Мы тут недавно разбирали фейковую новость об отмене необхоимого ношения хиджаба в Иране (Правда ли, что в Иране отменили обязательное ношение хиджаба?). В этом контексте показалось важным рассказать про Исламскую революцию и как обстояли дела с религией у иранцев до 1979 года.
В интернете можно увидеть подборки фотографий и материалы, утверждающие, что революция 1979 года превратила Иран из светской и европеизированной страны в религиозное и репрессивное государство. Например, в материале на портале «Историк» говорится, что после революции «все женщины поголовно сменили лёгкие открытые платья с мини-юбками на хиджабы и чадру». В другой статье утверждается, что «народ Ирана предпочёл вестернизации строгое следование религиозной традиции и политическую власть мусульманского духовенства». Иногда фотографии из Ирана включаются в обобщающие подборки, ставящие своей целью описать изменения в обществе под влиянием религии. Подобные публикации и коллажи распространены и за пределами российского сегмента интернета.
Для понимания контекста обсуждаемых изображений необходим довольно обстоятельный по меркам публикации в интернете исторический экскурс. В 1925 году правителем Ирана стал шах Реза, что ознаменовало начало новой династии — Пехлеви. За полтора десятилетия его правления (до 1941 года) в стране происходят значительные изменения в социальной, экономической и политической сферах. В научных работах характер этих изменений нередко определяют как авторитарную модернизацию, а также сопоставляют с преобразованиями того же времени в Турции под началом Мустафы Кемаля Ататюрка. Среди результатов преобразований можно выделить построение в Иране государства в его тогдашнем европейском понимании (бюрократия, систематизация налогов и тарифов, годовой бюджет и др.), появление судебной системы, устроенной по европейским образцам, модернизация армии и т. д. В стране вводится обязательное ношение европейской одежды для мужчин (исключения должны были подтверждаться специальным разрешением), а в 1936 году женщинам запрещают носить на публике все типы одежды, соответствующие исламскому дресс-коду. Подобные меры (вкупе с ограничениями в сфере публичной религиозности) ограничивали традиционно мощный для Ирана авторитет духовенства и вызывали протесты (наиболее известные из них — протесты августа 1935 года в мечети Гохаршад).
В 1941 году Реза-шах под давлением союзников Второй мировой войны отрекается в пользу своего сына Мохаммада-Резы. Новый шах отменяет ряд наиболее одиозных запретов (в частности, допускает ношение традиционных одежд), объявляет политическую амнистию и допускает к политической жизни критиков своего отца. В 1949 году после покушения на него запрещается деятельность самой мощной оппозиционной силы — коммунистической партии «Туде». Зачистка политического поля проходит после организованного в августе 1953 года силами ЦРУ и МИ-6 переворота против премьера Мохаммада Мосаддыка, получившего огромную власть на фоне нефтяного кризиса и имевшего широкую поддержку. C этого момента начинается укрепление власти шаха: в 1957 году создана тайная полиция САВАК и объявлено об установлении двухпартийной системы, окончательно сложившейся к 1963 году (как шутили иранцы, эти две партии назывались «Да, господин» и «Слушаюсь, господин»).
Шах Мохаммад-Реза
Переход к двухпартийной системе объясняется в том числе необходимостью политической стабильности в рамках проведения серии реформ, получивших название «Белая революция». Эти преобразования должны были создать в Иране класс мелких собственников, допустить работников к участию в прибыли предприятий, значительно расширить права женщин. Одним из главных критиков реформ становится будущий лидер Исламской революции аятолла Рухолла Хомейни. Его несколько раз арестовывают, после чего решают депортировать из Ирана. Хомейни продолжает антишахскую деятельность из-за границы. В Иране традиционные шиитские институты сталкиваются с политикой, направленной на подрыв их авторитета. В частности, новоявленные священнослужители должны получать богословское образование в университетах для того, чтобы иметь разрешение на свою деятельность (ранее подобные разрешения находились в ведении шиитских семинарий).
Наращивание добычи нефти и головокружительный рост цен после Войны Судного дня значительно увеличивают доходы Ирана и открывают дорогу мечтам шаха о «великой цивилизации»: иранская империя под его управлением должна стать такой же важной силой в мире, какой была древняя империя Ахеменидов. В последнее десятилетие правления Мохаммада-Резы всё больше усиливается «культ личности»: сам он принимает титул арьямехр («солнце ариев»), его портреты размещаются повсюду, а за любой критикой в его адрес следит САВАК через широкую сеть осведомителей. Венцом «имперских амбиций» шаха можно считать три события: помпезное празднование 2500-летия иранской монархии в 1971 году, переход на «имперский календарь» вместо солнечной хиджры и роспуск всех партий и объединений и учреждение вместо них одной правящей партии «Растахиз» в 1975-м.
При этом нельзя назвать самого Мохаммада-Резу, как, впрочем, и его отца, нерелигиозным человеком. Он совершал паломничество в Мекку, а также неоднократно рассказывал о своём религиозном опыте. Мохаммад-Реза говорил, что с самого детства чувствовал присутствие Бога, а также испытывал видения Али — двоюродного брата и зятя пророка Мухаммада, чрезвычайно почитаемого среди шиитов. Важно отметить, что сообщения о подобном визионерском опыте иранских монархов широко распространены. Один из биографов шаха Мартин Зонис пишет, что Мохаммад-Реза верил в то, что Бог оберегает и направляет его в течение всей жизни. Другой вопрос, что подобные заявления рассматривались даже близкими к нему людьми не как проявление религиозности, а как политический инструмент легитимации его власти и попытку противопоставить его авторитет традиционному авторитету духовенства.
В то же самое время в Иране, несмотря на упомянутые выше ограничения со стороны государства, продолжали функционировать и пользоваться большой популярностью шиитские религиозные институты. Налаженная система пожертвований гарантировала их существование независимо от намерений государства, а связи с другими традиционными институтами обеспечивали широкую народную поддержку. В частности, речь идёт о «поддержке базара», то есть ситуации, когда крупные торговцы жертвуют деньги религиозным деятелям и институциям, а те в ответ используют свой авторитет в отстаивании интересов этих торговцев. Большая часть религиозных деятелей (Бехешти, Хаменеи, Махдави-Кани, Рафсанджани, Рухани), участвовавших в антишахской пропаганде в 1960–1970-х годах, сыграли важную роль в революционном движении, а впоследствии занимали крупные посты в Исламской Республике.
В ходе переписей населения, проводившихся с 1956 по 1976 год, подавляющее большинство населения Ирана декларировало свою принадлежность к исламу. При всём возможном недоверии к официальной статистике (как, например, в случае с современной переписью населения) вряд ли «секуляристское» государство, как часто называют Иран эпохи Пехлеви, стало бы публиковать данные о том, что 99% его населения являются верующими.
Если же перейти от анализа политических и социальных обстоятельств к самим изображениям, которые призваны их проиллюстрировать, то важно отметить, что зачастую они извлечены из первоначального контекста и погружены в новый, не имеющий ничего общего с оригинальным.
Это, например, касается семейных дореволюционных фотографий вроде «Каспийской девушки», активно циркулирующей по разнообразным интернет-фотоколлекциям. Исследовательница Эми Малек, обсуждая такие фотографии, использует термин «кликбейтный ориентализм». Она утверждает, что семейные фотоснимки из дореволюционного Ирана, определённым образом аранжированные и размещённые на популярных сайтах, служат своего рода «подлинным "свидетельством", призванным подчеркнуть сходства и различия, пугающие зрителей и заставляющие их задуматься о тех опасностях, которые несут современные иранцы западной демократии».
