Попалась эта картина в ленте, почитал про нее, нашел интересную информацию. Оказалось это не просто красивое произведение западного художника, это работа, имеющая исторический и культурный контекст. В 1830 году Франция начала колонизацию Алжира, что положило начало длительному колониальному периоду, продолжавшемуся более ста лет.

Колонизация Алжира вызвала во Франции огромный интерес к Северной Африке.

Европейцы были очарованы экзотической культурой, природой и традициями этого региона, хотя их восприятие часто было поверхностным и стереотипным.

Художники, писатели и исследователи стали активно изображать Алжир и другие части Северной Африки в своих работах, создавая романтизированный образ Востока.

Эта картина — не исключение. Такое направление в искусстве получило название ориентализм. Оно отражало европейский взгляд на Восток, часто идеализируя его, но также искажая реальность и укрепляя колониальные стереотипы.

тг - akbarov4

И снова у нас звучат свадебные напевы,

но на этот раз на греческом и без смены пола. Если на русской свадьбе гости скандируют "Горько" (ещё один кандидат в боги), то изящные древние эллины предпочитали петь. "Гимен, о Гименей" — взывал хор, услаждая богов ликованьем — пусть они отгонят злых духов от новобрачных.

Признаю, хоть и обидно, но звучит и правда благозвучней и опрятней нашего по-ребячьи звонкого "ай-лю-ли", но на то греки и старше. Логика же превращения рефрена (а это слово в цикле теперь будет звучать часто) в бога здесь та же. Но в этот раз посторонние руки не потребовались: греки справились сами.

Ох уж эти греки!

Кому-кому, а им только дай что-нибудь персонифицировать. Персонификация вообще всего в греческой мифологии это отдельный и неиссякаемый кладезь для вдохновения. Ничего удивительного, что и самый популярный свадебный тост (а это именно он) не обошёлся без воплощения в человеческом облике.

Если хронисты 15-го века (см. главу про Ладу и Леля),

пусть ошибочно, но всё же честно пытались "записать" загадочного бога, то греки пошли дальше. Они сочинили ему биографию.

Да, Гименей — целиком плод поэтического ума, воспевающего брак. Драматурги 5-го века до н.э буквально собрали его, как сценаристы 20-го века собирали героев для боевиков. Авторы Гименея взяли подходящее и давно знакомое публике имя. Актёра выбрали под архетип юного и прекрасного героя. Сюжет, конечно же, про любовь и спасение девы. А ещё нужны пираты и пиратский корабль.

Готово. Сценарий на вечность вперёд сделан. Поистине это была успешная пьеса.

Краткий пересказ сюжета.

Извини, но я просто не могу пересказывать это с серьёзным лицом. Поэтому набери воздуха в грудь и переключи мысленный голос на режим "сарказм гнусавым тоном".

Жил-был очень красивый и очень сильный простой парень из Афин по имени Гименей. Он влюбился в очень красивую и богатую девушку, которой забыли придумать имя. Гименей очень стеснялся к ней подойти и поэтому тайно преследовал. Но вот её с другими такими же красивыми и богатыми девушками похитили очень злые, некрасивые и бедные пираты. Гименей победил всех пиратов, переодевшись в женскую одежду. Потом он сжёг их злой, некрасивый и бедный корабль. Получив в Афинах награду, он тут же стал богатым. А девушка в него влюбилась и согласилась выйти замуж, хотя до этого вообще не обращала на него внимания. Канец.

Здец. Впрочем, под попкорн сгодится.

И да, я прекрасно знаю, что сейчас есть много кого, кто искренне восхищается этим сценарным архетипом и тем, как он повлиял на драматургию. Но... Сюжет про спасение девы в беде — серьёзно? Пираты? Ребята, уважаемые любители сцены. Это же халтура. Унылый проходняк, выезжающий за счёт удачно подобранного имени для гг и вообще не имеющий никакого отношения к свадебному гимну "гимен".

А ещё он там по сюжету в конце становится богом потому... Ну вот потому. На этом фантазия сценариста кончилась.

Но в чём настоящая ценность Гименея?

