Лёха рванул обратно, но было поздно. Дверь, миг назад незапертая, стала неприступной, словно её заварили.

«Зачем? Зачем он вышел из квартиры «Дуремара»? Дурак, идиот, мудила! — корил себя Лёха, хромая вниз по ступеням. — Почему не расспросил подробней о доме, закольцованном подъезде, о вонючем, безглазом уроде?»

По пути Пономарёв принялся ломиться во все двери.

Заперто. Заперто. Заперто.

Пускай медленно, но не останавливаясь, Пономарёв, превозмогая боль в распухшей лодыжке, упорно спускался по лестнице. Останавливаться было нельзя, именно в моменты, когда Лёха прекращал бесконечный спуск и появлялся монстр.

Медленный спуск на площадку, проверка дверей — закрыто, пятисекундная передышка и снова вниз.

Первый круг.

Закрыто.

Второй.

Закрыто.

Третий.

То же самое — запертые двери.

На четвёртом круге Лёха понял: всё, баста, дальше идти он не может.

Дошкандыбав до четвёртого этажа, он замер, навалившись всем телом на трость и уперевшись горевшим лбом в стену. Его лихорадило, ногу, словно грызли злые собаки, голова болела так, что он даже думать не мог. Хотя бы полчаса покоя, но отдохнуть не удалось. Не прошло и пяти минут, как Лёху накрыло волной зловония, а за спиной послышалось: шлёп-ш-ы-ы-х, пауза, шлёп-ш-ы-ы-х.

Застонав от отчаяния, глядя себе под ноги и боясь только одного — упасть и не подняться, Лёха заковылял вниз.

Вонь нарастала, а мерзкие шлёпающие звуки раздавались всё ближе и ближе. Дверь справа скрипнула и приоткрылась.

— Не дай ему себя увидеть.

Прошептал бледный, взъерошенный парень, отчаянно махавший «Пономарю». Лихорадочный шёпот подстегнул Лёху, как мог он ускорился.

Рука крепко ухватила его под локоть и втащила в тамбур. Парень, закинув Лёхину руку на плечо, помог зайти в квартиру.

Не в силах стоять, Пономарёв кулём осел на пол.

— Ты, как? — сквозь грохот в ушах расслышал Лёха.

— Пить… — всё, что он смог выдавить из пересохшего рта, прежде чем окунутся в беспамятство с головой.

11

Пришёл в себя Лёха от льющейся на лицо воды. Почти вырвав кружку из рук парня, он принялся жадно пить.

Выхлебав три кружки воды, Лёха сел, привалившись спиной к стене.

— Ты, кто?

В унисон произнесли они.

— Алик, — парень протянул руку.

— Лёха, — «Пономарь» пожал узкую, но крепкую ладонь.

— Давай, рассказывай, — парень усадил Пономарёва на диван, — а, я пока твою ногу посмотрю.

Пока хозяин квартиры шаманил над его ногой, Лёха молчал, обдумывая своё положение.

«Допустим, если отбросить вариант, что это глюки обкуренных мозгов, и принять всё, что творится, за реальность, то что получается? Аня с Ромычем мертвы, «Дуремар» тоже. Выходит, и он, Лёха, покойник, раз их видит? Как он умер? Когда он умер?»

Что-то явно не сходилось.

«Хорошо, если он не умер, то, что тогда творится? Закольцованный подъезд, монстр «Шлёп-Ширх», твари со ртами на животах, «Дуремар» превратившийся в чудовище. Что это — видения, морок, глюки? Если это глюки, значит, в действительности ничего этого нет и он, Лёха, лежит под «шмалью».

Опять ничего не сходилось.

«Не бывает таких выпуклых, достоверных, реальных, с полным погружением галлюцинаций с запахами, ощущениями, болью и ранами. Лёха это знал точно, был у него опыт, долгий и глубокий, по принятию галлюциногенов. Значит — он жив. Тогда вокруг реальность, а не глюки и не посмертные видения. Но не та действительность, в которой он жил тридцать пять лет. Тогда какая? Параллельная? Перпендикулярная? Как он вообще зарулил в эту параллельно-перпендикулярную реальность? «Зуб», это он, стопудов, как-то отправил его сюда. Но как?»

— Сего молчишь? — отвлёк его от размышлений Алик.

— Что с ногой? — не ответил Лёха.

Алик пожал плечами.

— Перелома вроде нет, но я не врач. Так всё-таки, как ты здесь оказался?

Лёха вздохнул и поведал почти все свои приключения, утаив, правда, цель своего визита и смерть слепого.

Выслушав рассказ, Алик нахмурился, явно не поверив сказанному.

— Ты хоть понимаешь, где находишься?

— Ни в зуб ногой.

— О проклятом районе слышал?

— Нет.

— Городскими легендами никогда не интересовался?

— Нет.

Алик вздохнул.

— Есть такая байка, что в нашем городе есть район — Мочанга. Место что-то вроде посмертия… Место, куда попадают те, кто умер, но что-то в жизни не закончил, недоделал, цели не достиг, которую очень хотел воплотить. Умер, но не принял смерть, или не понял, что умер. А может, его не приняли там, — Алик ткнул пальцем в потолок, — или там, — палец показал на пол. — Короче, это не байка.

— Значит, я всё-таки умер… — Лёха застонал.

— Не факт, совсем не факт. Те, кто сюда попадают, продолжают свою обычную жизнь, но как бы закольцованную: у кого один день, у кого неделя.

— Типа день сурка?

— Ну, да, только они этого не понимают.

— Вот и я ничего не понял. Я умер или нет?!

— Ты до конца дослушай. Четыре раза в год, во второй месяц сезона Мочанга сливается с реальным городским районом Мончагой. До этого они существуют параллельно — отстают друг от друга то ли в пространстве, то ли во времени, я точно не разобрался. Так вот, если знать время слияния, и место, куда нужно попасть, можно и живому попасть в Мочангу. Ты не наобум сюда приехал?

— Ну, да…

Лёха мало что понял из путаного объяснения Алика, но точно помнил, как «Зуб», сука, три раза назвал адрес, описал дом и дорогу, как до него добраться.

— Значит, я жив?

— Ты ведь не всю правду сказал, да? Ну, что ты в доме делал, — не ответил Алик на вопрос. — Ты сюда не просто так приехал, а по делу.

— Не всю… — Лёха колебался, решая, стоит ли делиться всей правдой.

— Если не хочешь, можешь не рассказывать, но, не зная, как и зачем ты сюда попал, я тебе помочь не смогу.

— Сам-то ты как попал на район, не родился же?

— Да, так же как и ты, пришёл желание исполнить, — Алик горько усмехнулся, а потом добавил непонятное. — А потом заплатил за него.

— Никакого желания я не загадывал, — испугался Лёха. — Я вообще пассажир левый, из-за одного урода здесь очутился.

— Не может быть, — покачал головой Алик. — Здесь так не бывает. Ты хоть понимаешь, что это за дом?

— Да, ни хрена я не понимаю! — взорвался Лёха, страх ледяной медузой колыхался в желудке. — Я вообще не врубаюсь, про какой проклятый район ты твердишь.

— Не ори, — Алик, в отличие от «Пономаря», был спокоен. — Криком и паникой тут не поможешь.

— Да объясни толком, что это за дом? — взмолился Лёха, которого начало подташнивать от ужаса.

Алик вздохнул.

— Ты находишься в «Доме желаний», он исполнит любое твоё желание, только за него придётся расплатиться. И чем желание «круче», тем «круче» будет плата.

— «Круче» это как? — Лёха зажал дрожащие руки коленями.

«Только не паниковать, только не паниковать, — уговаривал он сам себя. — И не из таких передряг выбирались».

Не ответив, Алик спросил.

— Значит, ты здесь никогда не был и ничего не просил?

— Конечно, нет!

— Так всё-таки, как именно ты оказался в доме? Впрочем, не хочешь говорить — дело твоё. Я понял, кто ты.

— Кто?

— «Заложный».

— Кто?!

— Тот, кто должен занять место подписавшего договор.

— Какого, в манду, договора? Я никаких договоров не подписывал, ну, кроме как в микрозайме.

— Согласие три раза давал? — Алик пристально смотрел на Лёху.

— Какое согласие, ко…

«Пономарь» осёкся, вспомнив, как «Зуб», отдав деньги, спросил.

— Возьмёшь, на себя, да?

Лёха, занятый пересчётом купюр и мыслями о предстоящем визите к «Гансу», машинально ответил.

— Да.

— Точно, возьмёшь? — переспросил «Зуб». — На себя?

Лёха, чуть не сбившийся со счёта, зло буркнул.

— Да. Возьму.

Закончив подсчёт, он посмотрел на одноклассника.

— Что ты сказал?

— Берёшь, на себя?

— Да, от..сь, сказал же — беру.

В глазах «лоха» Зубова вновь мелькнуло что-то, что Лёха тогда не расшифровал, и только сейчас, сидя перед Аликом, осознал, какие чувства прятались в глазах одноклассника.

Ненависть — вот что было во взгляде «Зуба» на мосту. И торжество, присоединившееся к ненависти, в тот момент, когда Лёха в третий раз согласился, как он думал, на лёгкий заказ.

Ну и кто из них «лох»? «Зуб» или он?

Лёхе хотелось завыть от отчаянья, но он лишь тихо застонал.

— Да, ты объясни толком — что значит «заложный»?

— Тот, кто должен занять место человека, чьё желание исполнил дом.

— О, Господи! — Лёха тоненько заскулил. — Ничего не понял, объясни, я тут при чём?

— Кто-то пришёл в дом, пожелал… ну, я не знаю чего. Например: славы, денег, женщину, здоровья, да что угодно. Взамен тот, кто загадал желание, должен прийти в назначенный срок и занять место… — Алик, вдруг, без перехода, жёстко спросил: — В какую квартиру ты приходил?

— Четвёртая, на втором этаже, — больше Лёха не отпирался.

— Альберт, значит, — Алик задумчиво потёр переносицу, выжидающе глядя на Пономарёва. — И…

И Лёха рассказал всё, что до этого утаил: про лёгкий заказ, про то, как хотел обмануть «Зуба», о слепом, ноже и вспоротом животе.

— Этот твой одноклассник загадал желание и получил чего хотел. За это он должен был через оговорённое время прийти и занять место Альберта, и ждать, когда придёт очередной страждущий со своим желанием, чтобы, в свою очередь, через какое-то время занять его место. Так, понятно?

— Не очень.

Лёха и впрямь мало что понял из размытого объяснения, кроме одного: «Костик Зубов, сука и тварь! — мысленно взвыл он. — Подставил его. Переложил долг на «Пономаря». Заставил расплачиваться за свой «косяк», да не абы какой, а такой, что хрен вывезешь».

— Зачем убивать?

— Ты как бы отпускаешь, освобождаешь, прежнего проводника. Это ведь не Альберт исполнил желание твоего одноклассника, а дом, а может и сам район. Здесь, на районе, вообще много интересного и странного, а ещё больше страшного.

— И что теперь делать?

— Приведи в квартиру того, кто сделал тебя «заложным», пока районы не разъединились. Завтра последний день. Не успеешь, останешься вместо одноклассника, дому без разницы, кто будет проводником.

— Как я выберусь из дома? Подъезд закольцован и урод этот, вонючий…

— Утром подъезд разкольцуется, тогда и «Король червей» исчезнет.

— Кто исчезнет?

Что-то неприятно липкое и шершавое скользнуло по Лёхиной шее. От омерзения Пономарёва передёрнуло. Рука нырнула под капюшон мастерки и, нащупав что-то извивающееся, извлекла на свет.

В пальцах Лёхи крутился, словно издевательски танцевал громадный опарыш. Алик осёкся, лицо его пошло мелким тиком, щёки побледнели, а губы скорбно изогнулись.

— Блин! — завопил он срывающимся голосом, и столько в нём было страха, что Лёху мороз продрал по коже.

Алик выхватил у Лёхи опарыша, швырнул его на пол и с силой наступил пяткой. А после подхватил Пономарёва под локоть, рывком поднял и потянул к двери.

— Извини, но тебе надо уходить.

— Куда? — попытался упереться ничего не понявший Лёха.

Несмотря на худобу, Алик оказался чертовски силён. Он легко доволок сопротивляющегося Лёху до двери.

— Извини, — Алик не смотрел на Лёху, — «Король червей» пометил тебя, и пока он до тебя не доберётся, не отстанет. А теперь, когда ты приволок на себе его личинку, от «короля» и дверь не спасёт. Он придёт и вместе с тобой меня сожрёт.

— Да кто он это «король»?

Клацали отпираемые замки входной двери.

— Ещё один обитатель дома.

— И что, ты так просто отдашь меня ему на растерзание?

— Прости, — третий раз извинился парень, — мне нельзя сейчас умирать. Я…

Недоговорив, он вытолкал Лёху в тамбур.

— А мне, мне что делать?!

— Найди квартиру Альберта, того, чьё место ты должен занять. Там «король» тебя недостанет, там твоя территория.

— Как, как я её найду?! — во весь голос блажил Лёха. — Я, б..ть, заходил в пятиэтажную «хрущобу», а сейчас это девятиэтажка!

— Представь себе дверь квартиры, во всех подробностях и очень захоти попасть внутрь, — Алик сунул Лёхе трость и вытолкал на лестничную площадку.

— Прости, — в который раз извинился Алик. — Мне, правда, очень жаль.

— Подожди! — замолотил Лёха клюкой по двери. — Как мне выбраться с района?

— На рассвете подъезд откроется, сможешь уйти. Ещё раз повторяю: найди того, кто тебя подставил, и приведи сюда.

— А если я просто сбегу и не вернусь?

— Тогда «Король червей» придёт за тобой и тебя ничего не спасёт, — еле слышно донеслось из-за двери. — Ищи квартиру.

Вонь накрыла лестничный марш, а следом сверху донеслось знакомое.

Шлёп. Ш-ы-ы-х. Пауза. Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Тоненько взвыв, Лёха заковылял вниз по лестнице.

12

Лёха сидел, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки.

Выйдя от Алика, он долго бежал, ну как бежал — ковылял, опираясь на трость и цепляясь за перила. Вонь то нагоняла его, то пропадала. «Пономарь» впал в странное полузабытье: ни мыслей, ни чувств, ни желаний.

Лёха брёл, вызывая и вызывая перед внутренним взором образ заветной двери. Деревянная, крашенная в отвратительный грязно-коричневый цвет, покрытая сетью трещинок, с криво приделанным стеклопластиковым номерком в виде горизонтального ромба с цифрой четыре, и ручкой изляпаной краской. Сколько он сделал кругов по подъезду, прежде чем уткнулся носом в страстно желаемую дверь под номером четыре, Лёха не знал. Но, наверное, много, потому что вывихнутую ногу он не чувствовал, а здоровая ощущалась толстым негнущимся шлангом, наполненным горячей жидкостью.

Ввалившись в крохотный коридор, Лёха запер дверь и, без сил повалившись на пол, отрубился.

Очнувшись, он дополз до ванной, напился, умылся и, размотав бинты, осмотрел ногу. Распухшая, синюшного цвета, пульсируя, она почти не болела. Лёха переполз на кухню, нашёл в морозилке замороженные куриные окорочка и примотал их к ступне. После переполз в комнату. Трупа в ней не было, как не было и крови, размазанной по полу. Даже ножа, которым слепой себя зарезал, не было. Ни медного запаха крови, ни вони вывалившихся потрохов, ни смрада содержимого желудка, вообще никаких следов присутствия слепого в квартире Пономарёв не заметил. Всё остальное было на месте. Даже молчаливые ходики над дверным проёмом. Очень хотелось выпить и покурить, но водка и сигареты сгинули вместе с курткой где-то в недрах дома.

До рассвета оставалось всего ничего, поэтому он сидел, положив голову на шершавую столешницу, и ждал. Вопросы, потревоженными пчёлами, роились в голове. Что загадал Зубов? Почему решил подставить его? Кто такой Алик? Как он оказался в проклятом районе и что загадал? Что за «Король червей»? Можно ли пожелать бессмертия? Откуда район вообще взялся? Аня, Ромыч, «Дуремар» — кто они или что они? Видения? Призраки? Пленники дома? Бред его воспалённого воображения?

Минуты тянулись так невыносимо медленно, что «Пономарь» не выдержал и отправился на кухню. В верхнем ящике он нашёл пузатую бутылку, до половины наполненную тёмно-янтарной жидкостью. Понюхав горлышко, Лёха удовлетворённо кивнул: пахло как нужно — клопами, а не сивушными маслами и спиртом. Значит, в бутылке коньяк, а не виноградный колер на основе спирта.

Начистив полстакана жидкого янтаря, Лёха на миг задумался: стоит ли развязывать? Но вспомнив «Короля червей», отбросил колебания и влил в себя терпкую горечь.

Напряжение чуть отпустило, и Пономарёв вернулся в комнату. Там он принялся терпеливо ждать, когда белёсое марево за окном окончательно рассеется и можно будет уйти. В тяжёлой голове правила бал звенящая пустота. Как он приведёт «Зуба» в квартиру, Лёха не знал, но знал точно: обязательно его сюда доставит. Хоть тушкой, хоть чучелком, но «Зуб» взвалит на себя ношу, которую так ловко перекинул на Пономарёва.

Резкая трель ударившего по нервам звонка, заставила его вздрогнуть. Он встрепенулся, отгоняя сонную одурь, и вытянул из кармана настойчиво трезвонивший телефон.

— Да, — Лёха осторожно прижал динамик к уху.

Сквозь треск помех слабо донеслось.

— Привет, Пономарёв.

— Привет, Зубов.

Лёха не удивился звонку, чего-то подобного он ожидал. Было бы странно, если бы «Зуб» не проверил, как всё прошло. Ни за что бы он не пропустил миг торжества. Поставить ногу на грудь поверженного противника — это наслаждение поострее оргазма будет. Лёха бросил быстрый взгляд в окно. Молочная пелена потихоньку начала сменяться мертвенным синеватым светом. Ещё немного и рассветёт.

— Вот решил проверить, сделал ты дело или нет. По голосу слышу — сделал!

Зубов даже и не пытался скрыть злорадного ликования.

— Зачем?

— Что зачем? Зачем я подписался на этот блудняк? Или зачем подставил тебя?

— Объясни и то, и то.

— Объясни… — издевательски передразнил Зубов и вдруг злобно рявкнул. — Демченко!

— Что Демченко? — не понял Лёха.

— Ты, сука, даже не помнишь, кто это?! — перешёл на срывающийся фальцет одноклассник. — Ты… — захлебнулся он возмущённым визгом. — Мразь! Сука! Тварь!

Зубов уже не визжал — хрипел, задыхался, перхал — злобой, ненавистью, отчаяньем.

— Ты, Костяныч, если хочешь по существу, что сказать — предъяву там кинуть, претензии выдвинуть, — так говори, а собачить меня не надо, за это и ответить можно. И я помню, кто такая Демченко… Юлька. Только она здесь при чём?