Действительно, эти дореволюционные фотографии, чаще всего снятые на центральных улицах Тегерана и других крупных городов страны, создают у зрителя искажённую картину, предлагая ему сделать очевидный выбор из простой альтернативы. Правда, в такую чёрно-белую картинку вряд ли укладываются дореволюционные фотографии религиозной процессии в Кашане, трущоб неподалёку от Тегерана (которые существуют и по сей день) или женщин в хиджабе. Точно так же можно обратить внимание на снимки иранской провинции 1950-х годов, сделанные Инге Морат (некоторые из них колоризированы), на которых вряд ли удастся найти веселящихся женщин в платьях и мини-юбках.
Иран был и остаётся чрезвычайно многоукладной страной. Правда, последние 40 лет восприятие этой многоукладности искажается из-за введённых после Исламской революции норм, законодательно закрепляющих соблюдение предписаний ислама, в том числе в области одежды. Эти предписания касаются и женщин, и мужчин, но многие соблюдали их и до 1979 года. Во время революции религия вновь вышла в публичное поле, из которого её пытались вытеснить монархи династии Пехлеви, а шиитские символы и ритуалы стали важнейшим инструментом легитимации нынешнего иранского режима.
Ключевое визуальное различие для внешнего наблюдателя по большому счёту состоит в том, что после 1979 года в области одежды исчезла возможность выбора, зато возможность выбора, как ни странно, появилась в политической сфере, где установились демократические, пусть и с определенными оговорками, процедуры и сменяемость власти.
Наш вердикт: полуправда
«Проверено» в Телеграм В сообществе отсутствуют спам, реклама и пропаганда чего-либо (за исключением здравого смысла)
1. Индийский (Махараштра) кинжал "тигриный коготь", XIX век, сталь, бронза, золото, нефрит, жемчуг, дерево, бархат, общая длина 21 см.
2. Пахари (меч-кобра), 82,5 см, XVIII век. Этот тип меча обычно называют индо-афганским, описывая смешение индийских и афганских элементов, с рукоятью в афганском стиле и индийским обоюдоострым клинком с симметричной рукоятью.
3. Стальной катар, XVII век, длина: 40,5 см.
4. Ятаган с ножнами, 1839 г., сталь и кость, ковка и чеканка. Длина 82 см. Эрмитаж, Россия.
5. Сабля в венгерско-польском стиле с ножнами, в богатой отделке, начало XVII века. Длина 95 см.
Ну что, народ, в прошлой серии мы остановились на том, как Иван Калита, первый эффективный менеджер общерусского масштаба, набил московскую мошну золотом, приманил к себе митрополита и устроил для Руси «Великую тишину». Москва из захудалого городища стала финансовым и духовным центром, коим по сей день и является. Однако затишье всегда перед бурей. И буря эта была предсказуема: наследники Калиты получили в руки такой финансовый и административный инструмент влияния, что просто не могли не попытаться использовать его в борьбе с соседями, и с самой Ордой.
Карта роста Московского княжества
Главным героем этой серии становится внук Калиты – Дмитрий Иванович, он же в будущем Донской. Пацан к успеху шёл взошёл на престол в 9 лет, но видимо, гены деда-финансиста и прадеда-воина (Александра Невского) дали о себе знать. Он вырос с одной простой, но дерзкой мыслью из 90-х: «А почему мы, собственно, должны кому-то платить?!»
Пока Дмитрий взрослел, в ордынской маршрутке творился сущий кошмар («Великая замятня»). Ханы и их близкие резали друг друга почём зря, лица на троне менялись как в калейдоскопе, Орда дробилась на части. Фактическим (но не юридическим!) правителем западной её части стал темник Мамай. Темником он был не потому что мутил темки, а от термина «тумен» (рус. тьма), т.е. руководитель подразделения в 10к монгольских голов. Он был хитрый и жёсткий, но не чингизид (не потомок Чингисхана), а значит, его власть была нелегитимной. И это было его слабым местом. Мамаю позарез нужна была большая сеча и большая победа, чтобы укрепить свой статус (о легитимности в средневековье было у меня на канале).
А Дмитрий (тогда ещё вовсе не Донской) в это время вёл себя нагло и уверенно. Он уже не спрашивал, а показывал как надо управлять страной. Взял штурмом Тверь и заставил тверского князя признать себя младшим братом (по факту опустил его в иерархии). Вопрос главного соперника был закрыт. Затем он построил первый каменный Кремль в Москве (тот самый, белокаменный, 1367 г.). Теперь его столицу было не взять лобовой атакой. Разобравшись с соперником и укрепив тыл он перестал слушаться Орду. Когда Мамай дал ярлык на великое княжение своему ставленнику, Дмитрий сказал «Не, не слышал» и просто выпнул конкурента на мороз.
Дмитрий Донской в представлении художника Виктора Маторина
Мамай, конечно, такого стерпеть не мог. Он решил проучить зарвавшегося вассала так, чтобы другим неповадно было. Началась большая игра. Мамай собрал огромное войско: не только ордынцев, но и нанял генуэзскую пехоту с Крыма, привлёк рязанского князя Олега (тот лавировал, пытаясь сохранить свою землю) и литовского князя Ягайло. Это был настоящий крестовый поход против Москвы. Дмитрий понял, что дело пахнет тотальным уничтожением. И он совершил невероятное: он первым в истории собрал общерусское войско. Под его знамёна встали дружины и ополчения из большинства земель Северо-Восточной Руси. Это был первый общерусский, а не общекняжеский проект.
И вот, 8 сентября 1380 года, на поле у слияния рек Дон и Непрядва, сошлись две силы. С одной стороны – объединённая рать Мамая, с другой – объединённое войско Дмитрия. Мамай был уверен в победе, как в восходе солнца. Накануне он даже заключил тайный сговор с литовским князем Ягайло и рязанским князем Олегом, которые уже выдвинулись к полю боя, чтобы либо добить ослабленного победителя, либо поживиться легкой добычей. Русское войско оказалось в стратегическом мешке.
Бой Челубея с Пересветом (с картины В. Васнецова)
Вначале была разминка – поединок богатырей. На разогреве толпы выступали монах Пересвет и батыр Челубея. Исход судя по летописям 0:0 (оба мертвы). Ничья. Однако ордынцы получили первый психологический удар (русские не испугались).
Основная мясорубка началась с чудовищного удара ордынской конницы по центру русского строя. Генуэзские наёмники в своих латных доспехах теснили передовой полк, который был почти полностью истреблён в первые же часы. Главный удар пришёлся на Большой полк, где, как полагал Мамай, находился сам князь Дмитрий под великокняжеским стягом. Битва превратилась в кромешный ад: звон мечей, хруст костей, предсмертные хрипы, пыль, смешанная с кровью, застилала солнце. Это была та самая «стойка на костях». Русские воины, пешие и конные, гибли целыми рядами, но не отступали ни на шаг, зная, что за спиной Москва сожжённые мосты. Центр буквально истекал кровью, но он держался, как скала, ценой невероятных потерь. Ходили слухи, что сам князь Дмитрий, сражавшийся в доспехах простого ратника, был найден после битвы в груде тел, контуженный, но живой.
Именно в этот момент, когда силы русского центра были на исходе, а ордынцы, введя все резервы, уже почуяли победу и начали смещаться для охвата, случился главный тактический финт, подготовленный Дмитрием и его воеводой Дмитрием Боброком-Волынским. Из дубравы, где часами в гробовой тишине стоял Засадный полк, как лавина, на измотанного и потерявшего строй врага обрушилась свежая, отборная русская конница во главе с двоюродным братом Дмитрия, князем Владимиром Серпуховским, прозванным после этого Храбрым. Удар был ювелирным и сокрушительным — во фланг и в спину основным силам Мамая. Прям как в битве у Хельмовой Пади.
