногами, побрел по деревне и увидел ту самую бабку. Она сидела на лавочке, что-то щипала в миске. Подошел, пытаясь скрыть дрожь в руках, вежливо, насколько позволяли сжатые голосовые связки:
— Бабушка, ради Бога, объясните, что здесь происходит? Может, в воде какие-то психотропные вещества? Скотомогильник рядом старый?

Она резко, почти грубо швырнула миску на землю, ее глаза, обычно мутные, стали острыми, колючими:
— Молчи уже! Лихо-то уже близко, чует жертву! Слышит, как ты трещишь! Не сделаешь ничего — утащит в лес, и косточек твоих белых не соберут. Иди, пока не поздно!

Я засмеялся. Резко, громко, истерично — прямо в её сморщенное, серьёзное лицо. Два высших образования. Десятки спроектированных зданий. Разумный, прочный мир из стекла и бетона. И этот бред? «Лихо»? «Голубошерстное»?
Я развернулся и рванул к дому, почувствовав себя не хозяином, а загнанным зверем в клетке из бревен и суеверий.
Защелкнул засов, захлопнул ставни. Мир снаружи стал враждебным. Достал водку. Не чтобы напиться. Чтобы стереть. Выжечь каленым железом эту навязчивую картинку: мелкие куличики на песке и черную воду, наступающую на них.

Заперся на все щеколды, на засов, задвинул тяжелый деревянный запор, зашторил окна плотной тканью, отрезав себя от этого безумного мира. Достал из пакета литровую бутылку дешевой, обжигающей горло водки, купленную в магазине. К этой вони тины и полыни я вроде бы уже привык, почти не чувствовал. Но сейчас она снова ударила в нос, едкая, густая, прожигающая, словно в дом впустили туман с болота. А еще… звуки. То тихий, булькающий смех из темного угла за печкой. То шепот, словно со дна реки, прямо из-под половиц, влажный и прилипчивый: «Иди… Иди к воде… Матушка ждет…»

Алкоголь, возможно, был ошибкой. Он не заглушил это. Он стер последние барьеры, растворил тонкую плёнку реальности. Я залпом допил оставшиеся пол-литра, чтобы просто отключиться, чтобы нервы не сорвались окончательно. Глоток за глотком чувствовал, как огонь растекается по желудку, но не может прогнать внутренний лёд.

Кошмары пришли сразу, едва я закрыл глаза. Я не спал — я тонул наяву. Видел её снова — та самая девушка, что стояла возле реки. Только сейчас она замерла на самом краю берега, красивая до дрожи, но глаза её смотрели холодно и равнодушно, будто ничего живого давно уже не осталось внутри. А я барахтался посреди воды, которая вдруг стала густой, липкой, почти как смола. Со дна тянулись к моим ногам синеватые, распухшие руки, обвивая лодыжки мёртвой хваткой, увлекая вниз, в холодную, безвоздушную тьму, где мерцали лишь её глаза. Затем видел дочь, Леру. Она играла на песке у воды, лепила куличики, а из реки беззвучно выползали те же руки и тянулись к её маленьким пяточкам…

Я проснулся от резкого, оглушительного стука. Не по крыше — в окно. Стучала вода. Плотные, тяжёлые, размером с монету капли били в стекло с такой силой, словно хлестали из пожарного шланга, заставляя окна вибрировать, хотя за окном, в щелочку между шторами, виднелось сухое небо и недвижные ветви деревьев.

Похмелья не было. Не было ни головной боли, ни тошноты. Была лишь ледяная, кристально чистая, нечеловечески ясная мысль и абсолютная внутренняя пустота — выжженная пустыня. Я сидел на диване, не в силах пошевелиться, глядя в потрескавшиеся доски пола.

Прямо перед порогом, на потертом половике, лежала аккуратная, сложенная со страшной точностью кучка: свежий, сочный пучок полыни, перевязанный черной, похожей на волос ниткой; небольшая дохлая рыбина с мутными, выцветшими глазами и неестественно выгнутым хребтом; три мокрых, гладких, темных камня с реки, уложенные рядом в идеальную пирамидку.

Они лежали внутри дома. Я был здесь один. Дверь была заперта на все запоры изнутри.

Мне кажется, это уже не намёки.

Меня пронзила холодная острая мысль, словно осколок льда прямо в сердце. Лера. Я видел её во сне. Там, у воды, такая маленькая и беззащитная. Тоненькие ручки с ямочками на локотках лепят куличики, звонкий, похожий на колокольчик смех сейчас отзывался в висках ледяным эхом… Нет. Только не она. Это был не просто кошмар. Это было последнее — самое страшное — предупреждение.

Я рванулся к холодильнику, с грохотом распахнул дверцу. Внутри пахло остывшим металлом и пустотой. Схватил первое, что попалось под руку — полускрученную палку сервелата, булку вчерашнего хлеба, заветревшуюся на срезе. Вспомнил, что на камне лежали в основном вещи, сделанные руками, с душой, с трудом. Мои руки тряслись так, что я едва удерживал нож. Я наскоро, скомкано слепил несколько кривых бутербродов, стараясь хоть как-то их прилично оформить, вытирая пальцы об штаны. Налил в кружку молока — газировку такая привереда вряд ли станет пить. Жалкое, нищенское подношение. Но большего у меня не было.

Я сорвался с места, выбежал из дома, даже не закрыв дверь, и побежал к реке, подгоняемый ледяным ужасом. К ней. К той, кого они тут называют... Матушкой.

Выбежал на берег, спотыкаясь о кочки. Подошёл к тому самому камню-алтарю. Мне было плевать на редких прохожих, на их удивлённые или понимающие, полные жалости взгляды. Просто рухнул на колени в сырой, холодный песок, ощутив влагу, проступающую сквозь ткань, и выложил перед тёмным, отполированным временем камнем своё жалкое подношение. Бутерброды легли криво, кружка с молоком подкатилась, грозя опрокинуться.

— Прости... — выдохнул я, и голос сорвался в надрывный, сиплый шепот, в котором слышались слёзы и отчаяние.
— Матушка, прости, не ведал, что творю... Не хотел обидеть, оскорбить твоё место... Не гневайся... Краса ненаглядная... Хозяйка светлая... Заступница...