Гименей так и не стал полноценным богом с развитым культом, но сюжет оставался на слуху. Греки, в отличие от нас, порой записывающих в древние пантеоны даже анекдоты (возможно, про это будет отдельное эссе), прекрасно понимали разницу между архаичными божествами и "придуманными на злобу дня" персонажами.

Да, сюжет прост до неприличия. Но зато его легко поставить на любой свадьбе. Не нужны ни профессиональные актёры, ни дорогие декорации. Его можно воспроизводить с любого места и все будут знать, что было раньше, а что будет в конце. Неважно, следишь ли ты за сюжетом. Достаточно мельком метнуть в сторону актёров взгляд между празднества, и ты будешь в курсе событий. Много ли надо для хорошей свадьбы? Еда, весёлые люди и мелькающий где-то тамада.

Пусть Гименею так и не построили ни одного храма, но он навсегда остался тёплым воспоминанием в душах поэтов, пишущих о любви. Пусть сюжет и не блещет интригой, но всё же приятен. Пусть это и не шедевр сценарного искусства, а вспомнить приятно.

Спасибо тебе, Николас Кейдж Гименей.

Усадьба Маргариты Морозовой известна своим великолепием и разнообразием интерьеров, выполненных в различных стилях. Наша команда имела честь участвовать в реставрации большинства из них, и это было для нас не только работой, но и настоящим искусством. В этом очерке я расскажу о восстановлении трех камерных залов — Римского, Малого Английского и Английского.

Первоначальный осмотр перед реставрацией состоялся в 2019 году. Во время обследования мы выявили распространенные повреждения: трещины красочного слоя на орнаментах и росписях стен, частичные утраты позолоты, сколы на лепных структурах и другие дефекты, которые не только портили эстетический вид залов, но и угрожали их целостности.

Римский зал в архитектурном ансамбле привлекает внимание прежде всего своими потолочными росписями. Эта особенность усложнила наши работы, так как для восстановления приходилось не только подниматься на леса , но и спускаться, чтобы оценить сделанные изменения с низу. На первом этапе мы произвели тщательную очистку от поверхностных загрязнений, что позволило лучше оценить масштаб повреждений. Затем заделали трещины, восстановили утраты грунта и красочного слоя, после чего приступили к тонировкам, тщательно подбирая оттенки для гармоничного сочетания с оригиналом. После нескольких дней ожидания полного высыхания, мы покрыли живопись защитным слоем, чтобы сохранить её красоту и долговечность.

В Малом Английском зале мы выполнили аналогичные процессы, однако здесь нам добавилась работа с лепниной. Чистка и восстановление элементов стали настоящим испытанием для нашей команды, поскольку каждый элемент требует особого внимания и аккуратности. Мы использовали традиционные методы, чтобы сохранить аутентичность и художественную ценность этих деталей.

А вот Английский зал из всей нашей работы оказался наиболее сложным. Он изобилует разнообразными лепными орнаментами и позолотой, которые нуждались в восстановлении. Повреждения были многочисленными — от мелких утрат до обширных трещин, покрывающих поверхности. Как и в предыдущих залах, наши специалисты восстановили лепнину, заделали трещины и очистили поверхности от пыли и загрязнений. Проведение тонировок требовало особой точности, чтобы каждая деталь выглядела естественно и органично в общей композиции. Завершив все этапы работы, мы покрыли росписи защитным лаком, который продлит их жизнь и сохранит краски яркими.

Работа над этими залами не только укрепила их физическую структуру, но и вдохнула новую жизнь в старинные традиции, несущие в себе дух времени.

Мы гордимся тем, что смогли внести свой вклад в сохранение такого культурного наследия, как усадьба Маргариты Морозовой, и надеемся, что наши усилия будут оценены не только современными зрителями, но и будущими поколениями.

Художник-реставратор Никита Поляков

Так же на нашем сайте: https://artworker.pro/restoration

Второй ключ к загадке лежал в химии. Люди давно замечали, что ткани на солнце выцветают, а серебро чернеет. Но только в 1727 году немецкий учёный Иоганн Шульц догадался, что дело не в тепле, а именно в свете. Он смешал мел с нитратом серебра, положил сверху вырезанные из бумаги буквы и выставил на солнце. Там, где свет не попадал, осталось бело, а остальное почернело. Получился временный отпечаток. Но как его закрепить, Шульц не придумал. Позже другие химики, вроде Карла Шееле и Томаса Веджвуда, продолжали эти опыты, создавая силуэты предметов на пропитанной солями серебра бумаге. Они называли это "рисованием солнцем". Но их картинки продолжали темнеть на свету, пока не превращались в сплошное чёрное пятно.