Конечно, Лёха помнил самую красивую девочку их класса, если не всей школы. Помнил её маленькие грудки, гладкий шёлк живота, сладкие поцелуи и жаркие стоны. И ещё, что он был у неё первым.

— А-а-а-х… — наконец справился с чувствами Зубов. — При чём? Ты и впрямь урод, Пономарёв! Ты ей жизнь сломал, и как бы не при делах. Да? Мразь!

— Толком объясни, — Лёха совершенно не понимал, что хочет донести до него одноклассник. — Я Демченко с выпускного не видел. Так что разложи суть претензий, так сказать, по полочкам.

«Зубовы» обидки совершенно не интересовали «Пономаря». Чтобы он там не натворил, чем бы не обидел одноклассника, в любом случае это было не настолько серьёзно, чтобы кинуть его в такое дерьмо, в которое окунул его Костян.

Лёха просто тянул время в ожидании, когда разкольцуется подъезд и можно будет покинуть район и встретится с одноклассником лицом к лицу.

— По полочкам, значит? — тон Зубова стал совершенно ледяным. — Ладно, слушай.

«Ну, давай, жги глаголом, изливай на меня свою желчь. Посмотрим, как ты запоёшь, когда я упакую тебя в багажник и привезу сюда». «Пономарь» смотрел на наливающуюся бледностью синеву за окном, вполуха слушая Зубова.

— Урод, гниль, ты хоть знаешь, что Юля забеременела от тебя? А когда поняла, аборт было поздно делать. А она сделала! — с каждым словом лёд в голосе Зубова таял, превращаясь в лужу ярости и злобы. — Папаша её, урод и мразь, заставил!

«Это не желчь, — думал Пономарёв, слушая одноклассника, — это самый настоящий яд, разъедающий почище соляной кислоты».

— Юля чуть кровью не истекла, у неё там что-то не выдержало, лопнуло. В реанимации месяц лежала. А потом головой двинулась, с куклой, как с младенчиком нянчиться стала. В психушку отъехала на полгода. Дальше — больше…

Зубов задохнулся, закашлялся, оборвав пламенную речь на середине.

— Я не знал всего этого.

— Да мне по херу! Я как узнал, к ней рванул… Я ведь в неё влюблён был, с пятого класса… Думал на выпускном к ней подойти… признаться в любви… а тут ты, мразь, шваль подзаборная… Она ведь была влюблена в тебя  с девятого класса… А ты, мразь, внимания на неё не обращал, знал, что не даст, а на выпускном воспользовался тем, что она… в тебя… как кошка…

С каждым словом речь Костика становилась всё более сбивчивой. И всё явственнее Лёха слышал в его голосе не ярость и злобу, а боль и горечь.

— Извини…

— На хер мне твои извинения! В жопу их засунь, понял?!

Зубов почти завыл.

— Я в больничке её навещал… Думал — забудет, оттает, сладится у нас… А Юляша, словно замороженная. Молчит, в одну точку смотрит, но ничего, я терпеливый. Думал, моей любви хватит на двоих… Не хватило. Она, конечно, чуть пришла в себя, хоть как-то реагировать стала, но всё равно словно неживая, словно в ней умерло что-то. Пить начала, с какими-то уродами типа тебя, связалась. Я от отчаяния начал по бабкам ходить, колдунам всяким… Думал, если наука бессильна, так есть ведь что-то иное… Без толку всё! Шарлатаны одни, только деньги тянули.

Лёха слушал, до боли в костяшках стискивая телефон. С каждым словом Зубова в нём что-то скрючивалось, сморщивалось, затягивалось тугой спиралью, мешая нормально дышать.

— Но я нашёл. Сначала туманные слухи, мол, есть в нашем городе район странный, в котором можно исполнить любое желание. Я начал рыть, и я нарыл: Мочанга — проклятый район. А на районе «Дом желаний» есть, который желания исполняет. Как я район нашёл, как в дом попал, даже и не спрашивай. Я попал и загадал, и слепой всё исполнил, правда, и плата была непомерная. Теперь ты знаешь какая, да?

Лёха кивнул, он почти совсем не мог дышать.

— Чё молчишь, неинтересно?

— Интресно… — еле выдавил из себя «Пономарь». — Чё… згдл…

— Не понял, чего ты там бормочешь? Впрочем, неважно. Счастье я захотел, для себя и Юляши, чтобы забыла всё, что с ней случилось, чтобы мы зажили вместе. Счастливо. Мы со слепым договор заключили на то, что я через пятнадцать лет приду и займу его место. Как тебе требование, а?

Спираль в груди Лёхи стянулась до предела и чуть ослабла, впуская немного воздуха в лёгкие и позволяя говорить.

— Нормально. За счастье платить надо.

— Вот и я так решил. Чёрт с ним, думаю, пятнадцать лет — это много, а пятнадцать лет счастья — так и подавно. А за это время многое может измениться: или шах сдохнет, или ишак. Юляша оттаяла, пить бросила, на работу устроилась и, не поверишь, вроде как полюбила меня. Жаль, с детьми не сложилось. Уж не знаю, то ли магия проклятого района бессильна оказалась перед нашими криворукими коновалами, что дочиста выскребли Юлю, то ли я, когда загадывал, об этом не подумал.

Алексей слушал Константина, уткнувшись лбом в стол — голова вдруг стала пустой-пустой и тяжёлой-тяжёлой — чувствуя лишь стыд, бессилие и гнев.

Стыд перед Юлькой. Он всегда знал, что она смотрит на него щенячьими глазами. Стыдно за похоть свою мимолётную. За то, что подпоил и воспользовался её влюблённостью. За то, что не удержал свой хер в штанах: сунул, кончил и хоть трава не расти. Уехал и забыл, что есть влюблённая в него дурочка. За то, что и не подумал предохраняться. Решив, куриным своим мозгом, — один раз не Дед Мороз, авось и пронесёт.

Бессилие перед Константином и его правдой. Он сам бы на такое пошёл, чтобы предотвратить тот роковой вечер, когда погибла Аня.

И гнев на себя, за то, что по глупой своей безбашенности, наглости и эгоизму, бравируя перед дружками, такими же тестостероновыми дебилоидами, не осознавая всю подлость ситуации, поспорил на её невинность.

— А, чё, пацы, спорим, я Демченко на выпускном распечатаю?

— Да, ты гонишь.

— Забьёмся по пятаку с рыла?

За то, что тайком подливал ей водки в шампанское и шептал всякие благоглупости, обещая всё и ещё немного в придачу.

Алексей глухо застонал и впился зубами в мякоть ладони, чтобы не завыть.

— А потом, — голос Константин долбил и долбил в самое ухо, донельзя сжимая пружину в груди, — я узнал, что ты в город вернулся. Ну, вернулся и вернулся, хрен с тобой, главное — маршрутами не пересекаться. Увидел тебя случайно, и такая ненависть у меня возникла, такая злость, такая ярость… Что я аж кушать не мог, спать не мог, работать не мог, ничего не мог. Только о тебе думать, мерзкую харю твою представлять, самодовольную и наглую. Вот и подумал, а с каких таких щей я должен хлебать ту кашу, что ты заварил? Ты же минимум три жизни сломал. Разве я не прав? Начал искать как договор с проклятым районом обойти и на тебя его повесить. Прикинь, нашёл и…

Пружина в груди, перетянутая до предела, наконец, лопнула. Алексей уронил телефон, ещё слыша невнятный бубнёж Константина. То плаксивый, то яростный, то почему-то просящий. Но что именно говорил одноклассник, он уже не понимал.

Тонкий, едва слышимый голос, зародившийся в недрах Лёхиной головы, голос той самой пресловутой совести, которую многие обменяли в школе на ластик, зашептал тихо, но настойчиво.

«Может, прав Константин Зубов, бывший зачуханный одноклассник, несчастный влюблённый и просто сжираемый огнём ненависти человек, и это ты, Алексей Пономарёв, — лудоман, алкоголик и наркоман, преступник и просто мудак по жизни, одним фактом своего существования во всём виноват? Не будь тебя Аня и Ромыч были бы живы. А у Юли сейчас была бы не фантомная жизнь, заштопанная по живому непонятным колдовством, а любящий муж и пара-тройка детей?

Сам-то ты, Алексей, чего в жизни добился? Кому принёс счастья? Может, ты любишь кого? Без сомнения: «синьку», «ганджибас» и азарт. Может, тебя кто любит? Три раза ха! Нет такого человека. Разве что мать, так она год, как умерла, а ты, вот ведь «человек хороший», так ни разу на могиле и не был.

Может, ты достоин этой участи — заменить слепого в «Доме желаний»? Может, это твоё чистилище, и тебе следует очиститься в нём, дабы попасть вместо ада, который по делам твоим светит тебе как солнце над жаркими Карибами, в иное место?»

— Но ведь не я желание загадывал, не я договор подписывал, не мне отвечать… — Лёха тихо спорил с голосом совести. — Не хочу я чужую статью на себя брать, не хочу! Я отсидел за свои грехи. Искупил! Сполна!

А голос всё не унимался, с каждым словом из слабенького и дрожащего, превращаясь в уверенный и настойчивый.

«Назови пять причин, по которым тебе стоит уйти отсюда? Кто тебя ждёт? Что тебя ждёт? Кому ты нужен? Кто тебе нужен? Ради чего ты живёшь? Ради кого ты живёшь? И ради чего ты готов умереть? Наркота, бухло, игра? Есть ли вообще смысл в твоей жизни? Что ждёт тебя впереди?»

— Мне всего тридцать пять, я всё могу изменить. Могу? Могу?! Могу! — шептал Лёха в пустоту комнаты.

«Ты наркоман, алкоголик и лудоман. Ну, приведёшь ты Костика сюда, дальше что? Чем «Гансу» долг отдавать будешь? Или ты думаешь — это твой последний косяк перед ним? Думаешь, не будет больше проигрышей и долгов неподъёмных? Думаешь, не прикопают тебя за долги где-нибудь загородом?»

— Я завяжу!

«Конечно, завяжешь. Заменишь на что-нибудь другое. Да? На что? Опять на «ханку» или на «синьку»? Ты же игрок! Ты без азарта не можешь, тебя же трясти начнёт на «отходняках», и ты, чтобы снять ломку, опять развяжешься! — голос вдруг сделался усталым и безразличным. — А, впрочем, решай сам».

«Ты же игрок. Ты же игрок. Ты же игрок… — набатом звучало в голове Алексея».

Алексей достал из тесного кармана джинс последнюю пятирублёвую монету. Подкинул, поймал. Пятак лёг в ладонь реверсом вверх. Номинал, порядком исчёрканный, с глубокой щербиной, отделяющий верхний хвостик, и тёмным пятном в полуовале, походил на глаз, пристально смотрящий на Пономарёва. Алексей покачал ладонью, ловя монетой бледные рассветные лучи. Глаз, словно бы подмигивая, спрашивал: «Сыграем?»

Сыграем!

Пятак взлетел, подброшенный сильным щелчком.

Алексей прикрыл глаза. Загадал.

«Орёл» — жить Косте с Юлей долго и счастливо.

«Решка» — тянуть «Зубу» лямку в «Доме желаний».

Закрутился, завилял в воздухе пятак и, пролетев мимо ладони, покатился, звонко цокая по полу. Замер в трещине между половиц боковой поверхностью вверх. Ребристый «гурт», поймав слабый луч осеннего солнца, отразил его прямо в глаз Алексею, словно говоря.

— Сам решай, Алексей, сам. Сколько ещё будешь перекладывать ответственность за поступки на свои же слабости и зависимости? Как долго будешь твердить: «Какое время, такие и поступки. Не мы такие — жизнь такая. Так, мир устроен, не нам его менять?»

— Сам, — повторил за лучиком Алексей. — Сам! — Закричал он в тишину квартиры и засмеялся громко и... облегчённо.

Тик-так-тик-так.

Ходики, казавшиеся мёртвыми, ожили и начали отсчитывать новый срок.

Конец.

Сбоку навалился, Ромыч, лучший друг Лёхи, дыша в лицо смесью конька и лимона, обхватил за плечи, начал трясти, но не агрессивно — по-дружески.

— Принёс?

— Ну… — Лёха хлопнул себя по карману, где прятался завёрнутый в несколько слоёв изоленты шарик.

— Без б? — Ромка быстро облизнул губы.

— Без б, п и других букв алфавита.

Лёха продемонстрировал другу «чек», который тот нервно выцарапал из его пальцев.

— М-у-р-р… — Пономарёва подхватили под локоть, гладкий язычок лизнул ухо, а тонкие, горячие, словно в лихорадке, пальцы погладили щёку. — Милый, а мне…

Лёха обнял Анюту за талию, притянул к себе и поцеловал в мягкие, пахнущие мятой, ромом и лаймом губы.

— Там двоим хватит.

Горячая волна «быстрого» текла по телу, требовала энергичного движения, любого, лучше — танца. Лёха сильнее прижался к Анюте, потёрся о её бедро стоявшим колом пахом. Больше танцев ему хотелось секса: быстрого и яростного, как электрическая вспышка.

— Хочу тебя… Прямо сейчас…

Аня что-то мурлыкнула, сквозь реку «эмбиента» Лёха едва расслышал.

— Пять минут. Носик припудрю — и я вся твоя…

Она вывернулась из его объятий и ускользнула вслед за Ромычем.

Лёха яростно затряс рукам, начал что-то орать, прыгает и…

Перед глазами предстала распахнутая створка панорамного окна, внизу — фигурки, кажущиеся крошечными с высоты восемнадцатого этажа. Изломанные, тонущие в луже крови, отсвечивающей чёрным в сумраке ночи.

Чёрт! Чёрт! Чёрт! Сука! Сука! Сука!

Лёха опрометью бросился вслед за друзьями.

Ромыч уже раскатал две дороги на зеркальном столике и теперь ждал, беспрестанно облизываясь, пока Анька, закусив красивую губу, отрежет маникюрными ножничками часть от коктейльной трубочки.

— Нет…

В последний момент Лёха успел пинком отбросить зеркальный столик к окну. Звон стекла, удивлённая физиономия Ромыча и испуганная Ани.

— Нельзя… — голову ломило, перед глазами поплыло, перед тем как провалиться в безвременье, он, еле ворочая языком, выдавил. — «Дерьмо» разбодяженное…

Застонав, Лёха с трудом разлепил веки. Пространство двоилось, а голова гудела, будто по ней пару раундов отработал боксёр-профессионал.

Сев «Пономарь» осмотрел сначала себя, спал он одетым, хорошо хоть не в куртке, затем комнату. Та была смутно знакомой. Но чья эта «хавира» он вспомнить не мог. Хотелось одновременно пить и ссать, казалось, пах вот-вот взорвётся. Лёха застонал и вмазаться, как в старые добрые времена. Чтобы тусклый, размазанный по серой стене мир вновь заиграл красками, обрёл плотность и глубину.

Зажав член в кулаке, чтобы не обмочиться, Лёха рванул в туалет, бешено задёргал ручку.

Заперто!

Скрючившись, «Пономарь» ринулся на кухню. Раковина до самого крана была завалена грязной посудой. Выматерившись, Лёха вышвырнул часть тарелок на разделочный столик и, с трудом справившись с ширинкой, принялся, поскуливая от облегчения, орошать оставшуюся в раковине посуду.

За стеной шумно опорожнился унитаз, дверь протяжно скрипнула, и Лёху окликнул смутно знакомый женский голос.

— «Пономарь»…

Не поворачивая головы, Лёха невнятно буркнул.

— Ну…

— Ты чё там делаешь?

Наконец-то излившись и спрятав вялый член в джинсы, Лёха, отступил от осквернённой раковины и увидел говорившую.

Б..ть! Б..ть! И ещё раз — б..ть!

Аня, Анечка, Анюта — цветочек, одуванчик. Когда-то стройная, с оттопыренной круглой попкой, задорно торчащими сисечками и копной светлых волос. Сейчас она выглядела жуткой карикатурой на саму себя.

Вместо шарика кудряшек — спутанный грязный колтун. Сквозь прореху в грязной футболке виднеется жухлая грудь с вялым кривым соском. Вислый зад, живот под футболкой торчит вперёд, словно у беременной. Ноги тощие, в каких-то пятнах и язвочках, с похожими на мосластые кулаки коленями. Худые руки от локтей до запястий в чёрной коросте запёкшихся игольных проколов.

От вида подруги Лёху замутило. Кислотная отрыжка подступила к горлу, мучительно сглотнув, он с трудом подавил её.

— Ан… — начал «Пономарь», осёкся и в ужасе отшатнулся. — Какого хрена здесь происходит? Ты мертва! — заорал он, отшагивая назад. — Гнилого «ореха» цепанула и вышла потом в окно, с Ромычем за ручку!

— Ты, чё, истеришь?

За спиной Ани возник Ромыч. Худой, как скелет, с похожим на барабан животом туго обтянутым невнятного цвета майкой-алкоголичкой.  Беспрестанно почёсывая предплечья — все в язвах: заросших и свежих, сочащихся гноем и сукровицей, — товарищ презрительно скривил губы.

— Совсем ёб..ся? Ты сам тогда всё раскидал, чесал, мол, там «дерьмо» голимое, что его нельзя... — товарищ осёкся, прищурился с хитрецой. — Или глюканул? Только с чего? Закинулся с утреца, а? Чем? Ты вчера клялся, что нет ничего. Пиз..л? Колись, падла!

— «Пономарь»… — после небольшой паузы продолжил он просительно, — есть у тебя чего? Поделись, а? Мочи нет, как ломает. Тебе Анька за это даст.

Прекратив почёсывания, он ухватил Аню за отвисшую грудь и принялся жадно мять её. Другая рука нырнула девушке под короткий подол футболки, залезла в трусы и с омерзительным хлюпаньем завозилась там.

Лёха, не в силах поверить увиденному, отчаянно замотал головой, надеясь вытрясти из неё картину двух совершенно опустившихся «нариков». Тошнота вновь напомнила о себе, стремительно подкатившим к горлу ядовито-желчным комком.

— Во, она готова, мокрая вся.

Мёртвый, давно мёртвый и уже сгнивший в могиле товарищ, вытянул руку из трусов девушки и продемонстрировал грязные, влажно поблёскивающие пальцы.

Мёртвая, давно мёртвая и уже сгнившая в могиле подруга, растянула губы в жуткой улыбке и, показав коричневые пеньки зубов, стянула с себя трусы.

— А, хочешь… — она облизнулась. — Отсосу, а? Только поделись…

Почти ничего не видя от навернувшихся слёз, Лёха боролся со стремящейся на волю рвотой. Аня потянулась к нему. Лёха отшатнулся, спина упёрлась в стену. От прикосновения сухих шершавых пальцев подруги Лёха вздрогнул от отвращения, и его начало рвать прямо на девушку.

— Фу, дурак, ты чего? — завизжала Аня.

Лёху рвало мучительно и долго, густой буро-коричневой массой, похожей на свежее дерьмо.

— Что, Лёшенька? — голос девушки превратился из визгливо-тонкого в чавкающе-прешипётывающий. — Воротит тебя от нас?