Я сыпал всеми словами, что приходили в голову, умоляя, унижаясь, обращаясь к чему-то древнему, слепому и страшному, как к последней инстанции, в которую ещё вчера не верил. Кланялся в мокрый песок, чувствуя, как кружится голова.

Ветер, до этого едва колышущий листья, словно прислушиваясь, внезапно зашумел в ветвях старой ивы над моей головой. Он стал сильнее, плотнее, обвил меня, как невидимая река, и в нём появился запах — не тины и полыни, а диких луговых цветов, липового мёда и свежего, только что скошенного сена. Он был неестественно густым, сладким и пьянящим, перебивая все остальные запахи, заполняя лёгкие.

И в тот же миг, оглушительно громко в этой давящей, только что разрядившейся тишине, в кармане пиликнул телефон. Звонок был резким, как выстрел. Я судорожно, чуть не порвав шов, выдернул его наружу. Ладонь была мокрой от пота, и я едва не уронил аппарат. На экране, ярко сияя, светилось сообщение от бывшей жены.

«Привет. Вчера Лера температурила страшно, до 39 доходило, бредила даже. Вызвали скорую, те ничего не нашли. Сегодня как огурчик, скачет, хочет на речку. Странно всё это. Как ты там?»

Я поднял голову и смотрел на реку, на шепчущие, будто благословляющие меня теперь ветви ивы, на свой жалкий, но принятый дар на камне. Воздух больше не пах смертью и тленом. Он пах жизнью. Цветущей, густой, неумолимой и всепобеждающей. Сладкий запах сена смешивался с запахом воды и становился одним целым.

Она приняла извинения. Она отпустила мою дочь. Обмен состоялся.

Я сидел на коленях в мокром песке, и по щекам текли горячие, соленые слёзы — не от страха, а от дикого, всепоглощающего облегчения, смешанного с леденящим душу пониманием. Это не просто чужая деревня. Это Её деревня. Ее удел, ее царство. И я теперь не хозяин в своем доме. Я всего лишь гость. На ее условиях. В ее милости.

Я кое-как встал на ватные, будто чужие ноги, стряхнув с коленей грязь, оставив тёмные мокрые следы на штанах, и зашагал домой, даже не обернувшись назад. Всё стало ясно до ужаса: рациональный мир, гладкий и понятный, словно стекло и бетон, остался позади. Впереди раскинулась другая реальность — древняя, полная ароматов мёда, свежего сена и сырой земли. Теперь мне предстояло здесь обживаться.

Первая часть

Я распахнул массивную дверь муниципалитета, и тут же меня накрыло палящим зноем летнего солнца — ярким, раскалённым, будто материальным. Его лучи мгновенно прожгли мою двухдневную щетину и лысую голову, заставив ощутить тот самый узнаваемый зуд, который вот-вот обернётся болезненным солнечным ожогом. Рука сама потянулась к пачке сигарет в нагрудном кармане. Закурив, затянулся так глубоко, что закружилась голова, ощущая, как никотин медленно и методично прогонял остатки нервного напряжения, сковывавшие плечи всё время этой бюрократической эпопеи. С этим горьковатым привкусом небольшой, но значимой победы на губах я побрёл к автобусной остановке, не замечая окружающих.

На вокзале, пахнущем пылью и остывшим асфальтом после дождя, купил билет на вечерний рейс до места под названием Заречье. Название звучало просто, успокаивающе, по-деревенски основательно. Автобус был полупустой, пропитан сладковатым запахом старого пластика и топлива. Я устроился у окна, упёр лоб в прохладное, слегка вибрирующее стекло и погрузился в созерцание. За окном мелькала, убегая назад, моя прежняя жизнь: серые многоэтажки сменились покосившимися гаражами и частным сектором, потом поплыли бескрайние поля, отливающие золотом в последних лучах солнца, тёмные зубчатые полосы леса и пустынные просёлочные дороги, теряющиеся в сумерках.

В Заречье я прибыл уже затемно. Деревня оказалась на удивление живописной и уютной — не глухомань какая-нибудь, а вполне себе крепкое, дышащее жизнью поселение. Кое-где горели старые фонари, отбрасывая на землю круги тусклого оранжевого света, в которых танцевала мошкара. Они освещали аккуратные улицы: встречались и старенькие, но ухоженные бревенчатые дома с замысловатыми резными наличниками, хранящими тень былого мастерства, и новые, пахнущие древесиной срубы из оцилиндрованного бревна или аккуратно зашиты сайдингом.

Я дошёл до своего участка, и сердце невольно ёкнуло — вот он. Мой новый дом. Небольшой, бревенчатый, почерневший от времени, но крепкий, точь-в-точь такой, какой я себе и представлял в самых светлых грезах. Стоял он чуть в стороне от основной улицы, ближе к речке, откуда доносился ровный, убаюкивающий шёпот и плеск невидимой в темноте воды.

Пока шёл, встретил местную жительницу — бабушку лет семидесяти, с резко очерченным морщинами лицом и палочкой, но невероятно бодрую. Она шла, что-то интенсивно бормоча себе под нос, но, заметив меня, резко остановилась, уставившись любопытными, совсем не старческими, яркими глазами, блестящими во тьме, словно у ночной птицы.

— Здравствуйте, — поздоровался я, слегка смутившись под её пристальным взглядом. — Не подскажете, где тут у вас магазин? А то я новенький.

Бабуля медленно, с судебной пристрастностью оглядела меня с ног до головы, словно составляя опись имущества и прикидывая, свой я или чужой, опасный или безобидный.

— Магазин-то? — переспросила она, и в голосе её послышался характерный уральский говор, густой, тягучий, как мёд. — Да вон он, краешком виден, за акациями, с красной вывеской. Только, милок, — она сокрушенно покачала головой, — он уж к девяти-то вечера на замок. Поздновато ты, родимый, спохватился. Хозяин Федот рано ложится.

Я глянул на часы — без десяти десять. Эх, значит, ужин будет скудной сухомяткой, что валяется на дне рюкзака.
— Понял, спасибо. Ладно, как-нибудь перебьюсь. Не впервой.