И вот, наконец, в 1826 году французский изобретатель Нисефор Ньепс смог объединить эти два мира. Он взял полированную пластину, покрыл её чем-то вроде асфальта и поставил в камеру-обскуру, направив на вид из своего окна. Экспозиция длилась часами, а то и днями. Там, где света было много, асфальт затвердевал. Потом Ньепс промывал пластину специальным маслом, и незасвеченные участки смывались. Так получился первый в истории постоянный снимок -- "Вид из окна в Ле-Гра". Процесс был адски медленным и не позволял делать копии, но это было начало.

Пока Ньепс возился со своим асфальтом, в Англии Уильям Фокс Тальбот пошёл другим путём. Он пропитывал бумагу солями серебра и в 1835 году сделал ключевое открытие -- негатив. Он заметил, что после короткой выдержки на бумаге появляется скрытое изображение, которое можно "проявить" с помощью химикатов. А уже с этого негатива можно было напечатать сколько угодно позитивных копий. Это был тот самый принцип "негатив-позитив", который лёг в основу всей плёночной фотографии.

А третий гений, Луи Дагерр, который сначала работал с Ньепсом, случайно открыл свой метод. Он обнаружил, что если посветить на посеребрённую пластину, а потом подержать её над парами ртути, на ней проявится невероятно чёткое и детализированное изображение. Его процесс, дагерротипия, требовал всего несколько минут выдержки. Правда, каждый такой снимок был уникальным, как картина, и скопировать его было нельзя. В 1839 году французское правительство выкупило патент Дагерра и объявило его "подарком миру". Так в один год у фотографии появилось два разных пути: детализированная, но уникальная дагерротипия, и менее чёткая, но тиражируемая калотипия Тальбота. Эта конкуренция и определила развитие фототехники на десятилетия вперёд.

Поначалу фотографам приходилось выбирать между дорогими и уникальными дагерротипами на металле и не очень чёткими бумажными калотипами. Прорыв случился в 1851 году, когда Фредерик Скотт Арчер придумал коллодионный процесс на стеклянных пластинах. Он сочетал лучшее от обоих миров: резкость дагерротипа и возможность делать сколько угодно копий, как у калотипа. Выдержка сократилась до нескольких секунд. Но был и огромный минус: весь процесс -- от подготовки пластины до проявки -- нужно было делать, пока коллодионный слой оставался влажным. Это означало, что фотографу приходилось таскать с собой целую палатку-лабораторию, особенно если он снимал где-то на природе. Несмотря на сложности, этот метод стал стандартом на долгие годы. Появились разные его варианты, вроде амбротипов на стекле с чёрной подложкой и более дешёвых и прочных тинтипов на железных пластинках, которые были популярны у солдат во время Гражданской войны в США.

Ключевой фигурой, сделавшей фотографию по-настоящему массовой, стал Джордж Истмен, основатель Kodak. Он был банкиром, который увлёкся фотографией и пришёл в ужас от того, насколько это сложно и грязно. Его целью было сделать камеру простой, как карандаш. Сначала он усовершенствовал сухие желатиновые пластины, которые не требовали немедленной проявки, а затем создал гибкую рулонную плёнку. В 1888 году он выпустил первую камеру Kodak. Это был простой ящик с плёнкой на 100 кадров. Когда плёнка заканчивалась, владелец просто отправлял всю камеру по почте обратно на фабрику. Там плёнку проявляли, печатали снимки, заряжали новую и отправляли камеру обратно. Их слоган "Вы нажимаете кнопку -- мы делаем всё остальное" идеально описывал процесс. Фотография перестала быть уделом профессионалов и энтузиастов. А в 1900 году Kodak выпустила камеру "Brownie" всего за один доллар. Она сделала фотографию доступной даже для детей. Именно тогда родилось понятие "снимка на память", случайного кадра из жизни, а не постановочного портрета, для которого нужно было долго позировать.