Аня, или то, что приняло её форму, стянула заблёванную футболку, и Лёха с ужасом увидел на её животе рот. Узкогубый, растянутый, как у клоуна, с широкими и тупыми, словно у осла, зубами. Именно он и обратился к Лёхе.

Голый по пояс Ромыч, или тот, кто занял его тело, пристроился рядом с Аней. На его вываленном вперёд животе кривился такой же, как у девушки, рот.

Рты, какие там рты — клоунские пасти — весело скалились.

— Значит, когда ты нас на «дурь» подсаживал, тебя не воротило, да? — прошамкала пасть на животе Ромыча.

— Не воротило, — подтвердила пасть с живота Ани. — И когда мной за дозу расплачивался, тоже не воротило.

— Что будем с ним делать? — пасть на животе Ромыча жадно чавкнула.

Не дожидаясь ответа, Лёха ударил, вложив в удар весь свой ужас и панику. Правый боковой отбросил девушку на раковину. Гремя бьющейся посудой, она повалилась на пол. Левый боковой уронил друга на приставленный к стене стол. Тот скрипнул и развалился.

Лёха прыгнул между вяло шевелящимися на полу телами, и выскочил из кухни. Ладонь Ани вцепилась ему в левую голень, дёрнула. «Пономарь» упал, пребольно стукнувшись локтями, и почти сразу в правую ногу впились пальцы Ромыча. Рывок, и Лёха, скользнув ладонями по грязному линолеуму, вновь оказался на кухне.

Перевернувшись на спину, «Пономарь» начал яростно отпинываться, но монстры оказались сильнее. Несколько болезненных ударов, и вот они возвышаются над ним, прижав босыми ступнями его руки к полу.

Прекратив бесполезные попытки вырваться, Лёха заорал, брызжа слюной, страхом и яростью.

— Что вам от меня надо!

— Мы хотим… — чавкнула пасть на животе бывшей девушки.

— Чтобы ты страдал… — шамкнула пасть с живота бывшего друга.

— Как мы… — закончили они в унисон.

Голоса их слились в жуткий чавкающе-шамкающий хор.

— Это ты виноват…

— В чём, в чём, б..ть, я виноват?

Твари наклонились, показывая ему руки с жуткими проколами.

— Это я подсадил вас на наркоту? — Лёха смеялся и плакал одновременно. — Я вас заставлял? Силком пихал в вас «дерьмо», да?

— Нет, — кривится губы с живота бывшей девушки.

— Нет, — соглашается с ней пасть на животе бывшего друга. — Ты просто убил нас.

— Теперь мы здесь мучимся, — заканчивают они одновременно.

— Я… Я убил вас? — Лёха прекратил вырываться. — Вы просили — я принёс.

Твари одновременно кивнули, скаля тупые зубы, и закончили.

— Да! Принёс! Подсунул гнилое «дерьмо», бросил одних, и вот мы здесь: в грязи, дерме, муках — в вечном аду ломки.

— Я… я не проверил «товар»… поверил «банчиле»… сам был в приходе… думал…

— Мы хотим… — оборвала пасть на животе Ани вопли Лёхи.

— Чтобы ты… — пасть на животе Ромыча облизала тонкие губы длинным сизым языком.

— Мучился вместе с нами вечно! — закончили пасти в унисон и торжествующе загоготали.

— А чтобы ты не сделал ноги… — тварь, принявшая обличье Ани, пошарив в раковине, достала большой нож и чавкающе захохотала, заухала, закривлялась… — Мы их тебе отрежем!

— И руки тоже! — добавила тварь, занявшая тело друга.

Лёха яростно взвыл, выгнувшись дугой, словно к его заду поднесли оголённый провод. Пинок пришёлся прямо по оскаленной пасти на животе Ромыча. Широкие и тупые зубы вгрызлись в ступню. Лёха снова взвыл, на этот раз от боли. Рванул на себя ногу, чувствуя, как под зубами твари трещит кожа ботинок. И снова ударил, на этот раз в пах. Тварь завыла, зашлась лающим кашлем и завалилась на пол.

Руку ожгло болью. Нож распорол рукав мастерки и, оставив глубокую борозду, вновь взлетел вверх. Лёха, перехватив второй удар, подбил ноги бывшей подруги. Та звонко хлопнулась виском о пол и замерла.

Кряхтя и ругаясь, Лёха поднялся и безумным взглядом обвёл разгромленную кухню. У окна, подвывая и суча ногами, пытался встать Ромыч. У раковины, скребя пальцами по полу и тихо поскуливая, возилась Аня.

— Ребята… — слова еле пробрались сквозь сжимающий горло спазм. — Я… виноват… простите…

Недоговорив, он бросился к входной двери.

8

В подъезде подвёрнутую ногу вновь прострелило болью. Скрежетнув зубами, «Пономарь» похромал прочь от квартиры. Спустившись на три пролёта, Лёха почти рухнул на ступени.

Тупо болела вывихнутая нога, остро — распоротая ножом рука, неприятно ныли отбитые при падении локти.

Мысли сонными мухами ворочались в голове уткнувшегося лбом в перила Лёхи.

«Что это, к дьяволу, было? Если морок, видение, кошмар наяву, то почему его раны не исчезли? Если всё по-настоящему, то почему твари не кинулись за ним? Может, и этого зловонного шлёпающего монстра тоже не существует?».

От воспоминания об огромном безносом уроде Лёху передёрнуло от страха.

Сквозь дыру в мастерке Лёха осмотрел руку. Глубокая царапина уже не кровоточила, даже перевязывать не надо. В два приёма отодрав от футболки полосу ткани и кое-как стянув ботинок, Лёха туго перемотал начавшую опухать ступню. Стало полегче, хромая, но идти он мог. Не со скоростью, конечно, лани, но и беременная черепаха его не догнала бы.

Зябко передёрнув плечами — куртку он оставил в квартире — Лёха скорчился на ступенях. Перед ним во весь немалый рост встал вопрос: что делать?

Тело болело, хотелось пить. Хорошо хоть позывов в туалет не было. Адреналин схлынул, и усталость свинцовым одеялом легла на плечи. Хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть, чтобы утром проснуться в своей постели и оказалось, что «Зуб» с его лёгким заказом и дом с монстрами — это всего лишь кошмар.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Пауза.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

По лестнице, в облаке вони, подволакивая ногу и роняя червей на ступени, спускался монстр.

Лёха заскулил.

Складки кожи вокруг дыры на харе монстра дрогнули, пошли волнами, башка повернулась в сторону «Пономаря». Веки в потёках гноя шевельнулись и начали приподниматься. Лёха вдруг понял: если уродище увидит его, это будет конец. Очень мучительный и долгий конец его, Лёхи, существования.

Не обращая внимания на боль в ноге, гигантским прыжком он ушёл с направления взгляда и, держась за перила, на одной ноге поскакал вниз.

Пятый этаж. Четвёртый. Третий.

Остановился «Пономарь» только тогда, когда шлёпающие звуки стихли, а вонь исчезла. Тяжело выдохнув, похоже, оторвался, он устало прикрыл глаза.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Пауза.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Сердце ухнуло куда-то в область мошонки. Обречённо Лёха открыл глаза и медленно, очень медленно обернулся. До монстра оставался один лестничный марш.

Сука!

Лёха ринулся вниз, миновал второй этаж, первый и очутился на девятом.

«Надо спрятаться в квартире, — билось в голове, — потому бежать дальше нет сил».

Лёха дёрнул дверь слева — заперто! А вот с правым тамбуром ему повезло: железная створка легко поддалась и распахнулась. Первая дверь — массивная, со светло-коричневой отделкой под дерево — была заперта. «Пономарь» подковылял ко второй — невзрачной и сильно пошарпанной, — вцепился в ручку, повернул и рванул на себя. Открыто! Ввалившись в квартиру, он с грохотом захлопнул за собой дверь.

9

— Пришёл? — недовольно прогнусавили из темноты.

— Типа того, — Лёха переступил с ноги на ногу, под подошвами тревожно скрипнули половицы.

Луч тусклого жёлтого света от зажёгшейся лампы лунной дорожкой добежал до Лёхиных ног.

— Принёс?

— Принёс.

— Проходи тогда. Только башмаки скинь.

— Нах пшёл… — буркнув так, чтобы обладатель гнусавого голоса не услышал, Лёха посмотрел на грязные разводы на полу и, не разуваясь, пошёл на свет лампы.

Тощая пачка купюр шлёпнулась на покрытый рваной клеёнкой стол.

— Вот, больше нет… — углядев на желчном лице «Дуремара» недовольную гримасу, Лёха поспешил добавить. — Пока…

«Дуремаром» Пономарёв называл хозяина квартиры. Тот и вправду был похож на продавца лечебных пиявок: длинный череп, лошадиное лицо и редкие волосёнки.

— Пока, б…ть, — ещё больше скривился «Дуремар». — А, мне что делать, а?

Он ткнул себя пальцем в загипсованную ногу.

— Ты ж, мне, падлюка, всю жизнь поломал…

«Опять завёл свою шарманку, — Лёха закатил глаза. — Да, была она у тебя жизнь?»

— Ты глаза не закатывай, не закатывай. Из-за тебя, суки…

Лёха скривился, как от зубной боли, и начал закипать. «Терпила» и раньше на словах позволял себе многое, но сегодня, походу, он решил перейти грань.

— Я прохерачил работу своей мечты. Если бы не ты, тварь, проехавший по моей жизни, катком, я бы сейчас где-нибудь под пальмами загорал. Что ты лыбишься, что лыбишься?

Гнусаво завопил «Дуремар», тыча обличающим перстом в «Пономаря». Тот не улыбался, а, наоборот, с каждым оскорблением в свой адрес хмурился всё сильней.

— Полегче на поворотах, — у Лёхи вдруг заболела рука, будто по ней полоснули ножом, и заныла стопа. Да так сильно, что он перенести вес тела на одну ногу. — Я виноват — базара нет. Поэтому и пошёл с тобой на мировую.

Лёха пошёл на мировую не из-за того, что сбил этого мудака — клал он на него болт. А потому что «тачила», на которой он так неудачно проехался по «терпиле», была краденая.

— Я тебе уже больше ста штук забашлял, и это не считая расходов на больничку, колёса и прочие пилюльки и укольчики.

— Мы на триста тысяч договаривались… — вызверился на Лёху «Дуремар» — Где остальное? Так и будешь меня подачками кормить? Сколько здесь?

— Десятка.

— Десять тысяч? Да ты… — «Дуремар» потерял дар речи. — В конец охерел, морда воровская? — наконец выдавил он.

— Ах, ты… — на этот раз озверел Лёха. — Ху…сос! — его кулак замер в сантиметре от острого носа «терпилы». — Сам, падла, вылез мне под колёса. Мне, сука, легче было тебя в багажник кинуть и в лес отвезти, чем вошкаться с тобой и башлять без меры.

— Ты, ты… — «Дуремар» аж поперхнулся от негодования. — Кинуть меня хочешь, да?

И, не дав вставить Лёхе ни слова, заблажил, всё больше и больше набирая обороты.

— От меня жена ушла! Когда узнала, что работа мимо меня пролетела. Что со мной нянькаться надо, лечить, деньги тратить. Да я… да я… А ты… А ты…

— Я всё выплачу… — Лёха примиряюще поднял руки. Не хватало ещё, чтобы соседи всполошились и ментов вызвали. — И сверху ещё подкину. Ну, нет у меня сейчас таких денег, пока нет.

«Дуремар» не слушал, он вошёл в раж и уже не визжал — орал.

— Ты от меня жалкими грошами откупиться хочешь? Кинуть вздумал, да?

— Что? — Лёха аж присвистнул от удивления такой наглости. — Триста кусков для тебя жалкие?

— Я из-за тебя больше потерял! — орал «Дуремар» не желающий сбавлять тона.

— Да, заткнись уже, мудила! — рыкнул «Пономарь», окончательно выведенный из себя. — Сказал же…

«Терпила» жахнул по столу здоровой рукой и плюнул в Лёху.

«Пономарь» отшатнулся. Нога — б..ть, да с чего бы? — стрельнула дикой болью, заныло порезанное предплечье и отбитые локти.

Порезанная? Отбитые?

Лёха знал, чем всё закончится. Ха — знал! Помнил. Он поломает «Дуремара». Соседи вызовут ментов. И он, присядет на долгий срок.

— Гондон! — визг «терпилы» перешёл в рык, достойный пещерного медведя. — Штопанный!

Рука его, скованная гипсом, взмыла вверх и с грохотом обрушилась на стол.

Бух!

Столешница вздрогнула, но выдержала. Медицинская трость, прислонённая к столу, с грохотом упала на пол.

Бух!

Рука «Дуремара» взлетала и опускалась, с силой грохая по столу. Стол скрипел, шатался, но держался, а вот гипс не выдержал. Пошёл трещинами и распался на части.

Лёха шагнул назад, вывихнутая нога подогнулась, и он чуть не упал.

Всё! Всё было не так! В прошлый раз после плевка он зарядил «терпиле» в морду, тот огрел Лёху загипсованной рукой и заорал: «Помогите, убивают!»

Сейчас же «Дуремар» вцепился в гипс на ноге и разодрал его на части. Голова его — маленькая, заострённая кверху — сплюснулась с жутким каким-то звуком, разошлась в стороны, став похожей на мяч для регби. Нос расползся по лицу, какому, на хрен лицу — морде. Рот разошёлся кровавой раной от уха до уха, клацнули заострившиеся на манер стеклянных осколков зубы. К Лёхе протянулись уже не руки — лапы — широкие, мясистые, с длинными кривыми когтями на шишковатых пальцах. Лапы вцепились в мастерку, плотная ткань под когтями лопнула словно марля. Грудь ожгло болью, по животу побежали редкие струйки крови.

— Сожру! — прорычало чудовище, подтягивая к себе Пономарёва.

Уперевшись рукой в грудь монстра, другой Лёха принялся шарить вокруг себя в поисках какого-нибудь оружия. Как назло, ничего под руку не попадалось. Лицо обдало гнилостное дыхание, ещё немного и зубы вопьются в горло.

Ха! Ха! Ха!

В отчаянье «Пономарь» замолотил рукой в бок чудовища.

Уф!

Монстр выдохнул и ослабил хватку. Чуть отжав от себя клацающую зубами морду, «Пономарь» зарядил чудовищу в ухо. Башка от сильного удара мотнулась, хватка на Лёхиной груди разжалась. «Пономарь», вцепившись противнику в шею, дёрнул — колено с сочным звуком вошло монстру между ног.

Чудовище взвыло, разжало пальцы и рухнуло на стол. Тот не выдержал и развалился.

Лёха вскрикнул — вывихнутую ногу, пронзило болью — и упал.

Под обломками стола заворочался монстр.

— Вер-р-р-рни…

Разобрал Лёха сквозь рычанье.

Нашарив на полу трость, «Пономарь», коротко размахнувшись, ударил чудовищу по башке. В ярости, но скорее от страха Лёха принялся молотить импровизированной дубинкой монстра, невнятно при этом крича.

— Что? Что тебе вернуть?!

— Жизнь… — проскулил свернувшийся калачиком монстр.

— Что? — Лёха замер со вскинутой тростью. — Какую на хрен жизнь?

— Которую отобрал… — сквозь растопыренные пальцы на «Пономаря» смотрел наливающийся кровью глаз.

— Я ничего у тебя не отбирал! — Лёха принялся лихорадочно вспоминать.

Тогда он не убил этого урода, просто отправил в больничку.

— Я не убивал тебя! Ты остался жив! — Лёха почти кричал. — Я отсидел за это. Ты был жив, когда я сел. И когда вышел тоже.

— Был, а потом… — Чудовище кивнуло, потерянно моргая, затем невнятно забормотало. — Перед смертью о тебе, уроде, думал, вспоминал. Хотел, чтобы ты также мучился, страдал… Хотел, чтобы ты сдох. Хотел тебя убить.

— Так ты сам? — рука с импровизированной дубинкой опустилась.

Желание проломить твари башку ушло, как ушли страх и ярость. Их место заняли усталость и толика любопытства. А ещё жажда. Пить, Лёха очень хотел пить.

— Лежи, не дёргайся… — прохрипел он и похромал к раковине.

Лёха жадно припал к льющейся из крана струе и принялся пить отдающую ржавчиной, хлоркой и тухлой рыбой воду.

Напившись, он поднял опрокинутый стул и без сил брякнулся на него.

— И что потом?

— Яркий свет… я иду… — через силу цедил слова «Дуремар». — Потом… темнота… тишина…

— Слушай, я, правда… — «Пономарь» угрюмо глядя в пол, с трудом подбирал слова. — Мне жаль, что так произошло: и авария эта, и драка. Я честно всю сумму хотел тебе забашлять, о которой договорились. Ты тогда палку перегнул, материл, с кулаками кинулся… У меня самого тогда проблем было выше крыше… Я, короче, проигрался по-серьёзному, с наркотой развязал, тут ты ещё… Короче…Планку сорвало…

Сглотнув, горло опять пересохло, Лёха, через силу посмотрел на «Дуремара». Тот сидел, вжавшись в угол, подтянув ноги к груди и обхватив их, уже не лапами — руками. Жуткая, похожая на мяч для регби голова приняла привычную форму. На Лёху с человеческого лица смотрели слезящиеся глаза.

— Ты извини меня… Да… Мне жаль, что так вышло… Если бы я что-то мог изменить, я бы всё переиграл.

Закончив говорить, Лёха встал и, опираясь на трость, похромал к выходу. Смотреть на беззвучно плачущего «Дуремара» сил не было совершенно. У двери он всё же обернулся, вытянул перед собой трость.

— Я позаимствую…

Ему никто не ответил, кухня была пуста.

Окончание следует...

В некоторой ошарашенности Лёха вернулся к нужному подъезду, взялся за ручку и потянул дверь на себя. Та, скрипнув ржавой пружиной, с натугой, поддалась. «Пономарь» осторожно заглянул в сумрак подъезда, пахнущего кошками, кислыми щами и хлоркой. Постоял мгновение, вслушиваясь в тишину, и шагнул внутрь. Влекомая тугой пружиной, дверь толкнула Лёху в спину и с грохотом захлопнулась.

От гулкого эха, прокатившегося по этажам, «Пономарь» вздрогнул, пугливо втянул голову в плечи и замер в сомнении. Лёгкий заказ, и до того вызывавший беспокойство, совсем перестал ему нравиться. Может, плюнуть на остаток денег, свалить от странного дома подальше и попытаться найти недостающую сумму в другом месте? Не вариант.

За две недели обещанных «Гансу» он нужную сумму не наберёт. Даже если бомбанёт пару авто — всё равно нет. Отечественная механика, по которой он был «спец», хороший барыш принести не могла. К тому же, кроме долга перед хозяином «катушки», на плечах Лёхи висел ещё один должок — не такой крупный, но и не маленький, — двести штук вечно деревянных, и это не считая мелких сумм в паре контор микрозайма.