Запасной полк наносит удар во фланг ордынцам (фото в цвете)
Эффект превзошёл все ожидания. В ордынском войске, уже считавшем себя победителями, началась не просто паника, а тотальный ужас. Им показалось, что из леса вышла новая, несметная армия. Строй рассыпался мгновенно. Воины Мамая, бросая оружие, знамёна и обозы, в ужасе побежали, давя друг друга. Преследование длилось многие вёрсты, до самой реки Красивая Меча, где была добита последняя организованная группа противника.
Наши победили, но какой ценой? Потери исчислялись десятками тысяч, множество князей и бояр сложили головы. Князь Дмитрий вошёл в историю с почётным прозвищем Донской. Эта была не просто первая большая победа над силами Орды в полномасштабном полевом сражении. Это был психологический перелом. Миф о непобедимости монголов был развеян. И хотя до окончательного свержения ига оставалась ровно 100 лет, именно здесь, на Куликовом поле, родилась та сила, которая впоследствии станет Россией. А союзники Мамая, Ягайло и Олег Рязанский, узнав о разгроме, просто развернули свои войска и поспешно ретировались, поняв, что правила игры изменились навсегда.
Рост Московского княжества за 150+ лет
Но! Здесь важно не впадать в эйфорию. Через два года новый хан, законный чингизид Тохтамыш, пришёл к Москве, обманом взял город и сжёг его. Дмитрию пришлось снова признать власть Орды и платить дань. Так в чём же тогда её историческое значение? Суть в том, что Русь поняла – ордынцев можно (и нужно!) бить. Миф об их непобедимости монголов рухнул, а Москва окончательно вышла в лидеры. Именно она (а не более логичная Тверь, например) оказалась тем центром, вокруг которого сплотились все русские земли для общей цели.
Дмитрий Донской впервые передал великое княжение своему сыну Василию как свою отчину, не спрашивая разрешения Орды. Это был переворот сознания.
В следующей серии: как сын Донского Василий I продолжил тихое собирание земель, а внук, Василий II, устроил самую кровавую гражданскую войну на Руси, из которой Москва вышла ещё сильнее. Встречаем эпоху Василия Тёмного и чисто византийских братских ослеплений. Не переключайтесь!
Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.
Мы с вами уже вовсю погрузились в историю Древнего Египта и Шумера, о которых хоть что-то да знает каждый, даже не очень интересующийся историей человек, однако для истинных ценителей было в бронзовом веке Ближнего Востока ещё такое явление как Элам. Тот факт, что об этом государстве известно меньше, вовсе не означает, что оно было каким-то неважным (его история длилась две тысячи лет, а это дольше, чем на данный момент существует любая страна в Европе).
Существование Элама никогда не было тайной - эта страна как минимум несколько раз упоминается в Библии, а в Иране до сих пор существует город под названием Илам, - однако это государство всё равно было всегда окутано аурой загадочности, хотя бы потому что ни его язык, ни письменность долгое время не поддавались расшифровке. Было известно только, что с территории будущего Ирана шумеры завозили себе медь, камень и древесину - то мирным, то военным путём.
К счастью, наука не стоит на месте, и сегодня про Элам мы знаем намного больше.
Важно: эламиты не являются предками и\или родственниками будущих персов. Персы - это индоевропейский народ. Эламиты же говорили на изолированном, никому не родственном языке.
По единственной более или менее приемлемой версии протоэламиты могли быть родственниками прото-дравидов. Если это так, то прото-эламо-дравиды постепенно двигались на восток, часть осела в Иранском нагорье, а часть пошла дальше в сторону Инда и там основала Мохенджо-Даро.
Либо же никакой связи с дравидами нет, и это действительно были изолированные от всех ребята, осевшие тут сразу после выхода из Африки и до поры до времени особо не отсвечивавшие. И это тоже весьма вероятно, учитывая, что у них не сохранилось никакого мифа о собственном происхождении (в отличие от тех же шумеров).
"Мы просто всегда были тут. Даже раньше этих ваших шумеров. Какие-то проблемы?"
Называли шумеры их землю словом NIM ("высокий, возвышенный").
Позднее аккадцы будут называть её Elamtu, возможно, это слово родственно аккадскому "elum" ("высокий, верхний"), но всё же, скорее происходит от эламского "haltamti". Трактуют перевод по-разному, то ли это "благословенная земля господа", то ли просто "верхняя земля". Учитывая, что месопотамцы не слишком вникали в национальности тех, кто там жил, можно сказать, что когда они говорили "эламиты", это означало примерно "горцы".
Цивилизация стала складываться здесь примерно тогда же, когда и у шумеров, - в V-IV тыс. до н.э., поначалу как протоэламская. Точно так же, как и шумерская, она испытывала влияние и перенимала наследие Убейдской культуры, а потом существовала параллельно с шумерской как её родная сестра, в виде нескольких отдельных городов-государств. Причем независимо от шумеров эламиты разработали своё собственное протоэламское письмо (ну, может и подглядели идею чутка, но не факт).
Земли Элама были весьма разнообразными, и это во многом определило их судьбу: с одной стороны располагались плодородные равнины с обильными реками, с другой - горы, полные древесины и полезных ископаемых. Именно эти горы Элама были тем, что ставило эламитов в выгодное положение по отношению к шумерам. Если помните, у последних кроме глины и тростника не было ни хр ничего, а вот в горах было много камня для долговечного строительства, металлов (медь, олово, серебро) и красивых камешков для предметов роскоши (например, лазурит). В итоге благополучие шумеров напрямую зависело от их умения захватить или купить ресурсы у эламитов.
"Если вы хотите камень и дерево, вам придётся с нами дружить! Ой, что это сюда летит, копьё?.. Не добросишь, не добросишь!"
При этом пока в долинах рек Элама вовсю развивалось земледелие (а также виноделие, рабовладение, и прочие плюшки цивилизации), в горах строй оставался практически первобытно-общинным.
Эламиты не стеснялись изображать себя, поэтому мы знаем, что они охотились на буйволов, оленей, кабанов и горных козлов (причем охотник мог быть как в набедренной повязке, так и без неё) при помощи копья, лука или топора. Рыбачили - с лодок и с берега - на рыб, а черепах доставали из воды прямо руками.
У них был скот, доили коров и коз, поля и мужчины, и женщины возделывали каменными мотыгами и серпами из обожженной глины с кремниевыми лезвиями.
На рубеже IV-III тыс. до н.э. на изображениях появляются плуг и гончарный круг (почти наверняка от шумеров). Одной из чисто женских профессий, опять же судя по изображениям, была выделка шерсти. Из-за обилия металлов в горах, эламиты делают себе медные изделия, которые, скорее всего, значительно упрощают им быт. Причем, судя по всему, у них было достаточно свободного времени, чтобы украшать эти изделия всякими изображениями животных. Керамические изделия напоминают стиль того времени, распространённый как в Месопотамии, так и в долине Инда (впрочем, каждый из них, наверное, считал, что их-то горшки круче и моднее). Скорее всего, если это и не было единым культурным пространством, связи существовали непрерывно.
Поначалу в Эламе более или менее самостоятельно заложились крупные поселения, будущие города, а примерно в 3500-3100 гг. до н.э. произошла так называемая экспансия Урука, когда жители южной месопотамии довольно массово поехали в горы и стали основывать там точки для торговли.
Эта колонизация схлопнулась довольно резко, но система связей и торговли, созданная шумерами, была подхвачена и развита эламитами. Вероятно, именно те города, где обосновались шумеры, вышли на первый план в дальнейшем, например, Сузы.
В это же время Элам бесповоротно приходит к социальному расслоению и профессиональному разделению на ремёсла. Здесь же они забили на своё протоэламское письмо и перешли на клинопись.