Цифровая революция началась не в фотолаборатории, а в Bell Labs, где в 1969 году изобрели ПЗС-матрицу (CCD) -- полупроводниковый чип, который мог преобразовывать свет в электрический сигнал. По иронии судьбы, первую в мире цифровую камеру в 1975 году собрал инженер из Kodak Стивен Сассон. Его аппарат весил почти 4 килограмма, был похож на тостер, записывал чёрно-белое изображение разрешением 0.01 мегапикселя на аудиокассету за 23 секунды. Руководство Kodak не увидело в этом изобретении будущего. Они боялись, что цифра убьёт их сверхприбыльный бизнес по продаже плёнки и химикатов. В итоге они упустили момент, и лидерами цифровой гонки стали другие компании.

Первые коммерческие цифровые камеры были дорогими и предназначались для профессионалов. Но всё изменилось, когда камеры стали встраивать в мобильные телефоны в начале 2000-х. Это превратило миллиарды людей в фотографов. Параллельно развивалась и другая технология -- КМОП-сенсоры (CMOS), которые были дешевле и энергоэффективнее ПЗС. Со временем они вытеснили конкурента и сегодня стоят практически во всех камерах, от смартфонов до профессиональных зеркалок. Так, путь от многочасовой выдержки на асфальте привёл нас к миру, где каждый может мгновенно сделать снимок и поделиться им со всем миром.

С самого начала фотография изменила не только то, как мы видим мир, но и само искусство. Когда появились первые снимки, некоторые критики заявили, что "живопись мертва". Но вышло наоборот: художникам больше не нужно было гнаться за реалистичностью, и они начали экспериментировать с цветом, светом и эмоциями, что привело к появлению импрессионизма. Фотография стала мощным инструментом для документации: снимки с полей Гражданской войны в США впервые показали людям ужасы сражений без прикрас, а фотографии ужасных условий детского труда помогли провести социальные реформы. С появлением Kodak фотография вошла в каждый дом, а понятие "Kodak moment" стало синонимом важного жизненного события, которое нужно запечатлеть.

Цифровая эпоха и смартфоны вывели всё это на новый уровень. Теперь мы живём в потоке изображений. Это имеет и обратную сторону. Постоянное сравнение себя с отфильтрованными, идеальными образами в соцсетях вызывает тревогу и неуверенность в себе, особенно у молодёжи. Вместо того чтобы проживать момент, мы часто думаем о том, как бы его получше сфотографировать и выложить. Физические фотоальбомы уступили место бесконечным облачным хранилищам. Но в то же время цифровая фотография дала голос миллионам людей. Любой может стать гражданским журналистом, задокументировать событие и поделиться им с миром, обходя традиционные СМИ. Так что современная фотография -- это удивительный и противоречивый феномен. Это и мощнейший инструмент для творчества и общения, и источник социального давления, требующий от нас осознанного подхода.

Возможно, именно в тот момент, когда внимание родителей покинуло колыбель Людвига Баварского, случился роковой перелом, тот самый глоток из Святого Грааля, ознаменовавший начало долгой работы над созданием собственного мира искусств, наполненного музыкой Вагнера и обрамленного легендами о рыцарях Круглого стола, погоня за которым сведет с ума благородного Людвига и положит конец непродолжительной жизни великого короля из династии Виттельсбахов.

Судьба Людвига Баварского вела его по тонкой, едва уловимой для окружающих границе двух похожих внешне, но невероятно разных и противоречивых в своей сути миров.

В той вселенной, что принято считать реальной, Людвиг - наследный принц баварского королевства, неограниченный в возможностях и желаниях юноша, готовящийся взять власть в свои руки и реализовать наполненные тягой к прекрасному замыслы.

Реальный мир жесток к Людвигу. Он не церемонится с тонкой натурой трудного ребенка жизни и безжалостно сталкивает его с одиночеством, не покидающим даже во время отрадных прогулок по окрестным лесам замка Хоэншвангау.

Французский психиатр Бенедикт Морель, обследовавший юного принца, емко сформулировал отношение примитивного окружения к Людвигу во фразе: "Эти глаза предвещают безумие", записав ребенка в список тех, кто никогда не будет по достоинству оценен современниками.