Я уже сделал шаг, чтобы двинуться в сторону дома, но бабушка не отпускала, внезапно подняв вверх костлявый, исчерченный прожилками палец.
— Слушай сюда, приезжий. Домой, поди, устраиваться? Так смотри у меня — не шастай зря по темноте-то. Не ровен час... — голос ее снизился до драматического шепота.

— Дикие звери? — предположил я, пытаясь угадать и слегка улыбаясь. — Кабаны, что ли?
— Не-е, — качнула она головой, и тень от козырька ее платка скрыла выражение глаз, сделав его зловещим. Голос стал тише, гуще, насыщеннее. — Зверь зверем, а лихо-то по деревне гуляет. Шныряет, похаживает, по задворкам. Зазеваешься — утянет, и след простынет. Оно тут, голубошерстное, — прошипела она, — по ночам шуршит, из-под земли глядит огоньками. Берегись, сказываю.

Я кивнул, стараясь сохранить максимально серьезное, уважительное выражение лица, хотя внутри всё смеялось. Колоритный местный фольклор, чего уж. «Голубошерстное» — это сильно. Наверное, барсук-альбинос какой-нибудь или помешанный на блестящем енот, раздутый суеверными деревенскими слухами до мифических пропорций.
— Спасибо за предупреждение, бабушка, я учту. Обязательно буду смотреть по сторонам. Счастливо оставаться.

— Ну, с Богом, — бросила она мне вслед и, не прощаясь, зашуршала своими валенками по песчаной дороге, снова погрузившись в безразрывное, никому не ведомое бормотание.

Я пошел к своему дому, к своему новому, пока еще чистому листу. Завтра буду налаживать быт, искать дрова, воду, проверять, есть ли свет. Благо, работаю на удаленке, интернет, по словам той же бабушки, тут есть, спутниковый. Выпилю массивный деревянный стол, поставлю его прямо у окна, чтобы видеть речку, и буду работать под аккомпанемент воды и птиц. Все будет хорошо. Просто. Спокойно. По-настоящему.

А слова старухи о «лихе» я отбросил как забавную, колоритную деревенскую страшилку для приезжих. Ерунда.

Дом оказался всего в два окна, неказистый, приземистый, но удивительно крепкий. Сруб из тёмного, почти чёрного бревна дышал вековой прочностью. Видно было, что прежний хозяин не просто следил за ним — он его лелеял. Я прошёлся по надёжно уложенным половицам — ни одна не скрипнула, ни одна не зашаталась. Крыша, покрытая тёмным шифером, оказалась целой, печь в углу сложена аккуратно, изразцы (керамическая облицовка печи) тускло поблёскивали в полумраке скупым отсветом. Но внутри царила какая-то неестественная, гнетущая тишина. Щелчок выключателя ничего не изменил. Темнота оставалась непроглядной.

Покопался в ржавом щитке на улице, на ощупь, пальцы наткнулись на холодный рычаг вводного автомата. Хозяин, видимо, человек предусмотрительный, отключил всё на время своего отсутствия — мало ли, пожар. Я с некоторым усилием щелкнул им. Внутри дома тут же раздался мягкий, почти неслышный гул, и из-под двери брызнул желтый свет. Заработало.

Интерьер был скромным, даже аскетичным, но всё необходимое имелось: старенький, похожий на лакированный сундучок холодильник «ЗИЛ» мирно заурчал в углу; на тумбе стоял ламповый телевизор «Рекорд» с выпуклым глазом-экраном. Я включил его — с шипением и снежными помехами выплыло изображение, ловил аж два канала. Чудо. Дровяная печь, небольшой буфет с посудой. И — вот это настоящая удача — полка с книгами. Я люблю почитать, особенно вечерами, когда тишина давит на уши. Полистал корешки пальцем, сдувая пыль: что-то советское, классика в потрепанных переплетах, сборник рыболовных советов, пачка журналов «Охота и охотничье хозяйство». Пригодится.

Разложил свои нехитрые пожитки, заполняя пустоту чужого жилья знакомыми вещами. Холодильник с жалобным скрипом принял у меня дань в виде полукольца колбасы, буханки хлеба и пары банок тушенки. Ноутбук, мой главный инструмент и связь с прежним миром, я водрузил на крепкий, видавший виды деревянный стол — он тут уже был, как и старенький, но еще добротный диван с просевшими пружинами. Две комнаты: кухня да зал-гостиная, большего мне и не надо. Туалет, что отдельно радовало, был обустроен и в сенях, и, по классике жанра, на улице — выбор на любой вкус и погоду.

Заняться было нечем, спать, несмотря на усталость, не хотелось — в крови ещё играл адреналин после переезда. Решил осмотреть хозяйство при свете мощного фонаря. Двор оказался больше и обустроенней, чем я думал. Аккуратный сарайчик, а в нём — дрова, сложенные под навесом с почти немецкой педантичностью, поленница к поленнице. И вот удача — в углу, прислонённые к стене, нашлись удочки, целый арсенал: запасные лески в мотках, катушки, коробочки с блёснами, крючками и грузилами. Вся рыбацкая премудрость. Эх, как женился — всё это забросил. Ни разу не ходил. То времени нет, то желания, то дела. А ведь когда-то так любил… Но потом беременная жена, родилась Лера, бесконечные заботы, работа… Мечты о тихой воде и плавающем поплавке растворились в суете.

Со стороны реки сквозь приоткрытое окно донесся звонкий, серебристый девичий смех. Ну конечно, а местные-то не слушают свою же бабушку с ее страшилками. Молодежь, наверное, отдыхает, греется у костра. Решил наплевать на суеверия. По темным деревенским улицам шастать не буду, это правда небезопасно, а спуститься к речке — почему нет? Если там компания, просто отойду подальше, в тень, чтоб не мешать и не смущать своим видом.

Взял хлеба для прикормки, выбрал самую прочную на вид удочку и пошёл к воде. Берег был пустынен и безмолвен. Никого. Ни огонька, ни потухшего костра, ни обрывков разговоров. Словно тот смех мне почудился. Тишина стояла абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь ленивым, сонным плеском воды о песчаный берег. Луна, круглая и яркая, отражалась в тёмной воде длинной дрожащей дорожкой, уходящей в никуда.