Не в силах решиться хоть на что-то, «Пономарь» яростно почесал предплечье. Вдруг нестерпимо захотелось одновременно пыхнуть, чтобы радостный туман скрыл от него яростную грязь действительности; ввинтить «медленного», дабы погрузиться в медитативное созерцание собственного внутреннего мира, или «быстрого», чтобы поймать весёлый ход ноги и мысли, и залудить стакан водки, дабы размыть обречённую действительность бытия.

Перед Лёхиным мысленным взором предстал запотевший стакан, наполненный «огненной водой» по риску и накрытый сверху, заряженный мутной жидкостью под самый поршень шприцом.

Лёха замычал, впился зубами в костяшку большого пальца, пытаясь болью и медным вкусом крови, смыть наваждение.

Когда видение поблёкло и отступило, он на ватных ногах поднялся на площадку между этажами. Там, чтобы немного успокоиться, он привалился плечом к покорёженным почтовым ящикам и непослушными руками раскурил сигарету.

Пуская дым себе под ноги и рассматривая коричневые плитки пола, «Пономарь» крутил в голове одну-единственную мысль: как его угораздило так вляпаться. И думал он не о ситуации с лёгким, мать его, заказом, а обо всей своей жизни в целом.

После школы Лёха Пономарёв рванул в столицу — полный надежд, стремлений и абсолютно ничем не подкреплённой уверенности в своей исключительности и удачливости. Как же — первый парень на деревне, красавчик и проныра.

Но стольный град в момент обломал его гранитными зубами набережных и липкими загребущими лапами спальных окраин, как не раз обламывал более удачливых и умных «понаехавших».

Пролетев с учёбой, как фанера над Парижем. Сто лет он никому не был нужен в московском вузе со своей пусть серебряной, но провинциальной медалью, зато без блата и денег. Возвращаться в родной город, из которого он с такой помпой уехал, Лёха не пожелал. Поселился на съёмной хате у двоюродного брата. Кузен Димон, двадцатишестилетний балагур, весельчак и дамский угодник, устроил Лёху водителем в транспортную контору.

Денег, ясен пень, было в обрез. Но Димон, хитро подмигнув на жалобы Лёхи, предложил приработок, которым и сам промышлял — «минёром» раскладывать «стафф-мины».

«Пономарь», немного поколебавшись, согласился: а куда денешься? Жить красиво — водить девушек в кафе, сытно есть, сладко пить, модно одеваться и отрываться в ночных клубах — очень хотелось.

«Бегунком» Лёха пробыл недолго, вовремя смекнув, что рано или поздно его либо повяжет наркоконтроль, либо хозяева интернет-маркета сдадут «ОБНОНУ», как периодически уже сливали «гонцов» — своеобразный откуп, чтобы торговать спокойно.

Лёха спрыгнул с темы, после того как кореш кузена с забавным погонялом «Рыба», узнав, что «Пономарь» — неплохой водила и прилично разбирается в российских машинах, не подкинул интересную тему — угонять «тачки». Не крутые иномарки, а родной автохлам, пользовавшийся не меньшим спросом на чёрном рынке, но за который платили существенно меньше, чем за элитные автомобили. Меньше, но несравнимо больше, чем получал Лёха, работая водилой.

А потом был наезд — хорошо хоть без тела в чёрном мешке, — и срок. Правда, не за наезд, но легче от этого Лёхе не было. Из колонии «Пономарь» вышел наркоманом, хорошо хоть не конченым «торчком», которому приходится ставиться в пах и под язык. Но Лёха завязал. Случай помог, тот, который несчастный.

Ромка, лучший друг, единственный, кто, кроме матери, грел его в колонии, и Анька. Ох, Аня, Анечка, Анюта — цветочек, одуванчик. Она и в самом деле была похожа на этот цветок в период цветения: тоненькая, гибкая, с шариком растрёпанных светлых кудряшек. Была. Пока не встретила Лёху Пономарёва с «погонялом» «Пономарь».

Она и Ромка передознулись гнилым «белым китайцем», который подсунули Лёхе: — «Первоклассный товар, брат», — вместо чистого «ореха». Передознулись и вышли, перепутав панорамное окно с дверью на восемнадцатом этаже «зачётного флета».

Вот тогда Лёха и решил завязать. Перепробовал многое: и в «рехе» лежал, и в православном «ребе», даже ездил к какому-то расстриге, называвшим себя «отцом» Власием. Этот «отец» лечил «торчков» с помощью непосильной физической работы, переиначенных молитв и заговоров, добавляя ко всему этому длительные голодовки. Не помогло.

Но Лёха слез. Спасла, если так можно сказать, как ни странно, «синька». Где-то он читал, что можно заместить один порок на другой. Вот он и заместил «белый» на «беленькую». Вылез из одной выгребной ямы, чтобы залезть в другую. Но и от алкоголизма Лёха, излечился, заместив его «лудоманией». «Пономарь» играл во всё подряд: карты и рулетку, игровые автоматы и кости, в онлайн-казино и на ставках. Лишь бы чувствовать в крови возбуждающую волну азарта, прокатывающуюся по телу в ожидании победы. Жаль, только фортуна была не слишком благосклонна к Лёхе, и он чаще проигрывался в пух и прах, чем оставался с «банком».

Зарабатывал «Пономарь» на свои «прелести», как называл все зависимости «отец» Власий, угонами. Из столицы Лёха сделал ноги, вернувшись-таки в отчий дом спустя десять лет. Сбежал от долгов и от памяти об Ане, Анечке, Анюте.

Докурив, Лёха скатал бычок в шарик, сунул его в карман и, вспомнив белёсые и безжизненные, словно у трупа, глаза «Ганса», обречённо начал подниматься по лестнице.

5

Деревянная дверь, много раз покрытая краской отвратного коричневого цвета, была расчерчена, словно старинная картина, сетью «кракелюра», складывающегося в затейливый узор. Кривовато висящий номерок в виде горизонтального ромба из стеклопластика с цифрой четыре. Дверная ручка в потёках застывшей краски.

«Пономарь» с тоской обвёл взглядом крошечную лестничную клетку. При виде стен, крашенных до середины в тошнотно-синий цвет, и грязного пола Лёху вновь охватила паника. Душная, сумрачно-клаустрофобная площадка второго этажа словно кричала ему: «Вали отсюда, дурень, и побыстрей».

Но, вспомнив слова «Ганса» о том, что лучше самому, Лёха, проигнорировав предупреждение внутреннего голоса, поискал глазами кнопку звонка. Таковой не оказалось. Ещё один намёк на неуместность его здесь нахождения? «Пономарь» нерешительно ткнул костяшками в дверь. Не постучал — погладил, реакции, соответственно, не последовало.

Тогда, собравшись с силами, он замолотил кулаком в створку. Глухое эхо ударов прокатилось вверх по этажам, вернулось и побежало вниз. Лёха, в панике схватился за ручку и толкнул дверь. Та бесшумно уплыла внутрь, и «Пономарь» суетливо перешагнул порог. Замерев в тесном коридорчике, Лёха чутко вслушался в полумрак квартиры. Тишина, только тик-так-тик-так — похожие на домик старинные ходики, примостившиеся над дверным проёмом в комнату, мерно отсчитывали ставшие невыносимо медленными секунды. Лёху передёрнуло: громкое тиканье било по нервам не хуже зубной боли.

Мелкими шажками пройдя по коридорчику, он заглянул в комнату и цепким взглядом профессионального преступника осмотрел её. Большая и светлая. Возле окна деревянный круглый стол с задвинутым под столешницу стулом, два книжных шкафа, комод с дисковым телефоном и картина с парусником на фоне заката. У дальней стены — узкая койка, застеленная серым байковым одеялом.

Посередине комнаты, подобрав под себя ноги, сидел, низко склонив голову, худой, голый по пояс мужик. Со своего места «Пономарь» видел лишь седую макушку и опущенные мосластые плечи.

— Уважаемый… — пересохшее горло издало шипение вместо слов. — Г-х-м. — Лёха прокашлялся. — Уважаемый, я дико из…

Он осёкся под взглядом поднявшего лицо мужика. Блёкло-серая, почти бесцветная радужка бессмысленных и безмятежных, как у идиота, глаз взирала на него с лишённых эмоций лица.

— Пришёл…— бледные губы тронула тень улыбки. — Предпоследний день…

— Я… — начал было Лёха, ничего не понявший из слов седого, но тот, поднеся палец к губам, другой рукой поманил Пономарёва к себе.

— Присядь.

«Пономарь» послушно опустился перед седым на корточки, только сейчас поняв, что тот слеп.

«Зуб», падла, инвалида подрядил меня завалить. Гнида!»

Злость на одноклассника поборола робость.

— Послушай, мужик, тут…

— Т-с-с...

Прохладная рука ухватила Лёху за запястье и что-то вложила в ладонь. «Пономарь» машинально сжал пальцы на чём-то тёплом и гладком. В его ладони лежала деревянная рукоять длинного, тонкого ножа.

Тик-так-тик-так!

Ход времени, озвученный старыми часами, становился всё громче и громче.

Лёха словно зачарованный смотрел на гладкое лезвие, отражающее его удивлённый глаз.

— Какого, хера?! — жалко проблеял он.

— Договор. Исполняй. Время вышло.

— Какой, в жопу, договор?

Лёха хотел вскочить и отбросить нож, но ладонь слепого, сжавшись словно тиски, не дала этого сделать. «Пономарь» рванулся, пытаясь освободиться — не вышло. В худом теле мужчины была неумолимая сила танкера. Незрячие глаза начали бродить по Лёхиному лицу, кончик острого носа задёргался, как у принюхивающейся крысы.

— Имя.

— Л-л-лёха. Алексей Пономарёв.

— Не тот, — слепой чуть повернул голову, словно обращался к кому-то невидимому для Лёхи.

— Послушай, мужик, ты прав, ошибочка вышла. Отпусти меня, и я пойду.

— Договор отменить нельзя, — слепой покачал головой.

— Какой договор? — в панике заорал Лёха. — Меня чёрт один подрядил тебя завалить. Я типа согласился, но я не собирался тебя валить. Вот, в кармане посмотри: водка, кетчуп. Хотел напоить, измазать, сфоткать, показать. Но грохать тебя я не собирался, нет! Зуб даю, в мыслях не было.

Бессвязно, перескакивая с одного на другое, начал оправдываться «Пономарь». Он задёргался, пытаясь вырваться, хотел ударить свободной рукой, но слепой легко пресёк эту попытку.

— Отменить договор нельзя.

Упрямо повторил слепой и потянул на себя зажатый в руке «Пономаря» нож. Несмотря на титанические усилия Лёхи, лезвие медленно, но неуклонно приближалось к животу слепого.

Нож замер.

— Договора, конечно, не изменить, но…

Нож продолжил своё движение, коснулся остриём живота, опять замер.

Тик-так-тик-так.

Ходики грохотали так, словно не секунды отсчитывали, а роняли гранитные валуны.

— Нет, — прохрипел Лёха, всеми силами пытаясь вырвать руку.

Лезвие легко, словно не в живое тело входило, а в лист писчей бумаги, пронзило бок. Струйка крови, словно нехотя скользнула из раны.

— Нет! — «Пономарь» взвыл, забился пойманной рыбой.

— …но если переживёшь ночь…

Слепой надавил сильнее и повёл руку Лёхи вверх, вспарывая себе живот. И только когда лезвие дошло до подвздошной кости, пальцы его разжались.

«Пономарь» взвился бешеным лисом и, отскочив, забормотал в отчаянье.

— Сука, б..ть, я не хотел, не хотел! Это не я! Не я!

Слепой сидел, скорчившись и прижав руки к вспоротому животу. Лужа крови под ним стремительно расширялась. С трудом приподняв голову, он посмотрел на Лёху начавшими подёргиваться пеленой смерти незрячими глазами.

— …Будет у тебя шанс вернуться к прежней жизни. Из квартиры не вы…

Тик-та...

Проклятые ходики заткнулись, и наступила тишина.

Недоговорив, слепой завалился лицом в пол.

«Пономарь» взвыл, кинулся было к нему, но остановился. Нет! Он весь изгваздается в крови. Диким взглядом он осмотрел себя. Джинсы были чистыми, правая рука тоже, а вот левую кисть покрывали алые, начавшие подсыхать, разводы.

— Сука!

Лёха рванул в ванную. Кое-как оттерев руку, он бросился к выходу. На пороге замер, не донеся пальцев до дверной ручки. Заскулил еле слышно. Он же здесь наследил как чёрт! Его «пальчики» и на ручке, и на двери, и на ноже, и ещё Бог знает где.

«Почему не надел перчатки? Мудак! Какие, к дьяволу, перчатки! Он никого не собирался убивать. Надо успокоиться, прекратить паниковать, подчистить за собой и только тогда уходить. На нары он не хочет, тем более по мокрухе. Нет, только не это!»

Лёху трясло от паники, страха и адреналина, лошадиными дозами поступавшего в кровь. С трудом подавив дрожь, Лёха подобрал брошенное на пол ванной полотенце и вернулся в комнату. Тщательно протёр всё, до чего мог дотронуться. Чтобы добраться до рукояти ножа, пришлось перевернуть тело. Остро запахло кровью, муторно внутренностями и тошнотворно содержимым кишечника. От омерзительной вони и вида вывалившихся кишок кислотный комок подкатил к горлу. С трудом сдержавшись, Лёха достал телефон и сделал один снимок. После, убедившись, что в подъезде никого нет, выскользнул из квартиры и большими прыжками кинулся вниз.

6

Кряхтя и постанывая, Лёха поднялся на ватные ноги. После бешеного забега по бесконечной лестнице он чувствовал себя выжатым досуха полотенцем. Жутко хотелось пить, но кроме водки и кетчупа у него ничего не было. А хлестать водяру в сложившейся ситуации было сущим идиотизмом.

Опираясь на перила и уже не думая об отпечатках — сейчас это была меньшая из его забот — Пономарёв начал медленно спускаться.

Только сейчас Лёха заметил — подъезд изменился. Это был уже не узкий с маленькими клетушками лестничных пролётов подъезд «хрущёвки». Стены раздвинулись, площадки между этажами увеличились, обычные окна сменились узкими и вытянутыми под самым потолком, а в углу протянулась труба мусоропровода. Один в один подъезд девятиэтажки, в которой Пономарёв прожил всё детство.

Лёха прошёл весь подъезд ещё семь раза. Ноги совсем не держали: подгибались и норовили уложить его на холодные плитки пола. Ни заполошный отчаянный бег, ни старческая — с кряхтеньем и матом — неспешная ходьба ничего не изменили. Первый этаж сменялся девятым, а девятый — первым. Пономарёв два раза попробовал не спускаться, а подниматься. Ничего не изменилось. Просто миг реальности, идущей зыбью, и круг замыкался.

Лестничные площадки, которые Лёха раз за разом проходил, никогда не повторялись. Стены были то блёкло-синие, то ядовито-зелёные, то жгуче-коричневые. Зачастую расписаны кривыми невнятными граффити, легко читаемыми матерными виршами и не менее нецензурными признаниями в любви.

После пятого бешеного спуска «Пономарь» попытался вылезти в окно, но оно оказалось слишком узким. Зато убедился: улицу вместо осеннего вечернего сумрака заполняло белёсое, похожее на овсяной кисель марево. Какое-то время Лёха истошно голосил, пытаясь привлечь к себе внимание, но отчаянные крики просто тонули в густом тумане. Сорвав горло, он прекратил это безнадёжное занятие.

Найдя в кармане джинс несколько пятирублёвых монеты, Лёха кинул одну наружу. Та провалилась в марево, и сколько бы «Пономарь» ни ждал, звона упавшей на асфальт монеты не услышал. Вторая также без звука канула в белёсую плотную муть. Оставшийся пятак он машинально сунул обратно в карман.

Потом он попробовал звонить, но вышло, как и с криками о помощи — безрезультатно. Сколько бы он ни набирал номеров, гудков в телефоне не было. В эфире царила полнейшая тишина. Лишь где-то в самой глубине безмолвия едва различимым эхом Лёха уловил чуть слышный шёпот.

Голоса — женские и мужские, старые и молодые — свивались в жуткую полифоническую какофонию.

«Дай. Хочу. Желаю. Исполни. Дай. Хочу. Желаю. Исполни».

В панике ткнув кнопку отключения, Лёха убрал телефон и побежал.

Наконец, не в силах идти, «Пономарь» тяжело плюхнулся на задницу. Прикрыв лицо ладонями, он замер на стылом бетоне, пережидая судороги в отбитых о ступени ногах.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Пауза.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Звуки, словно кто-то с силой впечатывал огромный кусок сырого мяса в пол, а затем с силой волок его по бетону, донеслись сверху. Волоски на шее вздыбились, по спине пробежали холодные мурашки. «Пономарь» настороженно прислушался.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Пауза.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Пауза.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Лёхе представился огромный слизняк, отрастивший конечности, и теперь не спеша, подволакивая — шлёп-пауза-ш-ы-х-х — ногу, спускающийся по лестнице. «Пономарь» осторожно заглянул в узкий лестничный пролёт.

Шлёп!

По перилам седьмого этажа ударила рука. Какая к дьяволу рука?! Лапа! Большая, с шелушащейся кожей цвета освежёванной туши, толстыми мосластыми пальцами и широкими потрескавшимися ногтями-когтями. Вслед за этим Лёху накрыла мерзотная вонь тухлого мяса, гниющей листвы и могильных червей.

Взвизгнув, как подраненный заяц, Лёха, забыв про усталость и судороги в ногах, кубарем скатился вниз.

Он нёсся, сопя, клокоча горлом и задыхаясь. Перепрыгивая через несколько ступеней, то и дело спотыкаясь и рассаживая колени и локти о бетон. Только бы подальше от этого жуткого урода, от его вони, влажно-мерзкого шлёпанья и тошнотворно-протяжного шырканья.

Пролетев первый этаж и очутившись на девятом, «Пономарь» по инерции проскочил на восьмой и с ужасом понял: если он не остановится, то влетит чудовищу прямо в спину.

С трудом остановившись, кое-как отдышавшись и уняв бешеный перестук сердца, он осторожно взглянул сквозь перила. Внизу никого, исчез вызывающий тошноту запах, неслышно мерзких, нагоняющих панику шлепков. Лишь полумрак и тишина.

«Пономарь» без сил опустился на пол, прижался горящим лицом к грязным, прохладным перилам и заплакал.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Пауза.

Шлёп. Ш-ы-ы-х.

Лёху вновь накрыло облаком невообразимой вони. Затравленно взвизгнув, он вскочил и на площадке восьмого этажа, увидел своего преследователя. Крик замер в груди, сердце стремительно ухнуло в низ живота. Монстр казался просто огромным. Высокая, широкая и грузная фигура, измазанная смесью земли и гниющего фарша. В складках одежды или бугристой плоти — Лёха не разобрал — извивались могильные черви. Они падали на ступени и с сочным чавканьем лопались под покрытыми струпьями и язвами ступнями. Маленький, по сравнению с телом, лысый череп покрывали глубокие борозды.