Многие великие люди, оставшись непонятыми и непринятыми реальным миром, стремятся создать свой собственный, идеальный мир грез и призраков далекого прошлого. Молодой Людвиг не был исключением и черпал вдохновение из переплетающихся сюжетов английских сказок об Артуре и немецких эпосов о Лоэнгрине, ставшем героем одноименной оперы Вагнера.

Не исключено, что именно образ легендарного Монсальвата, замка, хранящего чашу Грааля и фигурирующего в опере «Парсифаль», послужил прототипом для проекта одного из самых грандиозных замков, возведенных по приказу Людвига Баварского.

Наследный принц верил, что Виттельсбахи имеют прямое отношение к рыцарям Лебединого ордена, служившего чаше Святого Грааля, в которую, согласно легенде, Иосиф Аримафейский собрал кровь Иисуса Христа.

Людвиг любил мечтать о том, что где-то неподалеку от родного Хоэншвангау скрывается тот самый замок Монсальват, ждущий своего открытия во время второго пришествия и напоминающий ему о небесном Иерусалиме, городе правды и справедливости.

Таков был личный, непорочный и светлый мир будущего короля Баварии. В нем он находил отраду и спасение от тягот той реальности, в которой ему предстояло заниматься примитивной политикой и окружать себя шайкой алчных подлецов, жаждущих власти и денег.

Едва молодой принц успел отпраздновать совершеннолетие, как на его плечи легла новая, предопределенная, но от того не менее неожиданная и тяжелая ноша всякого, кто имеет кровное право занять свое место на освободившемся троне.

Всего одна ночь разделяла тот день, когда благородный потомок Лоэнгрина узнал о смерти отца, Максимилиана, и то утреннее мгновение, когда будущий король отправился в государственный совет Баварии и, укутавшись в мантию из горностая, удерживаемую за дальние концы двумя слугами, вступил в распахнутые двери торжественного зала заседаний.

С этого момента мечтательный юноша по имени Людвиг стал не просто королем, а единственно истинным королем XIX века, годы жизни которого сравнимы разве что с музыкальными дорожками на грампластинке, звучащими в узких рамках между вечной тишиной и невнятным потрескиванием пыли.

Отождествляющий себя с благородным Парсифалем, стремящимся очистить свое сердце от злых помыслов, новый король Баварии видит свое предназначение в неустанном стремлении к созданию вечной красоты, в покровительстве гениям искусства и просвещении подданных своего королевства.

Первый указ Людвига требует доставить к нему на родину маэстро Рихарда Вагнера, чья музыка, по мнению монарха, способна приобщить его преданный народ к высокому и воплотить в жизнь детские грезы, пожалуй, самого верного поклонника композитора.

Дождавшись визита дорогого гостя, молодой король преклонился перед гением Вагнера и позволил ему навсегда распрощаться с ненавистными кредиторами, погасив его долги. Окружение Людвига не одобряло длительное финансирование композитора, однако монарх стоял на своем и довольно долго мирился с выходками "художника".

Недолгие и смутные годы совместной работы вышеупомянутых личностей, омраченные непотребным образом жизни маэстро, предоставили возможность состояться премьерам оперы "Тристан" и циклу опер "Кольцо Нибелунгов", последняя из которых была поставлена в совершенно новом театре, построенном по инициативе Вагнера в Байройте.

Влюбленному в творчество композитора, Людвигу было суждено разочароваться в личности музыкального гения и, предвосхищая вопросы потомков об искренности и бескорыстности королевских помыслов, намекающих на желание монарха прославиться за счет близости с великими людьми, выставить наглого Вагнера за дверь, не желая более терпеть его далекую от рыцарских идеалов натуру.

С того момента, как Вагнер был выслан из Баварии, прошел год, относительно спокойный и постепенный, заполненный множеством государственных дел и забот, на фоне которых конфликт между бывшими единомышленниками быстро покинул заголовки газет.

Описанный мной период тишины можно считать так называемым затишьем перед бурей, предвещающим более масштабные и радикальные изменения уже не личного, а государственного характера.