А потом разочаровались и в ней (кто-то сказал: "Что это за птичьи какашки?"), и изобрели своё собственное эламское письмо (которое расшифровали вот только что, в 2020-м году н.э.). Возможно, не разочаровались, а вспомнили, что они гордые и независимые эламиты, протоэламское письмо подзабылось, поэтому придумали новое.
Спойлер: потом опять перейдут назад на клинопись, всё-таки птичьи какашки оказались удобными.
Ранний период (2900 - 2350 до н.э.)
Первое упоминание об Эламе в Царском Списке технически относится к XXVII в. до н.э., когда в шумерском царском списке говорится, что царь Энменбарагеси увёз из Элама трофейное оружие (или заставил Элам сложить оружие).
Однако вскоре как раз началось восстание Гильгамеша, и шумерам стало не до Элама.
Кстати, одного из первых известных царей Элама, который правил как раз в это время, звали Хумбан-Хапуа, и он мог быть прототипом Хумбабы, великана, с которым сражался Гильгамеш (правда, легенда поселила его в другой стороне - в кедровых лесах Ливана, так что, может, и не он).
С этого момента и далее отношение жителей Междуречья к Эламу довольно однозначно - им хочется получить их ресурсы, желательно, бесплатно. Элам, соответственно, тоже не питает к таким соседям тёплых чувств, ощущая постоянную угрозу с их стороны. И тоже нападает в поисках добычи, потому что буквально через сто лет после первой записи появляется следующая, в которой говорится, что город Ур побеждён, а его правящая династия угнана в Аван (хотя очень скоро Ур реабилитируется).
Шумеры считали эламитов вандалами, и при этом неженками, известна, например, шумерская пословица: "Если эламит заболел, у него от страха зуб на зуб не попадает". Другая пословица утверждает: "Даже целый дом слишком мал эламиту для жилья". Кроме того, земли Элама жителями Месопотамии считались страной колдунов и злых духов, а эламский культ змеи, быть может, повлиял на то, что именно змей помешал Гильгамешу получить бессмертие.
Примерно в 2400 до н.э. происходит военный конфликт во время правления Эанатума (по словам Эанатума, в Эламе разрушены несколько городов, а вся земля захвачена и подчинена богу Нингирсу).
Что было в реальности? Нингирсу ведает. Есть основания предполагать, что это Элам напал на Эанатума, и Эанатум просто успешно отбился. Либо отбился, а потом и вправду проводил эламитов домой (просто в это время против Эаннатума, правившего в Лагаше, было очень много военных кампаний, в том числе от других шумерских городов. Эламиты могли этим воспользоваться или даже войти в сговор).
Ещё раз Элам напал через два поколения после Эаннатума, при царе Энэнтарзи. Табличка гласит, что эламиты в количестве шестисот штук устроили рейд на Лагаш, напёрли вещей и пытались удрать назад в горы, но их догнали и наказали.
Так что при шумерах Эламу было, в целом, неплохо. Торговать - торговали, иногда получали по заднице, но сами виноваты, судя по всему. Иное началось при Аккаде.
Эпоха Саргона и его потомков (2350 - 2200 до н.э.)
Как мы помним, Саргон один за другим захватил все шумерские города, и распространил свои длинные руки на Элам. В этот период записей всё ещё не слишком много, но известно, что он сделал эламского царя Лухишшана своим вассалом (после чего тот внезапно умер).
Кстати, подобных вассалов шумеры назвали словом "суккаль".
После смерти Саргона сын Лухишшана по имени Хишепратеп в союзе с соседями попытался сбросить шумеро-аккадское "покровительство", но Римушу, провящему на тот момент Аккадом, удаётся с ними справиться.
Контролировал Элам и Маништушу, который поставил статую себя в Сузах, а Нарам-Син и вовсе простирает своё влияние ещё дальше, вглубь территории Элама. Его договор с эламским царём Хитой звучит так: "Враг Нарам-Сина - мой враг, друг Нарам-Сина - мой друг" (это от лица Элама).
При Шаркалишарри аккадская империя начинает свой не слишком долгий путь к закату, который начался с потери окраинных земель, к коим относился и Элам. Единственная запись, связанная с Эламом в это время, заявляет о победе над эламитами, но на месопотамской земле. Что о многом говорит.
Когда гутии подчинили себе Месопотамию, то же случилось и с Эламом. То есть их избавили от аккадского покровительства, но навязали своё. А когда Месопотамия сбросила гутиев, возродив на время шумерскую культуру, Элам опять на время попал к ним в зависимость, а эламский царь опять на какое-то время стал суккалем.
Продолжение следует
Источники:
- Хинц "Государство Элам" - "The elamite world" (2018)
Влияние исламской цивилизации на средневековый Запад разворачивалось в три основных этапа. Первый этап произошел до систематических переводов арабских текстов на латынь и закончился в середине XI века. Второй этап совпал с «Ренессансом XII века», отмеченным всплеском переводов и интеллектуального обмена с XII по XIII века. Третий этап развивался через Реформацию и Ренессанс в XIV-XVI веках.
Присутствие мусульман на западной земле, особенно в Аль-Андалусе (исламская Испания) и Сицилии, создало как конфликт, так и плодородную почву для культурного обмена. Исламская цивилизация в этих регионах предложила передовую модель жизни, образования и управления, которая намного превосходила современные европейские стандарты. Это часто вызывало как восхищение, так и враждебность среди христианских европейцев.
С раннего средневековья до XVI века трансформация Запада разворачивалась через сложную смесь конфликта и сотрудничества с исламской культурой. До конца XI века взгляды латинского Запада на ислам в значительной степени формировались невежеством, религиозной враждебностью и изоляцией. Эти взгляды достигли кульминации в Крестовых походах XII и XIII веков — реакция, рожденная как непониманием, так и религиозным рвением. Однако обширный контакт с исламской культурой во время Крестовых походов начал перекраивать западную мысль.
Исламский вклад в науку
Интеллектуальная вершина средневекового ислама была отмечена беспрецедентной приверженностью научным исследованиям и сохранению и расширению более ранних знаний — как греческих, так и персидских и индийских. Этот золотой век длился с VIII по XIV века, с центрами обучения в Багдаде, Каире, Кордове и др.
Западные ученые часто недооценивали их вклады. В «Наследии ислама» Карра де Во изначально преуменьшает мусульманскую оригинальность, но в конечном итоге признает: «Они сделали алгебру точной наукой, значительно развили ее и заложили основы аналитической геометрии; они, несомненно, были основателями плоской и сферической тригонометрии, которая, строго говоря, не существовала у греков».
Действительно, мусульманские ученые внесли важный вклад в математику, астрономию, медицину, химию и оптику. Аль-Хорезми — перс по происхождению — был основополагающей фигурой в алгебре (от аль-джабр) и представил методы, которые в конечном итоге привели к появлению алгоритмов. Ибн аль-Хайсам, также известный как Альхазен, был пионером в оптике и научном экспериментировании. Аль-Бируни и Аль-Рази были известны своими эмпирическими методами, которые заложили раннюю основу того, что стало современным научным методом.
Научный метод и рационализм
Исламские ученые отстаивали наблюдение, экспериментирование и индуктивное рассуждение задолго до того, как они стали отличительными чертами европейского Просвещения. Аль-Рази (Разес) и Ибн аль-Хайтам использовали эмпирические методы в химии и оптике, в то время как философы, такие как Ибн Хазм и позже Ибн Таймия, критиковали аристотелевскую логику и отдавали предпочтение эмпирическому рассуждению.
Бриффо отметил в «Создании человечества»:
«То, что мы называем наукой, возникло в Европе в результате нового духа исследования... Этот дух и эти методы были принесены в европейский мир арабами [т. е. мусульманами]». Хотя греческое влияние сохранилось, методические наблюдения и эксперименты, которые определили исламскую науку, ознаменовали новую главу в научной мысли.