Лицо — какое к дьяволу лицо! — харя, морда, рыло. Багровое, складчатое, с прикрытыми морщинистыми веками глазами, дырой вместо носа и бахромой дикой кожи вокруг безгубой пасти, с торчащим частоколом кривых, широких и тупых, словно у осла, зубов оно ужасало.

Чудовище задёргало, словно бы принюхиваясь, складками вокруг носа-дыры, и медленно стало поворачиваться в сторону Лёхи. Гнойные веки дрогнули и начали приподниматься.

Заорав теперь уже в полный голос, Лёха обмочился и, не дожидаясь, пока существо откроет глаза, стремглав скатился по ступеням. Левая ступня соскочила с последней ступени и подвернулась. Боль, ледяным осколком пронзила ногу до самого колена. Лёха покачнулся, его повело, и он всем телом ударился о железную дверь. Створка неожиданно легко поддалась, и Лёха влетел в тесный тамбур.

Слепо кинулся налево, уцепился за шар дверной ручки, бешено завращал его — заперто. Рванул направо. Подвёрнутая нога стреляла протуберанцами боли в пах, но всё же держала его в вертикальном положении. Нащупав ручку, Лёха надавил на неё и испытал острую, как недавняя вспышка боли в подвёрнутой ноге, радость. Дверь под его натиском распахнулась, и он ввалился внутрь квартиры.

Продолжение следует...

Но мужчина был неуловим. В какой-то момент Костя вообще упустил его из поля зрения, лихорадочно завертелся на месте. Куда он пропал? Ведь только что его спина маячила прямо перед носом! Не мог же он сквозь землю провалиться. Выходит, прошляпил шизика, пока тот заметал следы?

Холодные сильные пальцы сжалась стальной хваткой на горле Кости, приподняв того на пару сантиметров от земли. Парень заелозил ногами, повиснув в воздухе, кое-как оперся на носочки, попытался разжать смертельные объятия. Напрасно. С таким же успехом можно было попробовать сдвинуть с места бетонную стену.

- Ты не должен ходить за мной, - безразличный тон, как у робота.

Откуда он вообще здесь взялся? Костя мог поклясться, что ещё секунду назад психом и не пахло.

- Ты кто такой? - прохрипел парень. Хватку Петра Сергеевича ослабить никак не удавалось. Поразительно, что в этом невзрачном мужике столько силы.

- Я друг твоего друга, а ты мешаешь нам дружить. Это очень плохо. Не стоит тебе вмешиваться в чужую дружбу.

- Ты припадошный маньяк! - Костя попытался пнуть соперника ногой, но кислорода в лёгкие сразу стало поступать в разы меньше. Пришлось вновь встать на носочки. Блин, обидно! И страшно. Страшно, что никто вокруг не замечает их и не слышит сдавленные хрипы. Или же равнодушие людей достигло своего апогея, и психопаты теперь имеют полное право убивать нормальных граждан? Где же наша доблестная милиция, которая пьяных и бомжей отлавливает с лёгкостью и грацией, а при реальной необходимости быстренько ретируется в кусты? Где все эти въедливые старушки, что по поводу и без повода кричат "караул!"? Всем плевать. Смотрят - и не видят. Или делают вид.

- Вы ошибаетесь, Константин, я не псих и уж тем более не маньяк. С чего вам в голову пришла такая абсурдная мысль? Нет ничего дурного в том, что один человек искренне желает завести дружбу с другим. Настоящую крепкую дружбу. Вспомните, ведь ваша мама часто твердила вам в детстве, что у каждого обязан быть настоящий верный друг. Думаю, она была права. Зря вы её не слушали и хамили ей.

- Больной урод! - Костя буквально выплюнул слова в лицо мужчине. - Я найду тебя! Обязательно найду!

- Вряд ли, молодой человек, вряд ли. Посмотрите, ваш поезд уже прибывает, и вы обязаны на него успеть.

Мужчина повернул Костю так, чтобы тот увидел, как на станцию вкатывается состав, а потом швырнул парня прямо на пути. Нарастающий грохот колёс заполнил собой все пространство, по глазам резанул яркий свет. Костя успел ещё рассмотреть, как чёрная фигура машиниста подалась вперёд, будто желая убедиться, что человек никуда не денется из-под колёс, а затем стальная лавина поглотила его. Он уже не видел, как засуетились люди на платформе. Не слышал, как кричат в истерике женщины, как дежурная, заикаясь от волнения и ужаса, пытается с кем-то связаться по внутренней связи. Ему уже не было никакого дела до появившейся на станции милиции, деловито распихивающей любопытствующих зевак. Есть такая категория людей, которых хлебом не корми, но дай узнать, что происходит, даже если стряслось нечто ужасное. Именно их и отгоняла милиция, призывая проявить благоразумие и уважение к погибшему. То, что парень погиб, было очевидно ещё до приезда медиков. Никто не сможет выжить, если в него врежется электропоезд и отбросит в глубь туннеля на добрый десяток метров.

- Нелепая смерть, не находите? - мужчина появился рядом с Павлом, словно материализовался из воздуха.

- Там Костя?! - прохрипел парень, чувствуя, как начинает задыхаться. Он не видел, что произошло с другом, но был уверен, что раз появился Пётр Сергеевич, то жди беды или как минимум неприятностей.

- Да, да. Там бедный несчастный Константин. Представляете, он собирался помешать нашей с вами дружбе. Грозился убить меня, между прочим. Непозволительное обращение со старшими, как вы считаете?

- Я считаю, - сглотнул Паша, - что вам следует держаться от меня подальше. И если я сейчас позову ментов, то вам придётся не сладко. Думаю, они с радостью задержат вас и тщательно проверят. И мне спокойнее будет.

- Не позовёте, - сказано это было неизменным бесцветным тоном, но звать кого бы то ни было Паше перехотелось. - Не позовёте, потому что боитесь. Не меня. Проблем с, как вы выразилась, ментами. Ведь вы единственный знакомый убиенного на этой станции. Я, наверное, не ошибусь, если предположу, что они вцепятся в вас, как собака в сахарную косточку. Конечно, такой хороший вариант быстро закрыть дело. Именно дело, потому как на шее Константина будут обнаружены следы удушения. Мне обрисовать вам, каким образом порою доблестные стражи порядка получают признания? О, вижу, вы и так в курсе. Лучше постойте, подождите, пока восстановится движение, покурите в конце концов. Сейчас вам все равно никто и слова поперёк не скажет. Успокойтесь. Мы поговорим с вами позже, когда вы будете способны нормально мыслить. Я не прощаюсь, молодой человек. До скорого.

Паша и моргнуть не успел, как Пётр Сергеевич исчез, как если бы его и не было здесь никогда. Лишь лёгкий терпкий запах дешевенького одеколона напоминал о его недавнем присутствии. Подавленный и обескураженный, парень как-то автоматически достал сигарету, закурил. Действительно, никто к нему не подошёл, не сделал замечания, не выписал штраф и не влепил пятнадцать суток за хулиганство. Для всех он был пустым местом, бесплотной тенью, безликой вещью, на которой и внимания заострять не следует. Что ж, на данный момент его это вполне устраивало. Равнодушие людей, наверное, заразно. Ещё неделю или две назад он бы переживал по поводу гибели друга, не находил бы себе места. Сейчас он не ощущал ничего. Хотя, нет. Пожалуй, одно чувство все же имелось. Маленькое такое, гаденькое, подлое чувство радости от того, что на рельсах лежит не он. Разве такое может считаться нормальным? Выпустив струю дыма, он решил сам для себя - может. Жестокое время требует жестоких решений, хладнокровия, бездушия, если не сказать больше - малодушия и коварства. Нет ничего плохого в том, чтобы радоваться своей собственной жизни. Если бы ему предложили быть героем или вечно живым, он бы выбрал второе. Потому что каждый герой - потенциальный покойник. И наглядный тому пример - Костя, медленно остывающий на рельсах. Или его уже достали? Наверное, достали, потому как в жерле туннеля зажглись два ослепительных огня. Значит, пора ехать домой. Значит, жизнь продолжается.

Может быть сказалось нервное напряжение, может накатила усталость, но только он сел на сиденье, как моментально провалился в непродолжительный тревожный сон. Очнулся Павел оттого, что хриплый голос диктора едва ли не матом требовал покинуть вагоны нерадивых пассажиров. Неприятно кольнуло сердце - в вагоне он вновь оказался один. Выйдя наружу, парень сдавленно застонал. Ну за что ему это?! Опять "Комсомольская"? Что этой чёртовой станции нужно от него?! На сей раз что-то было не так. Присмотревшись, он понял, что станция лишилась всей своей отделки. На серых бетонных стенах, усыпанных обильными трещинами, вкривь и вкось висели выщербленные буквы названия. Правда, букв не хватало и получилось непонятное "... моль...ая". Моль. А я человек, подумалось парню. Человек ли? Возможно, уже тоже псих, утративший свою человеческую сущность и лежащий где-то на кушетке, связанный по рукам и ногам, накачанный успокоительным, а это всего лишь его качественный красочный бред? Нет, это не так! Он жив, он здоров, он в здравом уме и при светлой памяти. Пусть сильно устал и вляпался в какую-то дикую историю, но уж он точно не сумасшедший.

Сделав несколько шагов, Паша остановился, покосился вниз. Под ногами хлюпало, вода стояла по щиколотку - холодная, грязная, вонючая. В ней плавал мусор, обрывки бумаги, смятые денежные купюры старого образца. "Зайчики", как их называли раньше. Медленно вращаясь, проплыла кукольная рука. По крайней мере он очень хотел верить, что кукольная. Нужно выйти на поверхность. Хоть в не менее странный район библиотеки, но лишь бы не находиться здесь, в этой бетонной коробке, давящей на плечи могильным камнем. Вот только ступеней, ведущих в вестибюль, не обнаружилось. Парень заметался в панике. Выход обязан быть! Это же та самая станция. Ободранная, лишенная облицовки и украшений, но та! Или же дьявольский поезд привёз его куда-то в другое место?

Вздымая мутные брызги, Паша носился по платформе, как зверь в клетке. Он до конца не верил, что это в очередной раз происходит с ним. Ловушка, капкан, поставленный специально на него. Но если он дичь, то кто же тогда охотник? Словно прочитав его мысли, за спиной прозвучал громкий всплеск. От противоположного края платформы к нему приближался мальчик лет десяти. Интересно, он все это время под водой что ли прятался? По спине пробежал холодок. В свое время Паша посмотрел достаточное количество фильмов ужасов, чтобы накрепко усвоить одно нерушимое правило - ребёнок, встреченный в месте, где его быть не должно, к несчастью.

Мальчик приблизился. В нем не оказалось ничего ужасного или отталкивающего. Обыкновенный мальчуган, каких тысячи в школах: русые волосы, чуть вздернутый нос, яркие зелёные глаза, худощавый. Одет, конечно, для зимнего времени не подходящее - шорты веселенькой расцветки и маечка с изображением человека-паука. Призраки такие не бывают. Им положено быть злыми, агрессивными, внушающими страх одним своим видом. Мальчик же стоял в метре от Павла и с интересом его разглядывал. От такого излишнего внимания тому стало не по себе. Нехороший это был взгляд - оценивающий, изучающий. Так можно смотреть на кусок мяса на рынке, выбирая более сочный и с наименьшим количеством жира.

- Ты кто, мальчик? Как тебя зовут? - Павел решился нарушить молчание и удивился, что его слова прозвучали чуть ли не громовым раскатом.

- Я Пашенька, - спустя долгую минуту ответил мальчик.

- Тезка, значит, - парень позволил себе улыбку, несмотря на то, что делать это пришлось через силу. И опять повисло тягостное молчание. Павел пока не обзавелся собственной семьёй и не знал, как общаться с маленькими детьми. Тем более с детьми, очутившимися на несуществующей станции.

- Что ты здесь делаешь? Ты один или пришёл с кем-то?

- Один. Я всегда один. И ты тоже один. И все люди вокруг одиноки, хоть и боятся признаться себе в этом. Здесь я пытаюсь найти себе друга. Ведь только настоящая дружба не иллюзорна, а все остальное мираж, фата-моргана.

Откуда маленький мальчик мог знать такие слова, оставалось только догадываться. Понятно, что в наше время дети развиваются стремительно и для этого есть все предпосылки, но все же... И говорил он с чересчур серьёзным видом. Такой больше подошёл бы депутату, обещающему поднять зарплаты, отремонтировать дороги и улучшить здравоохранение. Таким серьёзность необходима, как воздух, чтобы хоть кто-нибудь поверил. А можно ли верить мальчишке? Страшная догадка посетила парня, и он задал один волнующий его вопрос.

- Пашенька, а кто твой папа?

- Он бросил меня!!! - закричал мальчик, да так, что звуковая волна заставила парня сделать несколько шагов назад. С такими способностями маленькому Пашеньке только демонстрации разгонять.

- Но кто он? - продолжал допытываться Павел. Ему во чтобы то ни стало хотелось расставить все точки над "и" в этой истории.

- Он сволочь!!! - со стен посыпалась бетонная крошка. - Папа обещал всегда меня любить, а сам бросил, бросил, бросил! Так же, как и твоего друга Костю бросил! Мне одиноко здесь. Ты не знаешь, каково это жить в месте, которое не существует! Не знаешь, как бывает, когда слои реальности разрывают тебя на части! Боль, боль, боль! Она мой вечный спутник, мой палач. А я хочу дружить с обычным человеком, с не с ней! Мне холодно, мне здесь очень холодно!

- Держи, - парень дрожащими руками протянул Пашеньке свою куртку. Пусть согреется, может, успокоится, разъяснит все нормально и без истерик. Ловким движением мальчишка сцапал куртку, набросил на плечи, кутаясь, благодарно улыбнулся. Вернее, оскалился, потому что назвать улыбкой поистине волчий оскал язык не поворачивался.

- Дурак!!! - проревел Пашенька и выбросил руки в сторону своего тезки. Боль скрутила все тело, каждый нерв буквально кричал, прижигаемый раскаленным железом. Парень не выдержал, рухнул на колени прямо в воду. В ту же секунду что-то обвилось вокруг лодыжек, усилив стократ и без того невыносимую боль. Он согнулся пополам, обхватив голову руками, заорал что есть мочи.

- Молодой человек, что с вами?!

Кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, он обнаружил себя стоящим на коленях прямо посреди перехода, соединяющего "Октябрьскую" и "Купаловскую". Рядом стояла девушка с выражением искреннего беспокойства на лице.

- Спасибо, - прохрипел Павел, поднимаясь с пола и чувствуя, что боль улетучилась. - Все... Все хорошо.

- Точно? Может, скорую вызвать?

-Нет, все в порядке. Мигрень... Приступ накатил. У меня это бывает. Правда, все хорошо. Только люди иногда пугаются.

- Ну, вы аккуратнее как-нибудь. Если хотите, я могу проводить вас до дома, мне не сложно.

- Спасибо, но не стоит, - парень вымученно улыбнулся. - Я доберусь сам.

- Как знаете, - девушка с лёгкой обидой пожала плечами, застучала каблучками по переходу. Павел смотрел ей вслед. Хорошо, что ещё встречаются люди, не остающиеся безучастными при виде чужой беды. Жаль, что ему чужая помощь, что мертвому припарка.

На следующий день он сделал то, на что не пошёл бы ни при каких других обстоятельствах - отправился в церковь. Наверное, вспомнилось предложение Кости. Между знахарками и храмом Паша, не раздумывая, выбрал последний. Кто его знает, чем там занимаются все эти ведуньи, гадалки и ясновидящие, среди которых большая часть шарлатаны и вымогатели, а к церкви доверия всяко больше, там люди знающие служат. От собственного решения за версту разило цинизмом, ведь он никогда не верил ни в какие высшие силы, а как прижало, так побежал. С другой стороны, церковь должна помогать всем нуждающимся и наставлять на путь истинный неверующих. Из окна его дома был хорошо виден костёл, но для себя он почему-то решил, что ему ближе православный храм, а таким являлась церковь Андрея Первозванного. К тому же находилась она в его районе, нужно было лишь проехать несколько остановок на троллейбусе.

Перед входом он несколько замешкался, потом вспомнил, что, вроде бы, принято креститься перед тем, как войти. Ощущая, что краснеет от нахлынувшего стыда, он быстро перекрестился и вошёл внутрь. Тишина окутала, мягко обволокла. Со всех сторон на него взирали лики святых с неким укором и сочувствием. Повинуясь мимолетному порыву, парень купил в церковной лавке несколько свечей и крестик, в ящик для пожертвований опустил пару монет. На душе как-то сразу полегчало. Хорошо бы ещё свечу зажечь и поставить.

Не зная, куда и как ему эту свечу ставить, он робко подошёл к ближайшему подсвечнику. Вроде, ставят свечи за здравие либо же за упокой. А ему что нужно? И не будет ли это вопиющей ошибкой. Десятки свечей кругом горели ровным умиротворяющим светом, и он все же достал одну из своих, поднёс к яркому огоньку. Фитиль корчился, сопротивлялся, не желая загораться. Внезапно свеча затрещала, полыхнула кровавым пламенем, от неё повалил густой смрадный чёрный дым, как от подбитого самолёта. От неожиданности Паша уронил свечу. Она покатилась, чадя, по полу, оставляя за собой огненный след. Откуда ни возьмись появился батюшка, принялся затаптывать огонь ногами.

- Извините, пожалуйста, это случайно вышло!

Батюшка хотел что-то ответить, но, посмотрев на Пашу, принялся креститься. Глаза его при этом выражали неподдельный испуг, граничащий с ужасом.

- Проклят, проклят, - шептал священнослужитель еле слышно.

- Мне нужна помощь, - Паша неосознанно повысил голос, чем вызвал ещё больший страх батюшки. Да что же это происходит в конце концов?!

- Уходи, сын мой. Не место тебе в храме нашем. Проклят ты и нельзя тебе помочь, потому как жив ты, но души нет уже на земле. Невозможно спасти душу несуществующую. Проклят... Проклят...

С ума все сошли, думал парень, удаляясь от храма и крепко сжимая в кармане оставшиеся свечи. Если все живое обладает душой, значит, и у него она обязана быть. И даже если он проклят, то не является ли первостепенной задачей церкви спасти такого человека? Несуществующая, иллюзорная. Эти два слова в последнее время он слышал слишком часто и уже потихоньку начинал их ненавидеть. Как же хочется, чтобы все было глупым чудовищным розыгрышем! Увы, если это чей-то розыгрыш, то он явно затянулся.

Дома Павел попытался зажечь свечи, но все получилось точно так же, как и в церкви - они коптили, искрили, источая отвратительное амбре. Плюнув, он отправил их в мусорное ведро. С крестиком вышло ещё хуже. Тот прямо в ладони рассыпался почерневшим серебряным порошком. Отчаявшись, Паша залпом осушил пол стакана водки. На практически не пьющего человека алкоголь оказал стремительное действие: в голове зашумело, во всем теле появилась лёгкость и эйфория, страхи притупились. И вместе с тем захотелось спать. Он включил гирлянду на елке, отметив, что разноцветные огоньки похожи на подмигивающих фей. Глупо хихикнув этой мысли, он свернулся калачиком и уснул.