В 1866 году Людвигу пришлось, вопреки собственному желанию, выполнить союзнические обязательства перед Австрией и вступить в совершенно необязательную войну против Пруссии.

Закономерное поражение баварской армии наложило на королевство груз репараций в размере 30 млн марок и положило начало необратимому процессу объединения германских земель, который, в свою очередь, вызывал у раздосадованного Людвига серьезные опасения.

После окончания Австро-прусской войны стало очевидно, что независимости большинства германских земель вскоре придет конец. Грезивший мечтами о великой империи, Отто фон Бисмарк, стремился к созданию единого государства, объединенного вокруг главенствующей Пруссии.

Людвиг тоже был сторонником объединения, однако в его картине мира будущее Германии заключалось в союзе суверенных и равноправных государств, не подчиняющихся централизованной власти одного из регионов.

В 1870 году началась Франко-прусская война, в которой Бавария выступила на стороне победителей и, сама того не понимая, обеспечила себе прямое попадание в состав новоиспеченной Германской империи под руководством прусского короля Вильгельма.

Впавший в отчаяние Людвиг понимал, что его мечты о равноправной Германии разрушены, а дальнейшая судьба Баварии зависит от того, сможет ли он поступиться собственными принципами и добровольно ограничить себя во власти.

Ему предстояло стать последним в первом из родов, отказавшись от права возглавлять государство, принадлежавшее Виттельсбахам на протяжении 7 веков. Людвиг должен был лицемерно просить ненавидевшего его Вильгельма принять в дар Баварию в обмен на возможность стать частью империи и получить от Пруссии дополнительные финансы.

Король видел в этом поступке скрытую капитуляцию, добровольную сдачу в рабство, однако знал, что отказ от подписания прошения приведет его королевство к войне, разрухе и неминуемому поражению под давлением нового альянса.

Оставшись королем Баварии, Людвиг не только спас свое государство, но и даровал ему ряд выдающихся привилегий, выражающихся в праве сохранить определенную автономию и получить щедрое финансирование из столицы империи.

Однако сам монарх находился в ужасном состоянии, не компенсируемом никакими привилегиями и правами. Людвиг окончательно замкнулся в себе и отстранился от дел государства до такой степени, что баварским чиновникам приходилось неделями бегать за королем и просить его о подписании нужных им бумажек.

Оказываемое на Людвига давление в совокупности с давним потреблением хлороформа, лечившего монарха от хронической зубной боли, нанесли по психике потомка Лоэнгрина серьезнейший удар, который, по показанием многих современников, привел короля к помешательству.

Освободив себе массу свободного времени, Людвиг с головой погрузился в строительство самых знаменитых и, пожалуй, самых красивых замков Европы. Оставшуюся любовь к жизни король посвящал тому, чем болел с самого детства, - искусству и эстетике.

Поистине безграничные возможности позволяли не стесняться в роскоши и возводить грандиозные по своему масштабу и красоте сооружения. Жаль, что в то время никто и думать не мог о том, какую ценность они приобретут спустя многие годы и во сколько раз окупится их строительство.

Замки обходились баварскому бюджету в круглую сумму, что, конечно, раздражало тех, кому эти деньги, по их мнению, были нужнее. Траты Людвига изрядно мешали правительству Баварии, поэтому вопрос о его свержении быстро встал на повестку дня.

Новоиспеченные заговорщики ловко воспользовались слухами о помешательстве короля и без всяких медицинских обследований заявили о неспособности Людвига самостоятельно править Баварией...

13 июня 1886 года, спустя сутки после насильственного заключения в клинику замка Берг, единственно истинный король XIX века отправился на совместную прогулку с профессором Алоизом фон Гудденом, заранее позаботившимся о том, что бы отставить санитаров, опекавших Людвига.

В этот же день, спустя 4 часа, достойнейший предок рыцарей Лебединого ордена, обретет покой в водах личного Авалона, подобного тому, что покоит тело легендарного короля Артура. Сопровождавший Людвига профессор так же будет обнаружен на поверхности озера Штрансберг.

Интересно, что всего через неделю после этого события должна была состояться первая экспертиза вменяемости короля, которая могла пролить свет на заговор чиновников и вернуть монарха на трон.

Спасибо за прочтение...