Уселся на прохладный песок, начал мять хлеб в ладонях, чувствуя, как крошки липнут к пальцам, возиться со снастью, насаживать грузило. Насладиться одиночеством и покоем не дали. Краем глаза заметил движение. Девушка. Она шла по самому краю воды, освещённая лунным светом, и казалась его порождением. Высокая, невероятно стройная, в длинном струящемся платье цвета слоновой кости, которое каким-то странным, необъяснимым образом не намокало у самой кромки воды. Очень красивая. Даже смутился на миг, почувствовав давно забытый поворотный толчок где-то под сердцем, и отогнал прочь невольную, болезненную мысль — вспомнил, как точно так же, при лунном свете, в городском парке, впервые увидел свою будущую жену... Та же внезапность, то же сбивающее дыхание впечатление.

Она подошла ближе, бесшумно, словно не касаясь ногами земли. Луна осветила ее лицо — нежное, с идеальными, словно выточенными чертами и какой-то... нездешней, глубокой задумчивостью в огромных, слишком темных глазах. Но сейчас в уголках ее губ играла улыбка, светлая и в то же время печальная, отстраненная.

— Новенький? — спросила она. Голос был тихим, мелодичным, без малейшего намека на местный говор, звучал как далекий перезвон хрустального колокольчика. Может, дачница из Москвы, приехала погостить на лето, подышать воздухом.
— Да, вот, получил дом в наследство, — ответил я, чувствуя себя неловко и немного глупо с удочкой в руках, как мальчишка. — Только сегодня заехал, буквально пару часов назад.
— Один? — поинтересовалась она мягко, и ее взгляд, скользнув по моим скромным пожиткам у воды, вернулся ко мне, будто оценивая не обстановку, а меня самого.
— Один, — кивнул я, и это слово прозвучало в тишине особенно гулко и одиноко.

Она прошептала напоследок какое-то пожелание тихим голосом, вроде бы упомянув хороший улов и спокойную ночь. Я, слегка растерявшись от такой нежданной теплоты, пробормотал благодарность за разговор и неожиданно добавил комплимент насчёт её внешности. Девушка повернулась с почти воздушной лёгкостью и направилась дальше, идя аккурат по берегу реки. Её силуэт постепенно исчезал среди сумерек, словно капелька сливок растаявшая в чашечке чёрного крепкого кофе.

А я остался сидеть на песке, и лишь теперь до меня дошло, насколько оглушительной стала тишина. Пропал даже ленивый плеск воды. Замолкли лягушки, умолкло ночное насекомое за спиной. Воздух застыл. И до меня донесся запах, который она оставила после себя. Сладковатый, тяжелый и горьковатый одновременно, навязчивый и древний. Свежей речной воды, влажной земли и полыни. Словно кто-то разломал только что пучок этой горькой, пахучей травы прямо у кромки воды.

Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. «Вот ведь, — подумал я с досадой. — Старая бабка своими сказками мозги запудрила. Теперь и девушки при луне мерещатся, и запахи». С силой, большей, чем требовалось, перезабросил удочку, стараясь сосредоточиться на рыбалке, на поплавке, на чем угодно. Но образ девушки с печальными глазами и этот странный, необъяснимый аромат полыни и влажной почвы никак не выходили из головы, навязчивые и тревожные.

Даже не сразу заметил резвое подергивание вершинки удочки — так глубоко ушел в пучину собственных мыслей, в воспоминания, что всплывали, как пузыри со дна. Рыба, вытащенная на берег после короткой, но азартной борьбы, оказалась на добрые три килограмма — трофейный, жирный лещ, его чешуя отливала на лунном свете тусклым серебром, а упругое тело выгибалось в последних судорогах. Неплохо для начала! В душе шевельнулся азарт, забытый охотничий инстинкт. Решил попробовать поймать еще одну, на славный завтрак.

Пока ждал следующую поклёвку, машинально закурил. Докурив, замер с бычком в пальцах, ощущая внезапную неловкость: швырять окурок на этот девственно чистый, мелкий песок, в который буквально утопала ступня, язык не поворачивался. Возникло стойкое, иррациональное ощущение, что это место — живое и видящее, и здесь такое кощунство не принято. Тщательно затушил, вдавливая тлеющий конец в сырую прохладу у кромки воды, и сунул окурок в карман куртки.

Следующий заброс оказался неудачным — вытащил корявую, облепленную илом мокрую ветку, похожую на скрюченную руку. А следующий и вовсе поверг в легкое недоумение, быстро сменившееся брезгливостью: на крючке, бессмысленно болтаясь, висела огромная, почти разложившаяся рыбина с мутными, выцветшими глазами. От нее шел тошнотворный, сладковато-гнилостный дух, от которого свело скулы. С отвращением, стараясь не смотреть, скинул её обратно в воду, в черную пучину. Настроение было безнадежно испорчено. Решил, что на сегодня хватит этих странностей, и пошел домой чистить свой улов.

Чистил леща на старой, иссечённой следами ножа разделочной доске на кухне. Вода из-под крана текла ржавая, густая, и мне почудилось, будто от неё пахнет тиной и чем-то затхлым.
— Просто долго на реке пробыл, нанюхался, всё кажется, — убеждал я себя вслух, чтобы разогнать тишину.

Проспал до самого обеда, что было дико и непривычно — впервые лет за десять я проснулся один, без дребезжания будильника, без пронзительных криков дочки из соседней комнаты, без навязчивого шума пылесоса за стеной. И чувствовал себя... отдохнувшим. Тело было лёгким, голова ясной.

На улице встретил местных — мужики курили у деревянного магазина, женщина с двумя румяными детьми тащила тележку с картошкой. Все они оказались на удивление улыбчивыми и приветливыми, здоровались за руку, смотрели прямо в глаза. Словно ждали меня здесь, давно знали. В разговоре, мельком, между делом, кто-то из мужиков, глядя на чистое небо, обронил: «Спасибо, матушка, добра послала на денёк». Другой, расплачиваясь в магазине за пачку соли и хлеб, бросил продавщице: «Надо матушку не гневить, задобрить, чтобы урожай дождём не побило». Я лишь кивал, делая вид, что понимаю, о ком речь. Видимо, местная святая или некий дух-покровитель.

По дороге домой с пакетами встретил ту самую бабушку. Она неспешно брела со стороны реки, с пустой холщовой котомкой за плечами, её палочка оставляла на земле аккуратные точки.