В дверь настойчиво трезвонили. Трель от звонка, наверное, в ночной тишине была слышна на весь подъезд. Павел глянул на дисплей мобильника - пять минут второго ночи. Кого же это принесло в такое время? А звонок все надрывался, требуя, чтобы хозяин поднялся и открыл дверь. Гирлянда на елке не горела, пришлось подсвечивать фонариком на телефоне, чтобы влезть в тапочки. Бормоча под нос ругательства, он успел сделать всего несколько шагов в сторону коридора, как трель замолкла, сменившись негромким царапаньем. Идти к дверям перехотелось. Если звонок хоть как-то можно объяснить - алкаш забрел или соседям срочно приспичило чего -, то вот этот звук был, мягко говоря, неуместным. Кошек у них в подъезде отродясь не водилось. Да и скреблись, судя по всему, чем-то более твердым и острым, чем кошачьи когти. Вдруг, его хотят обокрасть и пытаются вскрыть замок? Идея неожиданно понравилась. Не потому, что он мечтал быть обворованным, а ввиду своей обыденности и материальности. С вором можно справиться если не самому, то с помощью милиции. Все же стоит проверить.

Рука легла на дверную ручку. За дверью как будто ждали этого и перестали скрестись. Услышали, что хозяин квартиры проснулся? Если так, то ночной посетитель уходить не спешил, шагов слышно не было. Мысленно парень обматерил себя за то, что схватился за ручку, вместо того, чтобы посмотреть в глазок. Непростительная беспечность. Следует быть осторожнее.

Павел осторожно глянул в глазок, какое-то время вглядывался в полумрак лестничной площадки. И тут вновь оглушительно позвонили, а затем на уровне глазка возникло бледное лицо мальчика Пашеньки. Парня прошиб холодный пот, ноги стали предательски ватными. Он оперся рукой о дверной косяк, не в силах отлипнуть от глазка. Как этот мальчуган очутился здесь? Что ему нужно?! И почему его лицо на высоте лица взрослого человека? Мальчишка, казалось, смотрел прямо в глаза, точнее, в глаз, парня, демонстрируя безукоризненно белые острые зубы. Из уголка рта на пол тянулась ниточка слюны. Язык у парня буквально присох гортани, но он все же испуганно проблеял:

- Чего тебе?

- Тебя ждёт твоей поезд, - глухо ответили из-за двери. - Нам пора начать дружить.

- Убирайся! - Паша постарался, чтобы его голос прозвучал, как можно более грозно. - Я тебя не пущу!

- Хорошо, - легко согласился малец. - Тогда я войду сам. У меня ведь имеется твоя вещь. Я чую твой запах и твой страх. Тебе не отсидеться и не спрятаться.

Паша в исступлении застонал. Ну зачем он тогда помог этому... Кому? Мальчику, демону, призраку? Все из-за куртки? Но отчего же тогда это чудовище не вошло сразу? Наверное, чтобы напугать. Такие, как он, питаются страхом.

Парень заметался по квартире, ища спасения. Окно? Нет, не вариант. Шутка ли, одиннадцатый этаж! Шансы выжить измеряются отрицательными величинами. И до водохранилища метров триста, не меньше. Будь оно под самым домом, он бы рискнул. Бред, конечно, но все лучше, чем этот жуткий мальчишка. Кухня. Что он мог противопоставить существу за дверью? Вилка, нож, топорик для разделки мяса? Вряд ли поможет. Если уж свечи и крестик не помогли...

Дверь начала содрогаться от могучих ударов. Тараном он что ли её вынести пытается?! Хорошо, что она открывается наружу, но даже так долго не выдержит. Вместе с дверью заходили ходуном стены, по обоям зазмеились трещины, задребезжала на кухне посуда. Резко запахло паленой хвоей. Вбежав в комнату, Павел в ужасе увидел, что елка весело полыхает. К запаху хвои примешался едкий запах горящей гирлянды. С громкими хлопками лопались елочные украшения. Бежать, нужно бежать! Не соображая, что делает, он с силой пихнул от себя дверь и, зажмурившись, бросился прочь. Пробежать удалось, наверное, пару метров. Тело наткнулось на преграду. Резкое шипение, пол под ногами шатнулся, раздалось все нарастающее гудение. Очень знакомое гудение.

Павел открыл глаза. Состав, стремительно набирая скорость, мчался по туннелю. На соседнем сиденье, забравшись с ногами, расположился мальчик, запрокинув голову и трясясь от безумного смеха. Парень взвыл в голос, ничуть этого не стыдясь, попробовал открыть форточку но та не поддавалась. Тогда он рискнул на ходу раздвинуть двери, но добился только того, что изодрал руки и сломал несколько ногтей. В приступе паники Павел замолотил кулаками по стеклу, не чувствуя боли, желая во чтобы то ни стало выбраться, спастись. На костяшках пальцев проступили алые бисеринки крови, оставляя на стекле зловещие разводы, а демонический хохот Пашеньки заглушал теперь все остальные звуки.

Выдохшись, парень прекратил тщетные попытки выскочить через окно. Только теперь, изможденный и потерявший всякую надежду, он увидел, что поезд уже не летит стрелой по мрачному туннелю, а взмывается вверх, в небо, подобно птице. Оставалось лишь удивляться, как получается сохранять вертикальное положение. Состав же возносился все выше и выше, его окутало яркое пламя, превратив в своеобразный метеор, который по чьей-то странной прихоти несся не вниз, к земле, а обратно в глубины космоса.

Детская рука с несвойственной для ребёнка силой обвила шею Павла. Тот дёрнулся было, но понял, что это не имеет никакого смысла. Смысла больше вообще не было ни в чем.

- Теперь ты согласен дружить? - горячо дохнул в ухо мальчик.

- Да, - коротко ответил Паша. Лишние слова теперь тоже не нужны.

- Замечательно. Папа потом ещё приведёт нам друзей. Он, конечно, порядочная сволочь, но про меня не забывает.

Сперва парень ощутил неимоверный жар, словно его запихнули в доменную печь. Захотелось кричать, но ладонь маленького мерзавца крепко зажимала рот. Затем жар сменился обжигающим холодом абсолютного минуса, а ещё спустя минуту тело Павла скользнуло на пол, напоминая собой тряпичную куклу. Пустая оболочка, лишенная какого-либо наполнения.

Маленький Пашенька плотоядно облизнулся, обтер губы рукой, довольно и раскатисто отрыгнул, после чего преспокойно уселся на свое место. А поезд в огне уносился в неведомые заоблачные края, расчерчивая небо оранжевой полосой, которую никто из людей не видел. Ведь существующее иногда не замечают.

Дежурная по станции всхлипывала, вытирая глаза белым платочком, который ей любезно предложил кто-то из медиков, унесших тело молодого человека. Чуть поодаль стоял машинист электропоезда, в котором обнаружили труп. Рядом с ним угрюмо хмурил брови немолодой мужчина с посеребренными сединой висками и тяжёлым взглядом. На путях в ожидании замер состав, последний на сегодняшний день.

- Опять мелкий засранец лютует, - процедил седой после продолжительного молчания.

- Ты о чем, Василич? - несмотря на разницу в возрасте, машинист называл седого на "ты", потому как другого обращения тот не признавал.

- Да Пашка погибший парня к себе прибрал.

- Не пил бы ты, Василич, в конце смены. Ну какой ещё Пашка? Сердце у парня не выдержало и все, никакой мистики.

- Ты у нас, Витя, недавно, так что не говори о том, чего не знаешь. Сердце? А ты хоть заметил, что парняга этот на высохшую мумию похож, как будто из него все соки высосали? От сердца такого не бывает.

- И что это за Пашка такой? - машинист приготовился выслушать очередную метрошную байку, коих успел уже собрать приличную коллекцию.

- Лет семь или восемь назад это было. Не знаю, что конкретно произошло, но мальчугана на рельсы родной отец сбросил, скотина пьяная. Сбросил и наблюдал, смеялся. Недолго наблюдал, понятное дело. Не успели ребёнка вытащить, поезд уже входил на станцию. В общем, с той поры иногда непонятные смерти происходят, мальчишку этого периодически видят. Мстит людям. Непонятно только по какому признаку жертв выбирает, но уж если вцепится, то от него не скроешь я. Отец его, говорят, с ума сошёл, долгое время в психушке лежал. Потом часто на место гибели сына приходил, выл зверем, волосы на себе рвал. И Толик, машинист того поезда, что мальца сбил, тоже погиб, руки на себя наложил. Не выдержал, видимо, груза такого. Напился как-то и сиганул прямо с обзорной площадки библиотеки. Ребята божились, что иногда видели призрачный красный поезд, а в кабине кто-то, очень похожий на Толю. Вот так-то, салага. А ты говоришь сердце...

Витя ничего не ответил. Такие истории встречаются сплошь и рядом. Если же Василич хочет в неё верить, то это его личное дело, разубеждать его он не станет. Повернувшись в сторону своего состава, машинист увидел маленького русоволосого мальчика, пристально смотрящего на него. Он моргнул, протёр глаза. Наваждение исчезло. Надо же, как байка Василича влияние на сознание оказала.

Электропоезд двигался в депо. В его вагонах не было пассажиров. Только один мальчуган сидел, забравшись с ногами, на сиденье и смотрел в окно, в беспросветную темноту туннеля. Папа скоро приведёт нового друга. И в этот раз им должен быть машинист. Ведь он так похож на него, а дружба крепче среди тех, кто схож между собой. И тогда призрачный поезд вновь загромыхает...

Призрак метро. Часть 1

Павел спустился по ступеням на платформу, устало опустился на скамеечку в центре зала. Все. Бесконечный тяжёлый трудовой день закончен. Пришлось остаться сверхурочно, но за это обещали хорошую надбавку к зарплате. Одиннадцать часов ночи. Так поздно он ещё никогда с работы не возвращался, а ехать домой предстояло через половину Минска. Хорошо, что на метро. Плохо, что с пересадкой на «Октябрьской», а добираться ему от «Малиновки». Любимая станция сейчас не вызывала никаких эмоций. Его не радовали ни колонны, стилизованные под деревья, ни кусты малины на боковых панелях стен. Нежные светло-фисташковые и зелёные цвета вызывали скорее отвращение, нежели умиротворение и спокойствие. Да, в перерывах между поездами здесь ещё частенько включали запись пения птиц. Малиновок, конечно. И это было бы точно перебором. Благо, сегодня он взял с собою наушники. Хотелось отрешиться от всего и от всех.

Разверстая пасть туннеля осветилась ярким светом, и на станцию, словно дракон из своего логова, вполз состав. Павел с интересом отметил, что выкрашен поезд в насыщенный красный цвет с немногочисленной рекламой на бортах. Обычно все поезда синие с белой полосой, а вот таких он припомнить не мог. Впрочем, его это не волновало.

Парень поспешил войти внутрь, занял место в самом углу, несмотря на то, что больше пассажиров не оказалось - разбрелись по другим вагонам. Привычка, выработанная годами, - сесть в сторонке, чтобы не натыкаться на чьи-то локти-спины и не дышать чужим перегаром.

Капельки наушников перекочевали из кармана в уши. Паша включил музыку, прикрыл глаза. Наполненный энергией и силой харизматичный голос Кипелова запел про смутное время. То, что нужно. Мрачно, тяжело, со смыслом, глубоко. Теперь можно и забыться минут на двадцать. Странно, ведь он и раньше уставал на работе. Трудиться грузчиком в столичном гипермаркете дело отнюдь не лёгкое, но сегодня он вымотался особенно сильно. Чувство было такое, как если бы по нему проехал асфальтовый каток.

Поезд тронулся, набирая скорость, змеёй нырнул в туннель. Незаметно для самого себя Павел уснул. Проснулся он оттого, что состав резко затормозил с противным визгом, донесшимся до слуха даже сквозь громкую музыку в наушниках. А ещё на него кто-то навалился, ударив в плечо. Не то, чтобы больно, но неприятно.

Рядом сидел непонятно как появившийся мужчина средних лет и потирал локоть. Видимо, это и было орудие преступления, которым он случайно задел парня. Мужчина что-то говорил, и Паша нехотя достал наушники. Ну вот откуда он тут взялся? Ведь целый вагон свободен, так нет же, подсел к нему.

- Извините, молодой человек, - голос мужчины был каким-то бесцветным, лишенным эмоций. – Я не специально. Поезд дернулся, вот меня и бросило на вас.

- Всё нормально, - состав вновь тронулся, и Павел поспешил вернуть наушники обратно. Разговаривать не хотелось. Тем более, что тип казался странноватым: блуждающий взгляд, излишняя жестикуляция, пальцы постоянно в движении. На голове мужчины надета чуть скошенная набок побитая молью старомодная шляпа; потертое в нескольких местах длинное, почти до пола пальто явно помнило лучшие времена и некогда имело коричневый цвет; из-под пальто выглядывали кожаные шлепанцы на босу ногу.

Павел невольно поежился. На улице стоял конец декабря. Несильные морозы чередовались со слабой оттепелью, превращая выпавший снег в вязкую кашу, чтобы потом заморозить её в ломкую, крошащуюся субстанцию. Ноги мерзли и в зимних ботинках на меху из-за высокой влажности, а этот чудак, считай, босиком разгуливает. Нормальный человек так ходить не станет, и вывод напрашивался очевидный – псих. Угораздило же на ночь глядя.

По плечу постучали. Сперва мягко и робко, потом все настойчивее. Парень вздохнул, выключил музыку и вопросительно воззрился на мужчину.

- Скажите, Павел, а вы часто ездите на метро?

- Часто, - короткий сухой ответ, сказанный нарочито холодным тоном, дабы оппонент понял – его назойливость не приветствуется. И тут до него дошло. Имя! Он не представлялся. Неужели маньяк, долго выслеживающий его? По спине моментально побежали мурашки. Он пока ещё не боялся, но заметно занервничал. Стоп. Главное, не паниковать. Если бы его хотели убить, то убили бы сразу. Или нет?

- Как вы узнали моё имя?

- О, значит, я угадал и вас действительно зовут Павел? – мужчина расплылся в искусственной улыбке. – У меня сына так зовут. Вы чем-то похожи на него, только он чуточку младше. А я Пётр Сергеевич.

Парень облегчённо выдохнул и посмотрел на мужчину с некоторым сочувствием. Что-то у того, видимо, случилось в жизни, раз теперь он видит сынишку в чужих людях. Таким людям помочь нельзя, невозможно вылечить. Чаще всего они являются безобидными, живущими в своём собственном иллюзорном мире, но на всякий случай лучше держать ухо востро.

- Знаете ли вы, дорогой Павел, что все вокруг иллюзорно?

- Нет, - вздрогнул парень. Мысли этот Сергеевич читает что ли?

- А ведь это действительно так, скажу я вам. Всё, что вы видите вокруг, не более, чем иллюзия, обман. Ведь человеческий глаз способен видеть только двухмерную картинку, а трёхмерным изображение делает мозг. Додумывает. И где гарантия, что он делает это верно? Кроме того, мы видим мир благодаря солнечному свету. Если бы наше светило имело другой цвет, то и все вокруг воспринималось бы иначе. Или же уберите свет совсем, и вы поймёте, что есть лишь абстрактные очертания неких предметов. Но каковы они на самом деле? Так что все вокруг иллюзия: цвета, предметы, люди.

- Вы это к чему сейчас? – Павел опять напрягся. Абсурдность разговора раздражала. Настораживало и то, что он совершенно чётко слышал собеседника, как если бы не было привычного для метро шума от движения. Не к месту вспомнился булгаковский Воланд. Тот тоже на первый взгляд нес полную околесицу, но оказалось все по-другому.

- К тому, дорогой Павел, что невидимое может существовать, а видимое не обязательно реально.

- Возможно, - парень поднялся со своего места. – Извините, но мне пора выходить. Моя станция.

- Да, да, конечно, - энергично закивал Пётр Сергеевич, улыбнулся одними губами. – Вам ведь пересадку делать на «Октябрьской». Надеюсь, мы с вами ещё увидимся и обязательно подружимся.

«Не дай бог», - подумал про себя парень, отмечая, что про пересадку на «Октябрьской» он этому странному типу ничего не говорил. Тоже угадал? Не бывает таких совпадений. Нет, многие минчане пересаживаются с ветки на ветку именно там, но знать наверняка мужчина этого не мог. Может, Павел живёт где-то поблизости и ему «Автозаводская линия» сто лет даром не нужна. Но нет, мужчина сказал это с непоколебимой уверенностью. Так, что становилось понятно, он не гадает – знает наверняка. Все же умалишенный, бесспорно. Благо, что ограничился лишь болтовней, не стал бросаться с кулаками или биться в припадке. Слабаком Паша никогда не был, но говорят, что с буйными помешанными не всегда и здоровяк управится.

Двери с шипением разошлись в стороны, и он пулей выскочил из вагона, вбежал на эскалатор. Если бы парень в эту минуту оглянулся, то с удивлением или же страхом увидел, что в вагоне никого нет, равносильно, как и на безлюдной платформе. Но ему хотелось побыстрее попасть домой и выкинуть из памяти эту неприятную встречу.

Ночью он спал плохо, все время снилась какая-то белиберда. Парень ворочался с боку на бок, просыпался каждые двадцать-тридцать минут, чтобы потом вновь провалиться в короткий тревожный сон. В конце концов не выдержал, пошёл на кухню попить воды и выкурить сигарету. Обычно он не курил в квартире, но сейчас выходить на общий балкон казалось неуместным.

Под монотонное гудение вытяжки Паша едва не заснул прямо на стуле. Затушив окурок, он, зевая, побрел в комнату, но замер на пороге. Из-под двери пробивался жёлтый свет. Несколько секунд – и он погас. Затем опять загорелся. Снова исчез. Это напоминало новогоднюю гирлянду. Вот только елка стояла в другой комнате и на ночь Павел её выключал. Неужели узкоглазые спецы из Китая втюхали ему некачественный светильник? То есть Великую стену хватило умения соорудить, а нормальный светильник нет?! Чёрт, не хватало ещё, чтобы он замкнул. Так ведь и квартиру спалить недолго.

Рванув на себя дверь, он сделал несколько широких шагов и остановился, обескураженный. Со светильником все оказалось в порядке. Тот спокойно висел на стене, провод свободно болтался. Точно, сам же его и выключил по привычке перед работой. Свет шёл откуда-то за окном, становясь все ярче и ярче. Пришельцы увидели, что он не спит и решили стрельнуть сигаретку? Он усмехнулся собственной немудреной шутке, и на душе сразу стало легче. Ненадолго.