Гуманизм и философия
Исламская философия сыграла важную роль в формировании западной мысли. Такие ученые, как Аль-Фараби, Авиценна (Ибн Сина) и Аверроэс (Ибн Рушд) представили сложные интерпретации Аристотеля и смешали их с исламской теологией. Эта рационалистическая традиция повлияла на еврейских мыслителей, таких как Маймонид, и более поздних христианских философов, включая Фому Аквинского.
Аквинский, на которого глубоко повлияла мусульманская философия, стремился примирить аристотелевскую логику с христианской доктриной. Такие теологи, как святой Альберт Великий и Роджер Бэкон, также впитывали и передавали исламские идеи в христианскую Европу. Сорокин и преподобный Хаммонд даже показали прямые параллели между работами Аль-Фараби и Аквинского о природе знания.
Принятие Западом аристотелевской логики во многом было опосредовано мусульманскими комментариями. Монтгомери Уотт утверждал, что возобновившееся восхищение Европы классическим наследием отчасти было ответом на исламское господство в науке и философии — попыткой утвердить собственную идентичность путем выборочного возрождения греко-римского прошлого.
Роль ислама в Реформации
Такие личности, как Джон Уиклиф и Мартин Лютер, хотя и не придерживались открыто исламских принципов, косвенно находились под влиянием исламского рационализма. Уиклиф восхищался исламским прагматизмом и считал, что упадок христианства коренится во внутренней неудаче, а не только в силе ислама. Лютер также выступал против церковного авторитаризма, аскетизма и других католических практик. Он признавал этический потенциал мирского успеха, что перекликалось с исламской этикой производительного труда.
Хотя Лютер никогда не признавал исламского влияния, его враги обвиняли его в подражании исламским ценностям, в частности, его позициям по вопросам брака, индивидуальной совести и отвержению священнических посредников.
Научное наследие: Бэкон и Фридрих II
Роджер Бэкон, которого часто называют пионером научного метода, в значительной степени опирался на арабские тексты, особенно на оптику Ибн аль-Хайтама. Часть V Opus Majus почти слово в слово отражает исламские научные труды. Бэкон выступал за изучение арабского языка и изучение мусульманских наук и был заключен в тюрьму за свои неортодоксальные взгляды.
Фридрих II Гогенштауфен, император Священной Римской империи, был поборником исламской науки в Европе. Он поддерживал переводы, основывал университеты (например, Неаполь) и познакомил Запад с мусульманскими медицинскими практиками. Его взаимодействие с султаном Аль-Камилем во время Шестого крестового похода было символом мирного интеллектуального обмена, а не религиозного конфликта.
Математика и астрономия
Исламские математики, такие как Аль-Хорезми, Аль-Кинди, Бану Муса и Насир ад-Дин ат-Туси, значительно расширили теорию чисел, алгебру, тригонометрию и геометрию. Десятичные дроби, алгоритмы, введение нуля и усовершенствованные методы вычислений — все это вытекает из их работы. В частности, Аль-Туси формализовал тригонометрию как независимую дисциплину.
В астрономии мусульмане опирались на Альмагест Птолемея, интегрируя греческие, персидские и индийские знания. Звездный каталог Улугбека был самым значительным со времен античности. Аль-Бируни и другие даже рассматривали гелиоцентрические модели и движение планет, хотя традиционные религиозные и философские мировоззрения не позволяли провести полную научную революцию.
Медицина
Исламская медицина была высокоразвитой, укорененной в синтезе греческих, персидских и индийских традиций. Такие деятели, как Аль-Рази, Авиценна и Ибн ан-Нафис (который описал легочное кровообращение до Уильяма Харви), произвели революцию в диагностике, фармакологии и больничных системах. «Канон врачебной науки» Авиценны оставался основным в Европе до XVIII века.
Больницы в исламском мире были государственными, хорошо оборудованными и инклюзивными. Обучение проходило в мечетях и медресе, связывая медицину с философией и теологией. Термин «хаким» отражал единство мудрости и исцеления — концепцию, центральную для исламской интеллектуальной жизни.
Пока иерархия знания оставалась нетронутой в исламе, а науки (scientia) продолжали культивироваться в лоне мудрости (Sapientia), было принято определенное «ограничение» в физической сфере, чтобы сохранить свободу расширения и реализация в духовной сфере. Стена космоса была сохранена для того, чтобы охранять символическое значение, которое такое замурованное видение космоса представляло для большей части человечества. Подавляющему большинству людей было трудно представить небо как некую раскаленную материю, вращающуюся в пространстве и одновременно с троном Бога. Итак, несмотря на все технические возможности, шаг к ломке традиционного мировоззрения не был сделан, и мусульмане остались довольны развитием и совершенствованием астрономической системы, унаследованной от греков, индейцев и персов, и которая стала полностью интегрированной в исламское мировоззрение.
Медицина
Исламская медицина - один из самых известных и наиболее известных аспектов исламской цивилизации, одна из областей науки, в которой мусульмане преуспели больше всего. До XIX века на Западе изучали мусульманских врачей. На Востоке, несмотря на быстрое распространение западного медицинского образования, исламская медицина продолжает изучаться и практиковаться в незначительных масштабах.
Влияние исламской цивилизации на Запад не было просто преходящей фазой — оно было основополагающим для развития западной науки, философии и рационализма. От сохранения и расширения древних знаний до развития научного метода исламские мыслители сыграли решающую роль в формировании современного мира.
О византийских крепостях в Крыму, Африке и на Востоке. Какое водохранилище стало местом съёмок фильмов «Инферно» Дэна Брауна и «Из России с любовью»? Сколько средств было потрачено на строительство храма Святой Софии.
К счастью, такое чудо, как Храм святой Софии, сохранилось до наших дней, хотя и в несколько изменённом виде.
1. Гражданские постройки
Юстиниан вошёл в историю как строитель на века, оставив за собой наследие, которое стало символом его правления. Самым ярким проектом был грандиозный храм Святой Софии в Константинополе, построенный всего за пять лет. Это не просто крупнейший храм христианского мира, а настоящий инженерный шедевр, поражающий своим размахом. Но Юстиниан не ограничился одним храмом: он строил крепости, акведуки, общественные здания, словно пытаясь превратить империю в архитектурное чудо. Его проекты стали не только доказательством могущества Византии, но и ориентиром для будущих поколений. Давайте взглянем на них подробнее.
Купол храма
Эпоха Юстиниана стала временем архитектурного бума, когда церковное строительство достигло невиданных высот. Всё началось ещё в 380 году, когда христианство утвердилось как официальная религия Римской империи, а строительство церквей стало модным способом выразить веру и продемонстрировать статус. Однако именно при Юстиниане дела пошли по-настоящему масштабно. На передовой были гениальные архитекторы Анфимий Тралльский и Исидор Милетский — настоящие звёзды своего времени. Эти мастера, объединив математический гений с инженерной смелостью, создали храм Святой Софии — инженерный шедевр, который и сегодня впечатляет. Одной из их ключевых инноваций стало использование лёгкого кирпича и арочных конструкций, позволивших строить гигантские купола без лишних колонн. Византийская архитектура словно говорила: «Смотрите, варвары, какие мы можем создавать шедевры!»
Среди знаковых проектов Юстиниановой эпохи выделяются церковь Святого Полиевкта, соборы Сергия и Вакха, базилика Святого Иоанна и, конечно, собор Святой Софии в Константинополе. Эти проекты финансировались не только из казны императора, но и за счёт состоятельных аристократов, которые использовали свои пожертвования как способ повысить статус и добиться признания церкви.