— Ну что, приезжий, обживаешься? — прищурилась она, останавливаясь и оглядывая мои покупки пронзительным, всё видящим взглядом.

— Да вот, понемногу, — кивнул я. — Продуктов купил.

— Смотри, не забудь матушку-то задобрить, — сказала она, и её голос внезапно потерял привычную старческую ворчливость, став низким, на удивление серьёзным и зловещим. — А то лихо своё на тебя напустит. Оно этого только и ждёт, голодное.

Я никогда не был суеверным, в церковь заходил разве что на экскурсию, как в музей. Но тут, под ее пристальным взглядом, на этой пустынной дороге, стало как-то не по себе, похолодело между лопаток. Просто молча кивнул и пошел дальше, чувствуя ее взгляд у себя в спине.

Перед самым входом в дом замер, как вкопанный. На пороге, на выщербленном сером дереве, отчетливо, будто чернилами, виднелся мокрый след босой ноги. Небольшой, изящный, с четким отпечатком пятки и пальцев, будто кто-то недавно стоял здесь, прильнув к щели, заглядывая в дверь. Я ошарашенно огляделся по сторонам — ни души, только ветер шелестел листьями клёна. «Бред какой-то, наверное, от дождя», — проворчал я, стараясь не всматриваться, и переступил через него, словно через невидимую черту.

Войдя в дом, снова почувствовал тот же странный, навязчивый запах — тины, влажной глины и горькой полыни, теперь уже густо висевший в воздухе самого дома. «Видимо, на ботинки налипло, пока ходил, надо разуваться на улице», — логично, почти отчаянно предположил я и снял обувь, швырнув её в угол.

Решил приготовить наконец свою рыбу. Достал леща из холодильника — и резко отпрянул, чуть не выронив тушку. Рыба, которая ещё вчера пахла речной свежестью и была упругой, покрылась скользкими чёрными пятнами, её глаза побелели и вспучились, а от неё шёл насыщенный сладковато-гнилостный дух, ударивший в ноздри. Испортилась. Но как? Холодильник-то работал. По телу пробежала холодная мурашка неприязни, даже не страха, а жутковатого недоумения. С отвращением швырнул её в ведро, с досадой принялся резать хлеб и колбасу.

Захотелось горячего, согревающего чая. Включил электрочайник, но когда он с щелчком вскипел и я приподнял крышку, меня ударил в нос тот же знакомый, уже ненавистный запах — местная вода и правда воняла тиной и болотной гнилью, будто её зачерпнули со дна старого омута. Вылил её с отвращением в раковину. Придётся пить только бутилированную.

Я вошёл в гостиную с бутылкой минералки, и тут на меня, словно физическая волна, накатило странное, давящее чувство — будто я переступил порог не своего дома, а чужого, внимательного и враждебного пространства. Воздух стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. И сквозь приоткрытую створку окна, словно из самого подполья, донёсся смех.

Тот самый девичий, что я слышал вчера у реки. Но теперь он был другим — не серебристым и беззаботным, а глухим, булькающим, мерзко хлюпающим, словно кто-то смеялся, захлебываясь водой и илом, прямо из-под пола, из темноты подвала.

Я резко, почти с панической силой, захлопнул окно, чтобы отсечь этот звук. Стекло задрожало. Сердце заколотилось где-то в самом горле, учащённо и громко. Рука сама потянулась к телефону в кармане, чтобы позвонить кому-нибудь, рассказать, услышать человеческий голос. Но кому? Жене? Бывшей жене. Она лишь тяжело вздохнёт в трубку и скажет, что я окончательно сошёл с ума от одиночества.

Так и стоял я посреди комнаты, в центре сгущающейся тишины, вслушиваясь в её новое, звенящее качество. Тишина была уже не пуста, а полна — чем-то невидимым, древним и бесконечно внимательным именно ко мне.

Решил выйти утром к реке с удочкой — вдруг повезёт больше. Солнце сияло ярко, но его лучи были холодными, не греющими. Ночью не заметил, а теперь мой взгляд поймал у самой кромки воды, почти в холодной тени раскидистой плакучей ивы, ветви которой украшали выцветшие ленточки, импровизированный алтарь. Несколько крупных, отполированных водой плоских камней, аккуратно сложённых друг на друга в виде грубой столешницы. На камнях лежали дары, от которых замирало сердце: ломти свежего ещё тёплого домашнего хлеба с узором из колосков, два жирных, полных икры налима с тусклой чешуёй, пучок сухой полыни, источающей горечь и пыльный запах, несколько маленьких вязаных салфеточек с хитрым орнаментом и даже детская рубашка, бережно сложённая, словно для самого желанного гостя. Всё выглядело таким свежим, будто принесено всего несколько минут назад.

Как по заказу, из-за поворота вышел тот самый мужик из магазина, с добродушным, обветренным лицом. Он, не глядя на меня, молча, с почти ритуальной торжественностью положил на центральный камень круглый, румяный каравай, от которого пахло дрожжами и теплом. Склонил голову набок, словно прислушиваясь к течению реки, и тихим, но удивительно чётким голосом произнёс, едва шевеля пересохшими от волнения губами:
— Прими, хозяйка, сохрани да укрой нас от беды великой...
Потом обернулся ко мне, не улыбаясь, лишь помахал рукой, указывая на камень, словно приглашая присоединиться, и ушёл той же дорогой. Его спина выражала странную смесь умиротворённости и покорности.

Я пробормотал себе под нос, чувствуя нервную дрожь в пальцах:
— Совсем тут все с катушек съехали. Какую-то мать-хозяйку себе придумали…

Но люди-то вроде хорошие, приветливые. Решил, что их суеверия останутся для меня просто местным колоритом, этнографическим фоном. С усилием оторвал взгляд от алтаря и забросил удочку.

Не клевало. Совсем. Ни одной поклёвки за четыре долгих, тягучих часа. Поплавок застыл неподвижно, словно вкопанный в тёмную воду. Будто вся рыба в реке вымерла или нарочно демонстративно меня игнорировала. Со злостью швырнув на берег невредимую снасть, побрёл домой, ощущая на себе невидимый тяжёлый взгляд со стороны реки. Нужно заняться делом, отвлечься на что-нибудь реальное.