За стеклом пронесся по воздуху… поезд! Свет лился из вагонов, ослепительно сияли фары. Зрелище было настолько бредовое, что Паша поспешно ущипнул себя за руку, шикнул от боли. Значит, не сон. На уровне одиннадцатого этажа мчался состав метро! Тихо, без звуков. В нем не было ничего устрашающего: ни призраков, ни кровожадных монстров. Только в кабине машиниста был виден силуэт, который не то указал куда-то рукой, не то поманил к себе. Потом поезд взмыл ввысь, выписывая замысловатые пируэты, похожий на огромного огненного змея. Или на упряжку Санты, которому на старости лет взбрело в голову сменить свой рогатый транспорт на что-то более современное.

Парень медленно пятился к выходу, не отрывая взгляда от окна, ожидая любого подвоха и сомневаясь в своём собственном душевном здоровье. Поезд же, немного покружив, устремился в ночное небо, превратившись в крохотную искорку. Блеснул напоследок – и исчез, растворился. Не рискуя проверять, вернётся ли тот обратно, Паша прошмыгнул во вторую комнату, поспешно защелкнул дверь на замок и без сил упал на диван.

- Ты чего такой мрачный весь день? – к Паше за стол подсел его друг Костя, поставил поднос с едой, с жадностью накинулся на исходящий паром ароматный борщ. – И не ешь почти ничего. Заболел что ли?

- Нормально все. Так… Не выспался.

- Ты мне по ушам-то не езди. Будто я не знаю, как не выспавшиеся люди выглядят. Давай, Павлунтий, колись, что стряслось. Не первый год знакомы.

Паша сосредоточенно смотрел в тарелку, вяло ковыряя котлету. К пюре он практически не притронулся, кусок в горло не лез. И на самом деле не выспался, чуть не опоздав на работу. Рассказать все другу или не стоит? И как бы он сам поступил, расскажи кто такое? Наверное, покрутил бы пальцем у виска как минимум. С другой стороны, хороший совет сейчас нужен, как никогда. Совет от человека, который не станет лукавить, кривить душой и ходить вокруг да около. Костя как раз и являлся таким. И он рассказал. Рассказал все без утайки.

- Ты точно не пил? – подозрительно посмотрел друг. – Если пил, то такую водку больше не бери, она паленая.

Увидев, как глаза Паши гневно вспыхнули, он выставил перед собой ладони.

- Всё, всё. Согласен, неудачная шутка. А вообще чувак этот обыкновенный шизик. Не он первый, не он последний. Таких хватает. Просто тебе не повезло нарваться на него.

- А то, что он знал, что мне пересаживаться нужно?

- Тоже мне тайна за семью печатями, - фыркнул Костя. – Ты же ему сказал, что выходишь? Сказал. Пол-Минска пересаживается на узле «Октябрьская-Купаловская». Мужик твой ляпнул наугад и все.

- Не знаю, может быть, - Паша проглотил кусочек котлеты. – А поезд за окном? Это ж верный признак того, что крыша ударными темпами уезжает.

- Без визы далеко не уедет, найдёшь. Банальная реакция организма на стрессовую ситуацию. На работе запахался, мужик этот стремный. Вот и привиделось. Уставший мозг ещё и не на такие фортеля способен.

- Умеешь ты переубеждать и успокаивать.

- Ещё бы! Просто я смотрю на мир рациональными широко открытыми глазами, - Костя выпучил глаза, наглядно демонстрируя, как он смотрит. – Тебе бы девушку завести. Тогда и о таких мелочах думать не придётся.

- Почему это? – насторожился Павел.

- Потому что у тебя появятся проблемы гораздо бо́льшие, - Костя засмеялся. – Поверь человеку, женатому три года.

Ближайшие ару дней все было спокойно. Он ходил на работу, благополучно возвращался домой, где его не беспокоили ни летающие поезда, ни какие-либо другие паранормальные явления. Сновидения тоже отсутствовали. Стоило коснуться головой подушки, как он тут же проваливался в черную бездну и просыпался от назойливого будильника. Досадное происшествие, конечно, не выветрилось полностью из головы, но притупилось, перестало казаться чем-то ужасным. Это говорило о том, что Костя был на сто процентов прав в своих разъяснениях. Действительно, зачем выдвигать некие фантастические теории, если всему есть логичное объяснение. И как же замечательно, что не нужно жить в постоянном страхе и вечном напряжении!

Людской поток мягко внёс Павла на платформу. Уставший народ спешил добраться домой после рабочего дня. Некоторые огорченно вздыхали: предыдущий поезд ушёл буквально секунд пятнадцать назад, если верить табло. Паша же не расстроился. Ну что изменится от того, приедет человек на пять минут раньше или позже? И хоть в старой песне говорится про то, что за пять минут можно чуть ли не горы свернуть, но на самом деле за этот ничтожный отрезок времени мало что успеешь. Если учесть ещё то, что большинство пассажиров все равно стоят, уткнувшись лицом в телефоны, то пять минут вообще промелькнут незаметно.

Интересно разглядывать толпу. Все разные, не похожие друг на друга, объединенные только желанием попасть из одной точки города в другую. Вот девочка-подросток. Волосы выкрашены в розово-зелёный, короткая кожаная курточка, на спине рюкзачок с кучей значков. Вот стоит щегольски одетый парень, пялится в телефон с блаженной улыбкой. Не иначе с девушкой общается. А вот возрастной мужчина сердито говорит по телефону, свободной рукой нервно теребит замок на перекинутой через плечо сумке. Ругается с женой? Слушает, как его выговаривает начальство? Или читает лекцию кому-то из детей? Возможно.

Взгляд парня скользит дальше: молодые и старые, богатые и бедные, весёлые и печальные. Разные судьбы, разные характеры, разные лица. Что за?! Паша дернулся, как от удара током. Из толпы на него смотрел старый знакомый. Как там его? Пётр Сергеевич. Смотрел и приветственно махал рукой, все также улыбаясь одними губами. Пластмассовая, искусственная, как у куклы, ничего не значащая улыбка; прозрачный водянистый взгляд безумных глаз. И сразу же все страхи, утихшие к этому времени в душе парня, ожили. Что это, случайная встреча или же нечто большее? И почему он боится, ведь этот тип не угрожал ему, не приставлял нож к горлу, не был груб. Тем не менее, плохое предчувствие не покидало его. Иногда человек заранее знает, что произойдёт что-то такое, что изменит его жизнь раз и навсегда.

Наконец прибыл поезд, остановился. Такой же красный, как и в прошлый раз. Паша поспешил ввинтиться в толпу, чтобы быстрее оказаться внутри. С каким же облегчением он выдохнул, когда увидел, что Пётр Сергеевич остался стоять на платформе, провожая состав немигающим взором.

Парень откинулся на сиденье. Наверное, зря он запаниковал. Да, в миллионном городе сложно несколько раз подряд встретить одно и того же человека, но вполне реально. И не стал этот мужик в поезд заходить, остался на станции. Значит, встреча и в самом деле случайна? Скорее всего. Павел хмыкнул. Надо же, разнервничался, как девица перед свадьбой. Кому он нужен-то? Спокойствие, только спокойствие, как говорил один в меру упитанный летчик-самоучка, чей двигатель явно работал на забродившем варенье.

Минута за минутой, станция за станцией он все дальше уносился от источника беспричинного страха. В какой-то момент он задремал, но проснулся, потому что музыка в наушниках прекратила играть. Настойчивый голос диктора требовательно вещал. Парень открыл глаза и… Пустой вагон, ни одного человека, двери открыты. Проспал что ли и заехал на конечную? Так в таких случаях, вроде как, работники метрополитена специально ходят и проверяют, чтобы никто не остался в вагонах. Он прислушался к голосу.

- Станцыя «Камсамольская». Цягнiк далей не iдзе. Калi ласка, пакiньце вагоны.[1]

У Паши буквально глаза на лоб полезли. Какая ещё к чёртовой бабушке «Комсомольская»?! В минском метро не было никогда такой станции! Вернее, она могла бы существовать, но не сложилось. В свое время парень интересовался историей метро и его тайнами. Конечно, с московской подземкой Минск не сравнится, но и у нас попадались интересные вещи и факты. Например, «Комсомольская» по слухам являлась чуть ли не правительственным заказом и должна была размещаться между «Площадью Ленина» и «Октябрьской», аккурат около здания КГБ. Правда, перегон получился бы слишком коротким, и строить её не стали. Опять же, ходили слухи, что здание госбезопасности соединялось туннелями непосредственно с метро и не только с ним. И вот состав стоит на станции, которой по определению быть не могло.

Мелко затрясся пол; голос диктора запнулся, затем зазвучал надсадно, с металлическими скрежещущими нотками, в нем различались угроза и скрытый приказ. Надо поговорить с машинистом. Тот должен знать, куда прибыл поезд!

Но стоило Паше выскочить, как двери за ним сомкнулись, словно только этого и ждали. Издав протяжный гудок, поезд направился в туннель. Напрасно парень бежал за ним по платформе, крича и маша руками. Машинист либо не видел его в зеркало, либо предпочёл не останавливаться. Выругавшись, он в сердцах плюнул прямо на гранитный пол. Вот и что теперь делать? Подождать обратного поезда? Но будет ли он? На электронных табло вместо цифр моргали какие-то иероглифы, с отсчётом времени не имеющие ничего общего. И спросить не у кого, платформа безлюдна.

Все же минут двадцать он упрямо ждал появления состава, но чуда не произошло. Вариант оставался всего один – подняться наверх по ступеням, чтобы разобраться, куда же его угораздило занести.

В тишине станции гулко загремели его шаги, эхом рикошетя от стен, выложенных черным гранитом, поверх которого ярким золотом и витиеватым шрифтом было нанесено название станции. Массивные колонны, упирающиеся в полукруглый свод, отливали тёмной синевой. Вообще, атмосфера угнетала, ощущалась мрачной и давящей. Это усиливалось ещё и за счёт тусклого алого освещения. Строители сэкономили или же это работают аварийные лампы? Да какие ещё строители! Их тоже быть не могло, как и «Комсомольской»! Увидеть несуществующее. Кажется, так говорил Пётр Сергеевич. И это несуществующее более, чем реально. Не галлюцинация, не горячечный бред, не морок. Жестокая реальность, в одночасье изменившая все привычные устои мироздания.

Пустой вестибюль, выдержанный в таких же мрачных тонах; покрытый многочисленными трещинами и выбоинами пол; будка дежурного, начисто лишенная всех стёкол, мелкое крошево ковром рассыпано рядом; покрытые бурым ржавым налетом турникеты. Ничего общего с мрачной помпезностью самой станции. Будто два разных мира: надменный и роскошный внизу, и забытый и захламленный наверху.

Разглядывая вестибюль, парень не сразу расслышал шаги. Кто-то поднимался от платформы. Шлёп, шлёп. Так звучат шаги человека, идущего по лужам или же босиком. Сознание почему-то услужливо подсунуло образ гигантской лягушки, грузно ступавшей своими перепончатыми лапами. Ждать появления поднимающегося Паша не стал. Очевидно же, что ничего хорошего от этой станции не жди. Поначалу, правда, мелькнула шальная мысль посмотреть, кто там. Вдруг, кто-то из работников или же пассажиров. Тогда можно было бы попросить помощи или хотя бы объяснений. Но внутри все буквально кричало о том, что ждать не нужно.

Павел прислушался к совету внутреннего голоса, побежал к двери выхода, промчался по короткому подземному переходу и уже через минуту оказался на улице. Он жадно глотал морозный вечерний воздух, бодрящий, упоительно ароматный, приводящий мысли в порядок, придающий сил. Минута, две, вечность. Стоять бы так и дышать, дышать, забыв обо всем на свете, наслаждаясь тишиной и покоем.
Тишина. Тишина? Даже не глубокой ночью, а вечером, когда город напоминает собой растревоженный муравейник, когда вовсю снуют машины и спешат люди. Сейчас он не услышал ни звука. Район-то не должен быть спальным. Паша повернул голову и почувствовал, что земля начинает уходить из-под ног.

Действительно, район спальным не был. На красно-зеленом фасаде длинного трехэтажного здания светилась надпись на английском «Dana Mall». Торгово-развлекательный центр, находящийся на другом конце города. Парень готов был принять на веру существование «Комсомольской». Может, построили когда-то по-тихому в стороне от основной ветки и законсервировали, чем черт не шутит. Все же заказ правительственный, всякое возможно. Но в таком случае выход просто обязан размещаться около госбезопасности, а не в двадцати минутах езды на метро!

Протяжный гудок вывел Павла из остолбенения, чтобы через мгновение вогнать в ступор ещё больший. Звук шёл со стороны Национальной библиотеки. Необычной формы здание, носящее трудновыговариваемое название ромбокубооктаэдр, а в народе просто именовавшееся алмазом, в тёмное время суток всегда сверкало огнями, играло каскадами красок. Его экраны по праву считались самым большим рекламным щитом в стране. И вот сейчас с экрана на парня нёсся огненного цвета поезд, слепя фарами. В ярко освещенной кабине чёрная клякса машиниста тянула к нему руки.

Умом он понимал, что это всего лишь цифровое изображение или же и вовсе галлюцинация, но интуиция заставила рухнуть лицом в снег. Вовремя. Над головой пронеслась призрачная махина, обдав потоком горячего воздуха. Снег моментально растаял, превратился в грязную ледяную воду, пропитавшую одежду. Поднявшись и дрожа от холода, парень увидел, что состав пропал. Вместо него на здании библиотеки чьё-то размытое лицо кривлялось, силясь выдавить из себя слова, но это не получалось. Лицо меняло очертания, увеличивалось и уменьшалось в размерах, оплывало расплавленным воском и собиралось вновь.

Опасливо косясь на него, Паша на негнущихся ногах отошёл подальше к автобусной остановке, тяжело опустился на лавку. Подкурить сигарету удалось не сразу, пальцы отказывались слушаться, беспомощно елозили по колёсику зажигалки. Наконец, крохотное пламя вспыхнуло, на кончике сигареты зардел огонёк. Парень сделал глубокую затяжку, краем глаза глянул на рекламу. Теперь там не было даже лица. Самая обыкновенная реклама пива, попутно оповещавшая о том, что чрезмерное употребление алкоголя вредит здоровью. Как же, вредит… Есть вещи, от которых вреда много больше, чем от пива.

Он сделал от силы пару затяжек, потом просто держал в руках тлеющую сигарету, пока она не обожгла пальцы. Паша с отвращением выбросил окурок, резко поднялся. Надо вернуться домой. Дома, говорят, и стены помогают. Если бы ещё знать, как туда попасть. В городе сегодня, как в пустыне. В последней и то, наверное, оживлённее, можно караван верблюдов встретить. Ситуация хоть и не располагала, но парень усмехнулся, представив, как мчится галопом по ночному городу верхом на верблюде. Дикое, должно быть, зрелище для тех, кто удостоится чести его наблюдать. Не менее дикое, чем носящийся по воздуху поезд.

Необходимо спуститься в метро. Странная идея, бредовая, пугающая своей абсурдностью, но, пожалуй, единственно верная. Потому что пешком через половину Минска он будет идти незнамо сколько. И нет никаких гарантий, что на своём пути он не повстречает что-то, чему не найдётся объяснения.

Павел долго прикидывал все за и против, пока от этого занятия его не отвлек очередной гудок. Оборачиваться он не стал – знал, что увидит, а опрометью помчался к спасительному входу. Лучше уж несуществующая станция, чем порхающие как бабочки вагоны в небе. Удивительно, что он ещё не утратил способности передвигаться и мыслить, не валяется в обмороке среди улицы. Видимо, в стрессовой ситуации организм включил свои резервы.

Каково же было его недоумение, когда, спустившись, он встретил не заброшенный вестибюль, а чистый, ухоженный и, что немаловажно, оживленный. Люди шли ему навстречу, обтекали со всех сторон. Кто-то ненароком налетел сзади, промямлил извинения. В будке обнаружилась неизменная женщина-контролёр, рядом со скучающим видом маячил милиционер, проверяющий у граждан чрезмерно большие – по его мнению – рюкзаки и сумки.

Паша, ничего не понимая, достал из кармана карточку, приложил её к валидатору. Страж порядка на него подозрительно покосился, но промолчал. Парень и сам понимал, что видок у него тот ещё: грязный, мокрый, с ошарашенным выражением лица. Сядь он сейчас на пол, какая-нибудь сердобольная душа точно бросила бы несколько копеек, как перенесшему многие тяготы жизни. И в чем-то оказалась бы права.

Станция метро «Восток». Конечно, где же ещё могла находиться Национальная библиотека. И это было хорошо, это правильно, реально. Правда, ожидая поезда, он с замиранием сердца оглядывал людей вокруг, но это были обычные пассажиры. Если среди них и затесался кто-то неадекватный, то к парню он подходить не собирался. И это тоже было хорошо, просто замечательно! Ехать домой, зная, что все спокойно. Разве может быть что-то лучше?

Кофе давно остыл, но к нему никто не притронулся. Павел тихонько стучал пальцами по столу; Костя, положив подбородок на сцепленные в замок пальцы, думал над только что услышанными злоключениями друга.

- Ты бы хоть на мобильный снял, - не выдержал наконец он, так ничего и не решив. – Чтобы я знал, от чего отталкиваться.

- Ну извините, - развёл руками Паша. – Когда у тебя над головой пролетает потомок паровоза, то как-то не до любительской съёмки становится, а на станции я вообще немного в ступоре был.

- Но нервы у тебя крепкие, - счел нужным похвалить друга Костя. – Так ты на сто процентов уверен, что все это реально произошло?

- Это ты меня сейчас тактично пытаешься в психушку определить? Не выйдет, потому что я абсолютно уверен в том, что со мной случилось.

- Тогда я решительно ничего не понимаю, - Костя почесал кончик носа. – Почему «Комсомольская»? Почему библиотека? И как с этим всем связан этот придурковатый мужик?

- Если вообще связан, - Паша сделал глоток кофе, поморщился, отставил чашку в сторону.

- Смотри, пока ты с ним не встретился, у тебя все отлично было. Причинно-следственная связь прослеживается очень хорошо. Мужик явно что-то знает или в чем-то замешан, тут даже к бабке не ходи. Во, насчёт бабок, кстати. Сходил бы ты и впрямь к знахарке какой. Или в церковь. Или к экстрасенсу.

- Да нет никаких экстрасенсов, - Павел досадно отмахнулся. – Сказки это все, меньше телевизор смотри.

- И летающих поездов нет, и мифических станций, и подозрительных психопатов, - скептически хмыкнул Костя.

Его друг замолчал, не найдя, что ответить. Да и что тут ответишь, если в мозгу все равно ничего не укладывается. Такое только под наркотой привидеться может, но дело точно не в ней.

- Слушай, Костян, а что если мужик обладает какими-то способностями и решил показать мне параллельную вселенную, где и «Комсомольская» есть, и вагоны летают и вообще куча всего?

- Почему именно тебе? Ты же не супергерой по параллельным мирам скакать. Или я чего-то не знаю, и ты у нас Картофельный мститель, выходящий на поля под покровом ночи, чтобы спасти корнеплоды от нашествия агрессивных колорадских жуков?