Церковь Святых Сергия и Вакха
Собор Святой Софии стал не просто строительным проектом, а настоящей демонстрацией возможностей эпохи. Построенный всего за пять лет (532–537 годы), он увенчан 32-метровым куполом — инженерным шедевром, символизирующим, по одной из версий, мироздание. Купол, поддерживаемый арками и парусами, создавал иллюзию невесомости и гармонии, которая поражала современников. Такие конструкции были настоящей революцией, позволяя равномерно распределять вес и возводить огромные пространства без лишних колонн.
В эпоху Юстиниана византийские архитекторы стали настоящими новаторами, внедряя революционные инженерные решения. Они разработали систему каркаса, которая позволяла создавать ажурные стены, соединённые в единую композицию. Примером таких стен можно назвать декоративные арочные проёмы в соборе Святой Софии, которые словно парят, несмотря на свою массивность. А чтобы храмы не выглядели тяжеловесными, использовали хитрый трюк — керамические сосуды для облегчения куполов. Эти технологии сделали здания одновременно монументальными и воздушными, словно сами стены стремились к небесам, олицетворяя совершенство.
Этот огромный храм не кажется таким массивным, благодаря своим ажурным стенам.
Строительство храмов в эпоху Юстиниана — это не просто архитектурные проекты, а настоящие финансовые приключения. Например, облицовка собора Святой Софии серебряной фольгой обошлась в колоссальные 40,000 фунтов серебра. Общая стоимость строительства собора достигла 1,3 миллиона солидов — сумма, сопоставимая с бюджетом небольшой страны. Для сравнения: другие проекты того времени стоили в десятки раз меньше! Помимо Софийского собора, важными символами эпохи стали храм Сан-Витале в Равенне (548 год) и Неа-Экклесиа в Иерусалиме. Это была не просто архитектурная революция, а синтез технологических достижений, богословских идей и громадных финансовых вложений, который навсегда изменил облик христианского мира.
Базилика Сан-Витале - важнейший византийский памятник искусства в Западной Европе
Цистерна Базилика, начатая при Константине Великом и завершённая при Юстиниане, стала настоящим инженерным чудом своего времени. Это подземное водохранилище обеспечивало город запасом питьевой воды на случай засухи или осады. Воду доставляли из Белградского леса, находящегося в 19 км к северу от города, через сложную систему водопроводов и акведуков, включая знаменитый акведук Валента. Почему Белградский лес? Потому что его источники были обильны и надёжны даже в засушливые времена.
Цистерна Базилика
Размеры цистерны впечатляют: 145 × 65 м, с ёмкостью 80 000 м³ воды. Её сводчатый потолок держится на 336 колоннах высотой 8 метров, расположенных в 12 рядах. Интересно, что многие колонны взяты из античных храмов, поэтому отличаются сортом мрамора и обработкой. Но самая загадочная деталь — две колонны с головами Медузы Горгоны: одна перевёрнута, другая повернута на бок. Легенда гласит, что это сделано, чтобы лишить её силы обращать людей в камень. Удивительно, но до сих пор неизвестно, из какого храма привезли эти колонны.
По соседству с цистерной находится «Бассейн желаний», ещё одна её любопытная деталь. Это водохранилище стало не только историческим, но и культурным феноменом: его атмосферу можно увидеть в фильмах, таких как «Из России с любовью», и в романах Дэна Брауна. Цистерна также появляется в книгах Виктора Пелевина и Умберто Эко, что делает её настоящим магнитом для любителей мистики и истории.
Одним из самых грандиозных символов величия Юстиниана стала одноимённая колонна, установленная в Константинополе. Эта триумфальная колонна, созданная по приказу императора, была призвана увековечить его военные победы. Колонна поражала своим масштабом и красотой. Прокопий Кесарийский в трактате «О постройках» упоминает её сразу после собора Святой Софии, подчёркивая её значимость.
Реконструкция колонны по Корнелиусу Гурлитту, 1912. Ошибочно показан винтовой фриз как у колонны Траяна.
Колонна возвышалась на ступенчатой пирамиде из семи каменных ступеней, на которых могли сидеть жители города. Она была составлена из огромных монолитов, скреплённых раствором и украшена бронзовыми венками и картинами. На вершине колонны возвышалась статуя Юстиниана на коне. Конь изображён в движении: одна нога поднята, будто готовится ступить на землю, другая — уверенно опирается на камень. Задние ноги напряжены, создавая эффект готовности к следующему шагу.
Император представлен в образе античного героя Ахилла: на нём высокие башмаки, панцирь, шлем с плюмажем, но без оружия. В его руке — шар с крестом, символизирующий власть над миром, достигнутую не войной, а верой. Правая рука протянута на восток, словно приветствуя новый день и подчёркивая силу империи.
Церковь Святых Сергия и Вакха, построенная в 527–529 годах неподалёку от дома, где Юстиниан провёл свои молодые годы, стала настоящей жемчужиной архитектуры. Её неслучайно называют «Малой Софией»: она гармонично сочеталась с более ранней церковью Святых Петра и Павла, которую, к сожалению, стерли с лица земли в XX веке.
Церковь Святых Сергия и Вакха
Особую любовь к этой церкви питало императорское семейство. На многих капителях можно найти инициалы Юстиниана и Феодоры, словно оставленные автографы звёзд своего времени. В 536 году Феодора передала храм монофизитам, а спустя 15 лет здесь нашёл убежище папа римский Вигилий, скрываясь от разъярённой толпы.
Когда иконоборцы объявили войну изображениям святых, мозаики этой церкви попали под горячую руку. Их уничтожили, считая идолопоклонническими, а вместе с ними утратилось и богатое убранство храма. И всё же, несмотря на разрушения, церковь продолжала жить, пережив даже падение Константинополя. В 1506 году она была превращена в мечеть: мозаики закрасили, а здание расширили притвором и медресе.
Сегодня эта церковь — как книга с израненными страницами, но всё же читаемая. Построенная до завершения Святой Софии, она стала важным шагом в развитии купольной архитектуры. Её восьмиугольная структура с центральным куполом была настоящей инновацией, которая задала тон для дальнейших архитектурных решений Византии.
Юстиниан прославился многими другими грандиозными проектами, которые изменили облик Византии и укрепили её позиции как центра христианского мира. Вот несколько значительных достижений:
Базилика Святого Иоанна (Эфес): Построенная на месте предполагаемого захоронения апостола Иоанна, эта церковь поражала своим размахом: форма креста, купола на каждом конце — всё это подчёркивало её величие. Она стала одной из крупнейших церквей своего времени.
Руины Базилики Святого Иоанна
Храм Сан-Витале (Равенна): Завершённый в 548 году, этот великолепный храм — настоящая визитная карточка византийской архитектуры. Его уникальная восьмиугольная структура и мозаики, изображающие Юстиниана и Феодору, до сих пор вызывают восхищение, как пример искусства, которое пережило века.
Аркада ротонды храма Сан-Витале
Неа-Экклесиа (Иерусалим): Эта церковь была построена как символ христианской идентичности Иерусалима, чтобы затмить его языческое и еврейское прошлое. Её масштабы делали её одной из крупнейших в Святой Земле.
Церковь Святой Ирины (Константинополь): Этот ранний купольный храм, возведённый на месте более древнего здания, стал переходным этапом в архитектуре. Он отражает смену от базиликальной формы к купольной системе, характерной для эпохи Юстиниана.
Церковь Святой Ирины
Юстиниан уделял большое внимание развитию городской инфраструктуры. Он восстанавливал и расширял системы водоснабжения, строил акведуки, мосты и водохранилища. В Константинополе, например, система водоснабжения была значительно улучшена.
В Константинополе Юстиниан не только перестроил части Большого дворца, добавив залы для торжеств и приёмов, но и построил новые резиденции для высокопоставленных чиновников и духовенства. Эти архитектурные достижения служили символами не только величия империи, но и её христианской идентичности.