Включил ноутбук. Привычный звук загрузки, но вместо логотипа производителя на миг, словно вспышка, мелькнула заставка — но это была не она. Мелькнуло лицо. Женское, бледное, землистое, с глубокими провалами вместо глаз и мокрыми, слипшимися на впалых щеках волосами. Оно исказилось в беззвучном, но яростном шипении, будто из глубин омутных, полных ненависти, и тут же исчезло, сменившись привычным радужным экраном приветствия.

Я замер с недогоревшей сигаретой в руке, минуту просто тупо, не мигая, смотрел на монитор, на своё бледное отражение в нём. «Вирус, — первая, спасительная мысль. — Или глюк видеокарты. Перегрев». Запустил антивирусную проверку, пальцы чуть дрожали. Интернет, который до этого ловился более-менее, начал дико, истерически сбоить. Полоски связи то пропадали совсем, то появлялась одна, разрываясь, хотя за окном — ни единой тучи, ясное небо.

С трудом дождавшись конца проверки («ничего не найдено»), решил съездить в город. Решаю кучу проблем разом: вызову сантехника проверить трубы (вода ведь воняет!), куплю в магазине нормальный фильтр для воды и мощный роутер с сим-картой, чтобы не зависеть от этой дьявольщины. Иначе работать невозможно. Да и просто хочется увидеть других людей — нормальных, не кланяющихся камням.

Оставил ноут и пошёл на автовокзал. Шёл быстро, почти бежал, стараясь не смотреть по сторонам. Вот он — знакомый поворот. Вот здание вокзала, убогое, но такое желанное. Подошёл к запотевшей стеклянной двери, потянулся к холодной железной ручке… и моргнул.

Вторая часть

Вечером мы встретились в кафе. Ожидаемо, Андрей был один. Первым делом я бросил взгляд на пол — под светом лампы от него падала чёткая, ясная тень. Значит, не навьи. Не упыри в чистом виде. Что-то иное, более сложное и, возможно, более сильное.

Наш разговор был тихим, словно шепот призраков, блуждающих между столиков, — жуткий и проникновенный одновременно. Никаких открытых угроз, лишь намёки, прозрачные, как стекло, и оттого ещё более зловещие.

— Ты такой любопытный, Артём, — произнёс он тихо, его пальцы медленно обводили край чашки. — Это похвально. Правда. Любопытство — это двигатель, заставляющий искать ответы на самые... интригующие вопросы.

Я лишь пожал плечами, делая вид, что полностью поглощён своим чаем.
— Ответы бывают разными, — парировал я, встречая его взгляд. — Одни делают тебя сильнее. Другие... сжигают дотла.

Его лицо расплылось в улыбке — широкой, идеальной и абсолютно безжизненной, будто вырезанной из пластика.
— Предлагаю продолжить наш приятный обмен мнениями в более уединённом месте. На заводе. Там тише. И уютнее. И лишних глаз нет. Только ты... и я.

Мы поняли друг друга без слов. Хищник наконец-то сбросил маску и показал когти.

— Думаешь, мои маленькие сюрпризы будут бесполезны? — поинтересовался я, ощущая под тканью куртки твёрдые, заострённые грани осиновых кольев.

— Напротив, — он спокойно сделал глоток, его глаза не моргнули. — Твои игрушки прекрасно работают. Они становятся великолепным стимулом, искрой. Однако дальше искры дело не пойдёт. Поэтому оставь их дома. У меня есть для тебя кое-что получше твоих вопросов — настоящие знания. И даже нечто куда большее. Например, вечность.

— Ах, эта ваша вечность, — я насмешливо протянул, поднимаясь с места. Стул противно заскрипел по полу. — Столько раз слышал эту сказочку от таких, как вы. Что ж, встречаемся там.

Я вышел из кафе, спиной чувствуя его взгляд. Он не смотрел с ненавистью. Нет. Он смотрел с холодным, хищным любопытством коллекционера, который наконец-то выследил и загнал в угол редчайший, недостающий экспонат для своей жуткой коллекции.

Он думал, что ведёт меня на убой. Но он не знал, что я шёл на охоту. Или мы оба шли на охоту друг на друга, и ночь должна была рассудить, кто из нас хищник, а кто — добыча.

В кобуре у меня лежал револьвер. Носить его в городе — верный путь к аресту, но сейчас было не до правил. Шесть патронов. Не обычных, свинцовых. Шесть серебряных пуль, отлитых по дедовскому рецепту в пламени освящённых свечей. Я точно помнил с уроков: сильного вурдалака ими не убить насмерть, но замедлить, обжигая его сущность и делая чертовски больно. Или взбесить напрочь, довести до безумия. Там уж как карта ляжет...

Я надел серебряный крест прямо поверх одежды — пускай видят, пускай знают, с кем имеют дело. Мешочек с толчёным чесноком висел на шее, как амулет, — мой личный химический арсенал против всякой нечисти. На поясе был закреплён нож с тонким напылением серебра на лезвии, а сбоку болталась небольшая бутылочка со святой водой, над которой старенький священник из соседнего села шептал молитвы три дня напролёт. Этот бой должен был войти в легенды... или в отчёт о несчастном случае с особо буйным психически больным. Но монстры, хоть и могущественные твари, всё равно сохранили в себе крупицу человеческого — их гордость точно не позволила бы вызвать полицию заранее. Так что поединок предстоял честный. Наверное.

Подходя к заводу, я заметил в одном из разбитых окон второго этажа одинокий огонёк. Не электрический блик, а живое, трепещущее пламя свечи. Оно горело ровно, не мигая, словно пристальный, немигающий глаз циклопа, вглядывающийся в ночь. Чёткий, недвусмысленный сигнал. Приглашение. Намёк был более чем понятен.

Я сделал глубокий, медленный вдох, втянул влажный, пропахший ржавчиной воздух, чувствуя, как холодная волна адреналина разливается по венам, заточив нервы до бритвенной остроты. Ладонь сама сомкнулась на рукояти ножа — шершавой, надёжной; холодная сталь успокоительно давила на кожу, напоминая о готовности. Слух обострился до предела, превращая шепот ветра в свинцовых трубах и скрип металла в чёткий, громкий стук моего собственного сердца. Револьвер легко скользнул в скрытую кобуру под пиджаком — теперь вытащить его можно было одним быстрым движением. Завод встретил меня не просто тишиной, а гробовым, насмешливым молчанием, настолько густым, будто сам воздух задержал дыхание в предвкушении кровавого спектакля.