- Да, чтобы потом придать эти корнеплоды жуткой и мучительной смерти на сковороде в подсолнечном масле, - рассмеялся Паша. – Но все же, как считаешь?

- Не знаю. Идея хороша, но насколько она состоятельна? По поводу параллельных вселенных и у физиков мнения расходятся. Кто-то считает их реальными, кто-то – выдумкой, фантастикой. Лично я бы не стал сбрасывать эту версию со счетов. Единственное, что меня напрягает, так это фраза про несуществующее.

- Почему? – не понял Павел.

- Потому что как возможно увидеть несуществующее, если его и правда нет? И тогда это никак не укладывается в теорию о параллельных мирах. Ведь, чтобы их увидеть, они изначально должны существовать. Короче, лучше не заморачиваться на ночь глядя, а то так и мозг сломать запросто можно.

- Можно, - согласился Паша. – Делать-то теперь что? Брать отгулы на работе и надеяться, что псих больше не появится, а заодно все сопутствующие ему явления исчезнут?

- До второго пришествия рискуешь просидеть. Давай-ка лучше я какое-то время с тобой покатаюсь. С женой поговорю. Думаю, против она не будет. Ей же ещё и лучше, если я на час-другой позже приду, отдохнёт с каким-нибудь своим женским сериалом. Сойдёт такой расклад? Но с тебя пузырь.

- Да хоть канистру! – обрадовался Павел. – Будешь сутками напролёт заправляться.

- Не, канистра – это уже перебор. Но ход твоих мыслей мне нравится.

[1] Станция “Комсомольская”. Поезд дальше не идет. Пожалуйста, покиньте вагоны. (бел.)

Призрак метро. Часть 2

Я встал.

-Вы больны? Из какого детства? Я, пожалуй, пойду, спасибо за чай.

Свет мигнул, комната на секунду оказалась в полной темноте.

- Я-то, Лешенька, может и болен, а вот ты-то здоров? Я на "ты" с тобой перейду, если ты не против, непривычно мне такому молодому выкать, - он положил варенье в кружку и начал размешивать, ложка жалобно забилась о фарфоровые бока, - когда последний раз ты чувствовал, что чего-то хочешь? Желаешь всей душой? Желаешь так, что горы готов свернуть, только чтобы это желание реализовать? А?

Я молчал.

Ложечка в стакане больше не билась.

- Не помнишь? А кто ты - можешь мне ответить? - старик встал, - ну? Если человек не может ответить на вопрос, кто он, значит, он уже не человек, а так...

Старик неопределенно взмахнул руками.

-А вы кто? Что вам от меня надо? - заорал я, - Зачем сюда зазвали, и эти разговоры неприятные, лучше бы убрались, живете вон как свинья, а туда же, учить меня...

Васильич похлопал себя по карманам, выудил помятую пачку непонятных сигарет, сунул одну в рот и вопрошающе посмотрел на меня.

-Проорался? Легче стало? - он продолжил хлопать себя по карманам, я вспомнил, что зажигалки у него нет и протянул ему свою.

-Не стало, буркнул я, - не понимаю, что вам нужно. Зачем вы позвали меня, сказали, что у вас есть что-то важное, а сами несете бред про варенье из детства, вопросы какие-то странные задаете...

-Вопросы не бывают странными, - Васильич сел обратно на табурет, с удовольствием затянулся и выпустил клуб дыма.

Дым немедленно свернулся в вопросительный знак с двумя большими глазами на крючке. Знак мигнул, задорно подпрыгнул на точке, показал мне длинный язык и растаял.

- Вопросы, мальчик мой, бывают либо с ответами, либо нет.

-Эээээ.... , - промычал я, - мне что-то не хорошо.

Старик усмехнулся, почесал кустистую бровь и выпустил дым еще раз.

На этот раз просто дым.

- Извини, Лешенька, просто вы, люди, так податливы на фокусы, что без их демонстрации не можете увидеть настоящую магию и суть вещей. Вам обязательно надо показать какую-то ерунду, чтобы вы начали слушать. И верить. Просто верить вы, к сожалению, не способны. Но шутки в сторону. Я действительно хотел показать кое-что важное, и кажется, сейчас самое время.

Внезапно мне тоже стало весело.

Ну конечно, все очень просто. Ни за какими сигаретами я не ходил, я просто-напросто уснул на диване, серфил в телефоне и уснул. Я сплю, это все сон, причем довольно смешной, и скоро я проснусь, заеду к нотариусу, подпишу все бумаги и отправлюсь наконец в Москву.

Васильич тем временем нацепил на нос видавшие виды очки, обошел стол, вытянул из стопки гроссбухов один, выложил его на зеленую поверхность, полистал пожелтевшие страницы, и, наклонившись так, что нос его практически водил по бумаге, прочитал:

- Алексей Алексеевич Булкин, квартира 37. Вот, пятый стеллаж, третья полка.

Распинав мешки и подтащив к стеллажу хлипкую на первый взгляд стремянку, Васильич бодро забрался на ступени, кряхтя от усердия, вытащил коробку, притащил ее к столу и гордо показал пальцем:

-Ну! Открывай!

Коробка была пыльная. Взявшись за серый, старый картон, я ощутил желание немедленно вымыть руки, но преодолев брезгливость, осторожно заглянул внутрь.

На самом верху стоял домик из спичек.

Мой домик, который я, высунув язык от усердия, клеил в седьмом классе на конкурс, потом бережно паковал в коробку, вез в трамвае и забыл на сиденье, испугавшись, что проехал свою остановку и выскочив впопыхах.

Бережно вытащив его, я смотрел дальше.

Кошелек, потерянный мной в 12 лет. Старый, с почти стертым тиснением. Я открыл замочки-шарики - внутри была мелочь, я, помнится, копил тогда на конструктор, бережно складывая в кошелек те редкие монетки, что удавалось сэкономить на школьных завтраках. Монетки копились медленно, и я страшно гордился, когда пересчитал их и понял, что копить мне осталось всего ничего, где-то месяц. Потом я зачем-то вынес кошелек во двор, дабы похвастать пацанам своим богатством - и посеял его. То ли сам где-то оставил, то ли из кармана выпал, пока мы бегали по дворам, играя в казаков-разбойников, кто же его знает. Горевал я тогда долго, и мама, тяжело вздохнув, заняла где-то денег, да и купила мне этот злосчастный конструктор. Но радости отчего-то он так и не принес, пылился в коробке и в итоге я подарил его своему другу Славке на Новый год.

Открытка. Я делал ее маме на день рождения, бумажные цветы, наклеенные на лицевую сторону, помялись, но это абсолютно точно была моя открытка, сделанная мной для моей мамы -  но так и не подаренная, потерянная где-то в школьном коридоре.

А вот это уже из нового. Книга "Люди и дворы". Эту я потерял совсем недавно, года два назад, забыл в самолете.

Зонт, забытый в метро, многочисленные ручки и линейки, одну я даже узнал - на ней была надпись "А+В", я в девятом классе влюбился в Вальку и рисовал эти буквы всюду, где только можно.

На самом дне лежал альбом для рисования.

Мой альбом.

Я вытащил его из коробки, открыл.

На меня смотрела нарисованная детской рукой комната. Линии были кривые, но я разобрал и кровать, и телевизор "Рубин", и себя, человечка-огурца, сидящего на кровати.

И пушистое существо, нарисованное рыжим, с зелеными точками-глазами, что сидело на спинке кровати. Оно было похоже на кота, но уши его были большие, словно у зайца. Хвост существа спадал на подушку и был нарисован особенно пушисто и ярко.

Я перевернул страницу.

Лестница - и что-то темное, угловатое, сидящее под ступенями, ждущее сумрака, чтобы схватить за штанину запоздалого путника.

Вот мама что-то готовит на кухне, а много пушистых глазастых комочков трутся у ее ног. Чьи-то большие глаза на длинных стебельках наблюдают из ванной за мамой, три комочка тащат по направлению к ванной кусочек сахара.

И еще рисунки.

И еще.

-А варенье я тебе уже отдал, - старик аккуратно заглянул из-за моего плеча, - как кстати его звали, Лешенька? Как звали Рыжего?

- Фыр, - одними губами прошептал я, - я называл его Фыр. Когда я был маленьким, то боялся засыпать, мне все казалось, что кто-то страшный бродит по коридору, но если позвать Фыра, то он придет через открытую форточку и усыпит, тихонько фыркая на ушко. И никто из чудищ не войдет, пока Фыр рядом.

Я устало опустился на край стула.

-Кто вы? Откуда у вас эти вещи?

Старик налил мне еще чая, пододвинул поближе розетку с вареньем.

- Я - хранитель забытых вещей, мальчик мой.

-Это как? Собираете мусор по помойкам?

Васильич засмеялся, смех у него был как у молодого, яркий, рокочущий.

- Все совсем не так, - сказал он, отсмеявшись.

- А как?

- А так, Лешенька, - начал размеренно старик, - что город состоит из людей и вещей. Люди создают вещи, вещи служат людям, неся в себе частицу тех, кто их создал. Отслужившие вещи идут на помойку, мусор, как ты выражаешься. Он разлагается и становится землей, или перерабатывается и становится новыми вещами, так было всегда. Но бывает так, что вещи не сослужили своей службы. Их потеряли, забыли, или, что хуже всего, выкинули, посчитав более не годными. Их жизнь не окончена, они полны энергией своего человека. И как люди породили город и вещи, так город породил нас. Хранителей. Мы находим вещи и храним, ожидая, когда придет их час вернуться в жизнь.

- И что, прям собираете и храните? Может, следуя вашей теории, надо их раздать тем, кому они предназначены?

Васильич осуждающе покачал головой.

-Не все так просто. Что-то, конечно, возвращается. Например, если владелец ищет, места себе не находит, я услышу и потихоньку принесу ему вещь. Знаешь же, бывает - ищешь, все перероешь, а потом - раз! На самом видном месте лежит! Это я или мой коллега принесли, - в голосе старика заскользила гордость. - А большинство лежит, в основном мелкие вещи, которые не ищет никто ввиду их незначительности в жизни. Иногда радую кого-то находкой, когда человеку надо, до искр из глаз, а купить или сделать не может, а у меня есть, а хозяин вещи давно умер. Иногда вот возвращаю спустя много лет, но на это нужны причины и разрешение города, а его не  так-то просто получить. Еще есть вещи проклятые, они редкие, но их мы тоже храним, чтобы они никогда более не попали к людям и не причинили никому беды.

У меня закружилась голова. Вещи, хранитель, чай с вишневым вареньем, дым, превращающийся в вопросительный знак.

Есть от чего усомниться в собственной адекватности.

- Вы что же, за всем Петербургом тут собираете? - спросил я первое, что пришло в голову.

-Нет, не за всем, - Васильич улыбнулся. - Только за этимии вот четырьмя дворами. Ты же тут родился, в этом доме?

-Тут, - кивнул я.

-Вот, все твои потеряшки здесь, даже книга, что ты в самолете забыл. Малая родина, как вы, люди, называете, ты связан с этим местом, - старик откровенно наслаждался моим удивлением, - и будешь связан, пока у тебя будет дом, где ты вырос. А если ты от него откажешься, что, кстати, ты собираешься сделать, то ты станешь без-домным, а все вот это - он обвел рукой содержимое коробки - станет пылью. Пыльщики мои будут рады. Я - нет.

-И что же будет, если вы не будете хранить это все? - саркастически спросил я.

-Грустно будет, мальчик мой. Энергия, у вещей оставшаяся, не растраченная, приманивает всякую дрянь типа Пыльщиков, только более мерзкую. Пыльщик - он пылью питается и из пыли состоит, дунь - и нет его, развеется. А те, что питаются энергией, куда как более вредные. Если город не чистить от забытых, потерянных, вещей, то он наводнится всякой гадостью типа Помоечников хвостатых или там Подъездной хмари, или еще хуже - Синей Головнянкой. Расплодится эта гадость на каждом углу, вещей для пропитания им не хватит, они и начнут покусывать людей. Вот где, по-твоему, больше всего теряется вещей?

-В метро, - не думая, ляпнул я.

-Вот! - Васильич поднял вверх палец назидательно, - вот видишь, даже ты знаешь. А много ли в метро радостных лиц? Многие там улыбаются? Нет! Нет и еще раз нет! В метро вещи теряются каждый день, да много. Искать их там сложно, подземелье большое, запутанное, и не все находится, вот и плодится там Головнянка эта, много ее, голодная, так она на людей переключается, их энергию с голодухи жрет. Вот им и смурно становится, а то и вовсе мигрень.

-То есть вы хотите сказать, что вы - не человек?

Старик улыбнулся уголками губ.

-Я - хранитель потерянных вещей. Меня породил город, так что да, я - не человек.

- Пусть так, - согласился я, - Но зачем мне сейчас старый детский альбом или спичечный домик?

Васильич вздохнул, потер рукой рот, пожевал по-стариковски губами, и, немного помолчав, ответил:

-Понимаешь ли, мальчик мой. Последние лет так двадцать что-то идет не так. Рушится привычный, и главное, правильный ход событий. Правильно ведь как? Люди создают вещи, вещи служат людям, люди служат городу. А в последние годы все чаще случается, что люди служат вещам, и что вещи начинают подчинять себе людей. И вот это - страшно. Потому что человек, служащий вещам, и желающий только вещей, не может созидать. Он может только потреблять, и если так пойдет и дальше, то город умрет.

Я откинулся на спинку стула. Хотелось еще курить и коньяка.

- Коньяка у меня нет, - ответил старик, а вот курить - кури сколько хочешь.

Я не стал удивляться тому, что он ответил на невысказанный вопрос.

- Но как же, - сказал я, - ведь люди создают вещи, чтобы облегчить себе жизнь. Чем больше вещей, тем проще жизнь. И в город, типа Питера, люди приезжают ради этого - чтобы было легче жить.

- А вот тут, Лешенька, еще как посмотреть, - старик неспешно разминал себе пальцы, и я невольно подумал - сколько же ему лет? Когда я был совсем пацаном, он же уже выглядел как сейчас.

Он, меж тем, продолжал:

- Люди из маленьких городов в погоне за вещами едут в большие. А что они дают городу? Ничего! Только потребляют его ресурс, силу. И город становится бессильным, хиреет. А маленькие города, оставшись без людей или с людьми старыми да слабыми, вовсе умирают. Петербург сильный, он еще долго будет бороться, а Москва, например, совсем усталая, хилая.

-Почему? Ведь город - это... Это технологии! Это здания из стекла и металл, это бизнес, это деньги, это... - я запнулся об осуждающий взгляд старика.

-Вот, - грустно сказал он, - об этом я и говорю. Город , - это не стекло и металл, город - это, прежде всего, энергия создающих его людей. Архитекторов. Мечтателей. Ученых. Артистов. Учителей. Поэтов. Художников. Рабочих. Да-да, рабочих, хоть сейчас это и не модно - быть рабочим. Тех, кто горит своими мыслями, идеями, тех, кто силен духом. А ну-ка, вспомни, с какими мыслями ты вчера утром шел по Невскому? Ты же дышал этим воздухом и не мог надышаться! Ты приехал - и город дал тебе силу. Поделился с тобой кусочком энергии тех, кто жил тут до тебя, кто его создал. Кто берег его, порой ценой собственной жизни. Вспомни хотя бы блокаду.

Старик замолчал, глядя перед собой, а потом сказал:

- Отвечаю на вопрос - зачем тебе сейчас старый спичечный домик и альбом. Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто ты. И чтобы ты снова полюбил город, воспитавший тебя. Ведь ты любил Петербург. И хотел стать архитектором, хотел строить для города красивые дома, и реставрировать старые, и город берег тебя -  и помогал, как умел. Но в погоне за вещами ты не вернулся сюда, - Васильич вздохнул, - и ты забыл свои мечты и свой город. Его сырой воздух. Дворы - колодцы, которые зачаровывали тебя, крыши, куда вы сбегали с ребятами со школы и где делились тайнами, его старые уставшие мостики больше не волнуют твое воображение; тебе все равно, что в квартире, где четыре поколения жила твоя семья, куда старый, как сам город, как ты выражаешься, Фыр, а на самом деле - Лунный кот Петербурга - приходил перед сном прогнать твои ночные кошмары, будут жить люди, которые ничего не дадут городу. Хорошо, пусть тебе безразличен Петербург, но почему же из всех архитектурных проектов ты выбираешь только быстрые? Что ты создал, кроме нескольких однотипных бетонных коробок? Дал ли ты что-то тому городу, где живешь? Нет. Потому что проекты ты выбираешь по гонорару, чтобы скорее обернуть деньги в вещи. Ты так и не ответил, счастлив ли ты, но я отчего-то думаю, что нет. Нельзя быть счастливым, будучи рабом вещей.

Я молчал.

Свет в странной проволочной люстре еще раз моргнул, Васильич унес чайные кружки, я остался в комнате один.

Где-то вдалеке зашумела вода.

Забытые вещи смотрели на меня с немой просьбой.

Старик вернулся, грустно посмотрел на меня и сказал:

- Тебе пора.

Я встал, сделал шаг по направлению к выходу.

Что-то дернулось у меня под ногами, серым клубком скатилось в сторону и уставилось снизу вверх блестящими глазами-бусинами.

-Да, кстати, - сказал Васильич, - знакомься, это Пыльщик. Твое будущее.

***

Только придя домой и глядя больными глазами в окно, упиравшееся в стену соседнего дома, как и большинство окон в старой части Питера, я понял, что ушел, крепко сжимая в руках свой старый альбом.

Из отражения в окне на меня смотрел потертый жизнью мужик с тоскливыми больными глазами.

Вы спросите, что было потом?

А потом я по-настоящему выспался, впервые за несколько лет.

Кажется, я спал сутки, а когда что-то меня тревожило, я слышал тихое "фыррр", и запускал руку в теплую, ласковую шерсть.

И что-то доброе тыкалось в меня носом.

И мне совершенно не хотелось просыпаться.

В итоге я проспал сделку, и скандальная Илона отказалась иметь со мной дело.

Чему я рад.

Не представляю себе Илону в нашей квартире.

Не представляю себя по-настоящему без-домным.

В Москву я так и не вернулся – уволился по телефону, наплевав на горящие сроки проекта и трёхэтажный мат шефа, и нашел работу в своем любимом городе.

В Петербурге.

Точнее, она сама меня нашла – встреченный случайно институтский товарищ, узнав, что я вернулся, предложил поработать с ним в Союзе Реставраторов Петербурга, и я, впервые в своей жизни понял, что означают слова «работа мечты» - Петербург открывал мне секреты своих старых зданий, а я отныне занимаюсь тем, что продлеваю их век и храню свой город для тех, кто будет жить в нем после меня.

Но самое главное - каждое утро, выходя на кухню, чтобы принять ванну (я не стал перестраивать этот «петербуржский колорит»), я вижу розетку вишневого варенья на столе.

И чайник всегда горячий.

А с Васильичем мы порой курим ночами.

И говорим.

Но это — уже совсем другая история.