2. Господь, защити нас от варваров! Фортификация во времена Юстиниана
В VI веке строительство крепостей и стен стало своеобразным хобби Юстиниана — правда, вынужденным. Варвары и персы стучались в двери империи с таким энтузиазмом, что без новых укреплений можно было остаться без этих самых дверей. Император Юстиниан принялся за дело с рвением настоящего архитектора, вдохновлённого наследием своих предшественников. И ведь не зря — каждое укрепление было словно визитка: «Здесь был Юстиниан».
Самым грандиозным «бетонным чудом» стали фракийские Длинные стены — 58 километров оборонительной мощи, простирающиеся от Чёрного до Мраморного моря. И хотя в школьных учебниках их авторство часто приписывают Анастасию I, Юстиниан подошёл к вопросу как настоящий перфекционист: добавил башни и усилил укрепления. Я думаю, что если бы наши современники долго смотрели на эти стены, они бы услышали тихий шепот, который словно говорил: «Не стоит задаваться вопросом, сколько камней пошло на строительство, просто наслаждайтесь прекрасным видом».
Стены и башни Никополя
Аналогичная каменная магия происходила вдоль Дунайского лимеса. Городам с яркими именами — Сердика, Наиссус, Пауталия, Траянополис и Августа-Траяна — подарили не просто обновлённые стены, а полноценный апгрейд. Защита была улучшена, а в новых населенных городах крепостях со временем возобновилась активная торговля. Эти города превратились в мини-хабы своей эпохи, где война и торговля шли рука об руку.
Руины амфитеатра в Сердике
В игре «Защити свою империю» Юстиниан мог рассчитывать на успех благодаря своим крепостям. Историк Прокопий Кесарийский утверждает, что император построил или восстановил более 600 укреплений. Это были не просто стены для галочки: от массивных городских барьеров до уютных крепостей, где крестьяне могли спрятаться вместе с коровами и курицами. Археологические находки показывают, что византийские инженеры мастерски подстраивались под природу. Стены как будто обнимали долины или извивались ломаной линией, как змеи, создавая дополнительные укрытия для засад. Такая тактика превращала горы и реки в лучших союзников против врагов.
Но крепости — это не только про войну. Они были маленькими вселенными, где кипела жизнь: пахали землю, ковали подковы, играли свадьбы. Внутри находили сельхозинструменты, храмы и захоронения. Эти укрепления становились своеобразными автономными городами, где жизнь продолжалась несмотря на осады. Такие места, как Сердика и Пауталия, не просто защищали людей, но и превращались в центры повседневной жизни. Ремесленники трудились, дети гоняли мяч, а крестьяне растили капусту под защитой мощных стен.
Руины городской крепости на холме Гиссарлык
Использование рельефа в строительстве крепостей было не просто хитростью, а настоящим искусством. Размещённые на высотах до 1500 метров, такие крепости предлагали шикарный стратегический обзор — врагам приходилось карабкаться вверх, словно на горную экскурсию, только без гида и сувениров. Эти неприступные бастионы превращали атаки противников в изнурительный марафон.
Но высокогорные виды имели свою цену. Жителям приходилось забыть о привычных полях и заняться животноводством, благо овцы и козы с радостью кушали траву с пастбищ на склонах. А вместо привычной вспашки земли люди осваивали горнодобычу: местные горы щедро делились железной рудой и медью. Эти ресурсы поддерживали не только быт, но и оборонительную мощь крепостей, превращая каждую из них в небольшую автономную экономическую зону, где жизнь продолжалась вопреки всем вызовам.
Балканы были не просто важным регионом для Византии — это была настоящая дверь в Европу, которую Юстиниан хотел запереть на все замки. Через Балканы проходили важнейшие торговые пути и военные маршруты, превращая этот регион в стратегическое сердце империи. Юстиниан, как истинный реформатор, решил превратить Балканы в бастион. Он перестроил стены Диррахия — родного города Анастасия (интересно, местные гордились этим фактом?), основал новый город Юстинианополь с тройным кольцом укреплений и укрепил Коринфский перешеек, защитив Пелопоннес от всех, кроме особо настойчивых туристов.
Мозаики базилики VI века в амфитеатре Диррахия.
Однако не всё было гладко. Отсутствие системного подхода к обороне и нехватка постоянных гарнизонов стали ахиллесовой пятой этой амбициозной стратегии. Зачем ставить солдат в крепости, если их можно было бы распределить более эффективно? Содержание армии было слишком дорогим удовольствием, а количество воинов оставляло желать лучшего. В итоге крепости часто превращались в декоративные символы имперской власти, которые, увы, не могли остановить набеги славян и гуннов.
3. Оборона на востоке
Варвары – дело одно. Совсем другое дело – восточные границы цивилизованного и вечно враждующего Ирана. Когда Византия унаследовала от Римской империи оборонительную систему limes Orientalis, это было похоже на передачу драгоценного семейного реликта. Эта сеть укреплений состояла из фортов, наблюдательных пунктов и стен, которые защищали границы и следили за передвижением. Она включала Армянский (limes Armenicus) и Аравийский (limes Arabicus) лимесы, которые защищали восточные границы от врагов и обеспечивали безопасность торговых путей — так называемых «международных трасс» того времени.
На севере строили крепости по строгой гипподамовой системе: прямые улицы, ровные кварталы, всё аккуратно и строго. Такая планировка не только упрощала строительство, но и позволяла быстро организовать оборону на новых территориях. Южные укрепления, напротив, были словно дизайнерские проекты: их адаптировали под рельеф и использовали старые набатейские поселения. Зато выглядели они уникально, хоть и требовали больше времени и усилий.
Ключевую роль в этой системе играла дорога Strata Diocletiana — своего рода византийская "автомагистраль". Она связывала форты, обеспечивала быструю переброску войск и снабжение гарнизонов. С помощью этой дороги армия могла оперативно реагировать на угрозы, что делало её важнейшим элементом обороны.
Торговые пути Ближнего Востока
Среди самых известных укреплений были Сура, Орес и Пальмира. Сура контролировала Евфрат, словно шлагбаум на важнейшем водном пути. Орес отслеживал движения кочевых племён в пустынных районах, а Пальмира, словно оживлённый торговый центр, соединяла Восток и Запад, оставаясь ключевым звеном в оборонительной стратегии. Каждое из этих мест было не просто укреплением, а важной частью византийской "системы безопасности".
Со временем стратегия размещения крепостей претерпела любопытные изменения. Если раньше форты стояли там, где можно было перехватить персов на их пути к границам, то позже всё внимание переключилось на Евфрат. Река стала своеобразным "природным барьером" — и, надо сказать, весьма успешным.
Стена Диоклетиана, Пальмира.
В III веке, когда персидская угроза заиграла новыми красками, крепости строили в темпе "лишь бы успеть". Качество, как вы догадались, оставляло желать лучшего. А вот в IV веке всё изменилось: Римская империя решила, что защита в стиле "статичных стен" уже не работает. В игру вступили мобильные войска и арабские союзники-федераты. Эти федераты — настоящие профи по местности и мобильности — не просто заключали договоры с империей, но и обеспечивали помощь в борьбе с кочевниками. Так что, если на горизонте появлялись проблемы, федераты уже были там, чтобы их решать.
К эпохе Юстиниана, в 529 году, управление восточными границами — лимесом — делили между двумя военными магистрами: Армении и Аравии. Какие у них были обязанности? Организовать оборону, мобилизовать войска, следить за гарнизонами и координировать всё это дело. Разделение, конечно, помогало лучше справляться с задачами, но не без конфликтов: стратегий на всех магистров явно не хватало. В итоге армия становилась мобильной, а форты из постоянных крепостей превращались в базы для стремительных операций.