Я надвинул очки с ночным видением — мир погрузился в кислотно-зелёный, сюрреалистичный сумрак. Пусто. Как меня учили когда-то, я перестал пытаться «ловить» звуки и запахи, а просто позволил им войти в себя. Растворился в этой тишине, впустил её в голову. И тогда реальность приоткрыла свою изнанку. Я услышал... смех. Детский, звонкий, до мурашек знакомый. Проклятая девчонка. Страшно же, сволочь! Играешь со мной.

И тут из густой тени штамповочного цеха материализовался Андрей. Он не прятался, не скрывался. Он просто стоял, расправив плечи, как истинный хозяин этих развалин.
— Жизнь человека, Артём, так мимолётна и хрупка, — начал он свою пафосную, заготовленную речь. Его голос был бархатным и ядовитым. — Она подобна свече на ветру...

Я резко перебил его, вкладывая в голос всю возможную язвительность:
— Слушай, Андрюш, не томи. Ты сейчас мне предложишь что-то из своего стандартного наборчика. Вечность, могущество, сила. И скорее всего, даже по скидке, для друга. Ссылку в телегу кинешь или сразу договор кровью подпишем?

Он на секунду замер, его идеальная маска дрогнула, а потом он издал странный звук — нечто среднее между шипением змеи и сдавленным смехом. Он меня оценил. Как мастер оценивает упрямый материал.
— Теперь всё человеческое для нас чуждо, — раздался сверху ледяной, презрительный голос Ирины. Она стояла на балконе, вся залитая лунным светом, бледная, как мраморный памятник, её черты были неподвижны. — Мы давно эволюционировали. Мы — следующий шаг.

— Ага, — киваю я, медленно, почти незаметно отступая к более открытому пространству, чтобы иметь поле для манёвра. — Сделаете из меня такого же милого упыря и опустите до уровня вечной шестёрки. Не, знаешь, не хочу я в вашу секту. Не заходится душа.

Больше слов не было. Только тишина, заряженная ненавистью.

— Давай потанцуем! — крикнул я, срывая с себя все условности.

Резким, отработанным движением я рванул кобуру, пальцы вцепились в натёртую рукоятку револьвера, и почти не целясь, инстинктивно выстрелил туда, где секунду назад стоял Андрей. Оглушительный грохот, громоподобный в этой давящей тишине, разорвал ночь, отозвавшись эхом в глухих стенах.

Только вот теперь передо мной никого не было. Он исчез. Не убежал, не отпрыгнул — просто растворился в зелёной дымке моего взгляда, словно его и не было. Лишь его надменный, тихий хохот, отражаясь от холодных стен, витал в воздухе.

— Маловато будет, — прошептал он прямо у меня за спиной, и от этого шёпота по коже побежали ледяные мурашки.

...и следующий удар был стремительным и точным. Он сбил мои очки с лица. Пластик хрустнул под чьей-то невидимой рукой, и мой зелёный, чёткий мир ночного видения погас, погрузив всё в абсолютную, давящую, слепящую темноту. Паника, холодная и липкая, тут же поднялась из живота, сжала горло, пытаясь затопить сознание. «Нет. Нет! Не сейчас. Соберись!»

Я почувствовал, как мир вокруг меня начал глохнуть. Запахи ржавчины и плесени стали тусклыми, отдалёнными. Звуки приглушились, будто кто-то выкрутил регулятор громкости на минимум. Остался только бешеный, яростный стук собственной крови в висках. Я вертел головой, вжимаясь спиной в шершавую, холодную стену, пытаясь уловить малейшее движение, хоть какой-то намёк на цель. Я ослеп.

Кто-то пронесся рядом со свистом рассекаемого воздуха, и по ноге полоснула острая, жгучая боль. Неглубокая, всего лишь царапина. Провокация. Я рванул ножом в пустоту перед собой, совершая широкую рубящую дугу — и почувствовал, как клинок вошел во что-то упругое, податливое, с тихим влажным звуком. Раздался пронзительный, визгливый, детский вопль, полный неподдельной боли и ярости. Ага, попал, мелкая тварь! Получи!

Сверху, с балкона, взметнулся истошный, материнский вопль Ирины, в котором смешались ужас и бессильная ярость:
— Милана! Нет!
Отец, похоже, выжидал где-то в тени, наблюдая за расправой надо мной.

Чую очередное движение — на этот раз выше, взрослее. Клинок снова входит в плоть, встречая на миг сопротивление, а потом легко погружаясь глубже. Мамаша бросается на защиту. Я мгновенно отпускаю нож, оставляя его торчать в цели, и левой рукой выхватываю из кармана заветный осиновый кол. Вслепую, ориентируясь лишь на звук тяжелого дыхания и шарканье по бетону, я бью вверх, вкладывая в удар всю силу отчаяния. Попадаю во что-то мягкое. Живот? Грудь? Бью снова и снова, чувствуя, как дерево входит в плоть с глухим чавкающим звуком. И вдруг что-то тяжелое, невероятно сильное и стремительное врезается в меня, сбивая с ног. Воздух резко вырывается из легких с хрипом, и я лечу на холодный, покрытый окалиной бетонный пол.

Я крепко зажмурил глаза, чувствуя, как волна слепого, животного ужаса подкатывает к горлу, угрожая снести последние остатки рассудка. «Спокойнее, Тёма, — прошептал я сам себе, и голос в голове прозвучал чужим, отдалённым эхом. — Глотни воздуха. Вспомни, чему учил старик». Я перестал пытаться увидеть. Я начал чувствовать. Я впустил тьму внутрь себя, позволил ей заполнить каждую клетку, перестал ей сопротивляться.

И тогда случилось чудо. Сквозь плотную, бархатную черноту начали медленно проступать очертания мира. Не цвета, лишь оттенки серого — холодные, металлические, до жуткой чёткости. Я видел. Лёжа на спине на холодном бетоне, я ощутил странное, неестественное умиротворение. Паника отступила, уступив место леденящей, абсолютной ясности.