Юстиниан был мастером строить не только стены, но и истории вокруг них. Среди его знаковых проектов — крепости Каср аль-Азрак в Иордании, узловая точка для караванов; Дейр эль-Кахф в Сирии, идеальный наблюдательный пункт для пустынных земель; и Каср аль-Халлабат, служивший восточным щитом Иордании. Эти форты были не просто защитными сооружениями, а отражением новой концепции: компактные квадрибургиумы размером 70×70 метров, словно военные кубики Рубика, которые можно было быстро перестроить под нужды армии.
Руины крепости Каср аль-Азрак
Но настоящей звездой стал проект крепости Дара, начатый в 506 году, несмотря на запрет Персии строить укрепления (восхищение соседей тоже дорого стоит). Эта крепость включала широкий ров, двойные стены и башни с интервалом 50 метров. Дара стала несокрушимой преградой для персов и символом амбиций Юстиниана.
Ещё один шедевр — Ресафа. С её стенами длиной 1,8 км и 50 башнями разных форм (прямоугольных, круглых, многоугольных) она была не просто крепостью, но и священным центром, где поклонялись святому Сергию — покровителю воинов. Паломники стекались сюда, а местные жители могли гордиться, что их город защищён не только камнями, но и святой силой.
Сергиополь или Ресафа. Руины.
И, конечно, Зенобия (Халабийе) на берегу Евфрата — архитектурный феномен. Стены толщиной 3,25 м из гипсовых блоков могли выдержать почти всё, а трёхэтажный преторий был идеалом фортификационного искусства. Эта крепость не только стояла на страже региона, но и контролировала торговые пути, связывая Восток и Запад.
А чтобы Евфрат не топил всё подряд, Юстиниан приказал построить волнорезы — массивные каменные барьеры, которые укрощали реку. По словам Прокопия, эти сооружения были как точки спасения для поселений вдоль берега, предотвращая наводнения и разрушения. Вода успокоилась, в отличие от внешнеполитической ситуации.
4. Фортификации Византии в Причерноморье
В эпоху Юстиниана Великого византийская администрация активно укрепляла свои позиции в Северном Причерноморье, превращая регион в стратегический форпост империи. Крым, Керченский и Таманский полуострова стали ареной масштабного строительства: восстанавливали укрепления Херсона (нынешнего Севастополя) и Боспора (современной Керчи), превращая их в неприступные бастионы. На Южном берегу Крыма, словно жемчужины в ожерелье, возвышались приморские крепости. Они контролировали морские пути и обеспечивали надёжную защиту от кочевников, которые не были в восторге от византийских построек.
Эски-Кермен
К концу VI века в Горной Таврике (горной части Крыма, включающей Южный берег и внутренние горные районы) появилась оборонительная система, известная как «limes Tauricus», которая напоминала продуманный пазл. Вместо скучных сплошных линий укреплений строились отдельные форты, связанные друг с другом визуально и стратегически. Это позволило Византии эффективно контролировать территорию, быстро реагировать на угрозы и не распылять ресурсы. Система включала три типа сооружений:
Во-первых, "Длинные стены" — они перекрывали горные долины, создавая барьеры, которые направляли кочевников к узким проходам. Там они словно сами забредали в ловушку, где их ждала хорошо подготовленная засада. Такие стены замедляли врага, давая византийским войскам драгоценное время для обороны или контратаки.
Во-вторых, малые дозорные крепости (бурги) вроде Баклы, Сюйреня и Сиваг-Кермена располагались на высотах или у ключевых проходов. Оттуда сторожевые наблюдали за движением врагов, а систему оповещения можно было назвать средневековой "смс-сетью": сигналы подавались с помощью огней, дыма или гонцов и доходили до Херсонеса за считанные часы.
Руины Сюйреньской крепости
И наконец, опорные крепости-фрурионы, такие как Эски-Кермен, Дорос (Мангуп-Кале) и Чуфут-Кале (Кырк-Ор), служили настоящими спасительными оазисами. В случае нападения здесь могли укрыться не только военные, но и мирное население, превращая фрурионы в мини-городки, где жизнь продолжалась даже во время осады.
5. Византийские крепости в Африки
После того как Византия победоносно завершила Вандальскую войну (533–534 годы), ей удалось вернуть контроль над провинциями римской Африки, за исключением Мавретании Тингитанской (территория современного северного Марокко). Прокопий Кесарийский утверждал, что вандалы разрушили римские укрепления, но археологические данные с ним не согласны: скорее всего, сооружения просто постепенно обветшали из-за отсутствия должного ухода. Однако Юстиниан не собирался мириться с разрухой: он инициировал масштабное строительство, оставив множество памятных надписей, которые можно назвать своеобразными "визитками" его эпохи.
Строительные работы начались под руководством Велизария — выдающегося полководца, который не только блестяще завершил Вандальскую войну, но и заложил основу для восстановления региона. После него дело продолжил губернатор Африки Соломон (539–544 годы), ставший своеобразным "менеджером проекта". Для финансирования этих амбициозных строек он использовал трофеи, захваченные у вандалов, включая золото, украшения и даже оружие. В Северной Африке крепости строились практически с нуля, что объясняет отсутствие слоёв реконструкции в археологических раскопках. Этот регион стал ареной настоящей строительной революции, когда вместо устаревших укреплений возводились современные по тем меркам форты, готовые к отражению любых угроз.
Триумфальная арка Траяна в Тимгаде
Изначально предполагалось, что крепости образовывали защитные рубежи, отделявшие крупные города, такие как Карфаген (да, это тот самый Карфаген, который римляне сначала стерли с лица земли в 146 году до нашей эры, а потом восстановили как римскую колонию), от местного берберского населения. Однако современные исследования показывают, что фортификационные сооружения чаще располагались поблизости от городов и источников воды. Такой выбор местоположения обеспечивал более быструю реакцию войск на угрозы, а также удобство снабжения гарнизонов. В некоторых случаях крепости строили на фундаментах старых римских укреплений, что позволяло сэкономить ресурсы и время.
Крепости Северной Африки VI века можно разделить на три основные категории:
Малые форты: занимали площадь менее 1 гектара. Например, Тимгад — древнеримский город в современной Алжирии, который знаменит своей идеально сохранившейся городской планировкой. Такие форты служили наблюдательными пунктами и оперативными базами для небольших гарнизонов.
Средние форты: площадью от 5 до 9 гектаров, как в Багаи, религиозном и административном центре в Северной Африке, также расположенном в Алжире. Эти форты часто включали внутренние укрепления, которые обеспечивали двойную линию обороны в случае нападения.
Крупные городские стены: охватывали десятки гектаров, но защищали меньшую территорию, чем их римские предшественники. Это было связано с тем, что византийцы делали ставку на более компактные и стратегически важные участки, которые было легче защищать. Например, Суфетула — город, разделённый новыми стенами на несколько меньших секций. Такое деление превращало каждую секцию в независимый оборонительный узел, способный выдержать нападение, даже если остальные части города были под угрозой. Этот подход также помогал ограничивать разрушения и упрощал управление обороной и снабжением. Византийцы использовали эти нововведения, чтобы максимально эффективно распределять свои ресурсы.
Фортификационная деятельность в Северной Африке в эпоху Юстиниана была словно попытка вернуть старую римскую роскошь, но с ограниченным бюджетом. Эти новые и восстановленные укрепления сочетали в себе прагматизм и стратегию. Простая архитектура? Возможно. Но именно она обеспечивала защиту ключевых регионов, превращая форты в базы для мобильных войск и местные центры религиозной жизни. Пусть их конструкция и уступала сложным укреплениям других регионов империи, но они были настоящими оплотами, которые, как хорошие друзья, всегда оказывались кстати в трудный момент.