Я видел их всех троих. Андрей, скрючившись, сжимал бок, откуда сочилась густая, чёрная в моём зрении жидкость. Ирина, с торчащим из живота осиновым колом, её прекрасное лицо было искажено не болью, а немой, кипящей яростью. Девчонка, Милана, ползала по полу, поскуливая, как подраненный зверёк. Они были в шоке. Их регенерация, дарованная проклятием, работала мучительно медленно, сражаясь с серебром и священным деревом.

Я оставался неподвижен, лишь рука поднялась вверх, сжимая оружие. Серебристый заряд вылетел из дула с оглушающим эхом, пронзив абсолютную тишину завода. Первый выстрел попал Андрею прямо в колено, раздался сухой хруст ломающейся кости. Второй нашёл цель в плече Ирины, заставив её выть от боли нечеловеческим голосом. Третий снаряд угодил Милане в кисть руки, она закричала ещё громче предыдущих двоих. Их тела корчились, дымясь от прикосновения раскалённого серебра, словно кислота пожирала саму основу их порочной природы.

Я поднялся. Подошёл к каждому. Смотрел в их глаза, в которых бушевала смесь животного ужаса и древней, бездонной ненависти. Без слов, с механической точностью я вогнал осиновый кол. Сначала Андрею в сердце. Потом Ирине. Потом — мелкой, скулящей твари.

Их лица исказились в немом крике, тела затрепетали в последних судорогах... но... я не понял? Почему они не рассыпались в прах? Их клыки, выглянувшие было в агонии, втянулись обратно. Длинные, острые когти съёжились, превратившись в обычные пальцы. Черты их лиц сгладились, стали почти что... человеческими. Они лежали — три бледных, мёртвых тела. А я стоял над ними, весь в грязи и крови, с дымящимся стволом в руке, и тишина после боя была оглушительной.

Время было моим врагом. Я достал флягу, открутил крышку и вылил на тела святую воду. Они не сгорели. Они зашипели, как раскалённое железо, опущенное в воду, и затем вспыхнули холодным, синеватым, неестественным пламенем. И сквозь этот треск и шипение я услышал их последние, сдавленные хрипы — и теперь в них не было ничего демонического, только человеческая боль и страх. Вампиры. Самые обычные, классические вампиры. Ну, конечно.

Сверху, почти ритуально, я посыпал их обугливающиеся остатки молотым чесноком. Резкий, знакомый запах ударил в нос. «Соли бы ещё и розмарина, получился бы отличный стейк», — бредовая, отстранённая мысль пронеслась в голове. Их тела быстро чернели, сморщивались, превращаясь в нечто, лишь отдалённо напоминающее человеческие останки.

Сделать больше уже ничего было нельзя. А снаружи, всё приближаясь, уже завывали сирены. Выстрелы-то мне было нечем заглушить — кто в этом городе дал бы мне глушитель? Это всё ещё было моим испытанием, моей личной войной.

Полиция не дала мне шансов оправдаться. Мои объяснения о борьбе с существами ночи, древние трактаты и рассказы свидетелей звучали нелепо и неправдоподобно. Никто не хотел слышать про вампиров, потерянные души и темные тайны заброшенного завода. Все воспринимали это как бред одержимого фанатика.

Зал суда был заполнен людьми, чьи взгляды говорили обо всём: недоверие, подозрение, сочувствие и осуждение. Адвокат, назначенный государством, слабо пытался защитить меня, цитируя законы о самообороне и сомнительных доказательствах. Судья смотрел на меня сурово, лицо его оставалось непроницаемым, словно гранитная статуя правосудия.

— Ваш клиент утверждает, что защищался от существ, известных как вампиры, — говорил прокурор, выступая с обвинительной речью. — Где доказательства существования этих самых вампиров? Откуда такая уверенность в их реальности?

Я чувствовал, как горячая волна возмущения поднимается изнутри. Ведь именно я победил зло, освободил город от угрозы, принес спасение, а теперь оказывался виновником трагедии. Но разве судьи поверят моему слову? Разве смогут они признать существование иной стороны мира?

Приговор объявили быстро. Обвинение подтвердилось: убийство трёх человек при отсутствии достаточных доказательств самообороны. Моё желание разобраться в происходящем превратилось в приговор — принудительную госпитализацию в психиатрическое учреждение закрытого типа.

Два охранника подошли ко мне, готовые надеть наручники. Пока меня выводили из зала суда, я вспомнил женщину-администратора, исчезнувшую в ту самую ночь. Ее взгляд, наполненный животным страхом, снова ожил в моей памяти. Было ли это предупреждение, которое я проигнорировал?

Пока два молчаливых санитара вели меня под руки по бесконечному, тускло освещённому коридору к моей новой «палате», я впервые за долгое время почувствовал... спокойствие. Потому что начал присматриваться. А знаете, что самое забавное?

Вот этот санитар, что идёт слева. Он прошёл прямо под яркой люминесцентной лампой, а тени от него... никакой нет. Совсем. Или вон тот врач, который суёт мне какую-то бумажёнку для подписи. Его наручные часы застыли ровно на без пяти минут двенадцать. Намеренно заведённые или остановившиеся сами?

Моя новая «жизнь» началась в учреждении строгого режима. За толстыми стенами я столкнулся с системой, настроенной на изоляцию и контроль. Врачи, медсёстры, пациенты — все двигались механически, подчиняясь правилам, установленным институтом власти. Даже стены хранили секреты: одна девушка с остекленевшими глазами сказала мне однажды ночью, что видела незнакомцев, приходящих в больницу и исчезающих бесследно.

Именно тогда я понял, что моя борьба продолжается. Те существа, которых я считал поверженными, могли существовать и здесь, маскируясь под персонал больницы, скрытые под масками добродушия и заботы. Эта мысль пугала, но в то же время давала надежду. Если смогу раскрыть новые тайны, разоблачить опасность, укрытую за этими стерильными стенами, то, возможно, найду выход из лабиринта, в который попал.

Уголки моих губ дрогнули в едва заметной, усталой улыбке. Ну что же. Похоже, работа продолжается.

Ссылка на 1-ю часть